Шевалье Де Морнак

Жозеф Марметт

Шевалье Де Морнак

ШЕВАЛЬЕ ДЕ МОРНАК Хроника Новой Франции. 1664 Жозеф Марметт Монреаль Типография «L’Opinion Publique» № 319, улица Сент-Антуан 1873

Посвящается Эльзеару Жерену Литератору, депутату Законодательного собрания.

Вам известна, дорогой друг, двойственная личность, скрывающаяся под именем шевалье де Морнака; и оба человека, послужившие прототипами моего героя, дороги вам, как и мне. Поэтому я не могу поступить лучше, чем посвятить вам эту книгу, которая, повествуя о великих деяниях минувшей эпохи, притязает изобразить в одном лице два самых восхитительно гасконских характера нашего времени. Если мне это хоть сколько-нибудь удалось, будет польщено не только законное самолюбие автора, но и моя дружеская привязанность будет счастлива оттого, что все мы трое ещё живее запечатлеемся в вашей доброй памяти.

ЖОЗЕФ МАРМЕТТ.

ШЕВАЛЬЕ ДЕ МОРНАК

Жозеф Марметт

Введение

Около 1664 года Новая Франция только что пережила и всё ещё переживала один из самых мучительных и критических периодов своей истории. Возгордившись и почувствовав себя всесильными благодаря успехам своих войск, которые двенадцатью годами ранее уничтожили великий гуронский народ, ирокезы безраздельно господствовали на территории Канады. В то время как воины пяти ирокезских племён держали в блокаде Монреаль, Труа-Ривьер и Квебек — города, представлявшие собой тогда всего лишь небольшие поселения, плохо защищённые частоколами, — их шайки грабителей убивали земледельцев, живших обособленно в сельской местности.

Французские колонисты не только не помышляли о нападении, но и защищались с большим трудом. Столь сильны были уныние и всеобщий ужас, что переселенцы поговаривали о том, чтобы покинуть эту проклятую страну и вернуться во Францию.

Положение и в самом деле казалось безнадёжным.

Предоставленная самой себе Компанией ста пайщиков, которая помышляла лишь о торговле пушниной, ослабленная разногласиями между губернаторами и церковной властью в Верховном совете Квебека, молодая колония к тому же заселялась настолько медленно, что не могла выставить достаточно защитников для противостояния ирокезам. Чтобы противостоять им, потребовался бы довольно значительный воинский отряд, а в Канаде едва ли насчитывалась сотня солдат, разбросанных по различным постам. Губернаторы и иезуиты уже давно громогласно взывали о помощи. Но их мольбы безрезультатно затихали по ту сторону океана.

На первый взгляд такое безразличие метрополии должно казаться непростительным; но стоит перенестись на другой берег Атлантики и бросить взгляд на бурные события, потрясавшие тогда Французское королевство, как эта апатия становится понятной. Смерть кардинала Ришельё, последовавшая в 1642 году и вскоре сопровождавшаяся смертью Людовика XIII, гражданские беспорядки, которыми ознаменовалось регентство Анны Австрийской, смуты Фронды, битва, бушевавшая у ворот Парижа, смятение, охватившее всё королевство, — весь этот грохот оружия и раздоров, наполнявший Францию, без труда заглушал слабые голоса немногих, кто выступал в защиту Канады. Если частные лица, окружённые гражданской войной, не думали о Новой Франции, то как мог Мазарини, против которого прежде всего и были направлены действия мятежников, заниматься молодой колонией, затерянной за морями? Этому министру и без того стоило слишком больших усилий удержаться между буйством парламента и притязаниями великого Конде вплоть до 1653 года. Затем он оказался всецело поглощён заботами о продолжении войны против испанцев, которыми командовал недовольный Конде. В битве при Дюнах, данной Тюренном испанцам близ Дюнкерка, окончательная победа осталась за французскими и английскими войсками, объединившимися против Испании, у которой тотчас отняли Дюнкерк и передали его англичанам согласно предварительным соглашениям между Кромвелем и Мазарини. Когда война таким образом благополучно завершилась, кардинал, как достойный ученик Ришельё, счёл лучшим средством обеспечить прочность мира женитьбу Людовика XIV на испанской инфанте Марии-Терезии. Переговоры, которые ему пришлось ради этого начать и успешно довести до конца, на несколько месяцев предшествовали союзу французского короля с инфантой. Этот дипломатический брак был заключён в 1660 году. Когда в следующем году Мазарини умер, Людовик XIV тотчас твёрдой рукой взял скипетр, исполненный решимости править самостоятельно, поддерживать внутреннее спокойствие и умножать благосостояние королевства, одновременно заставляя уважать его за пределами страны и расширяя его владения. Мазарини, который слишком заботился о наполнении собственной казны — к моменту смерти он обладал почти двумястами миллионами, — оставил финансы в плачевном состоянии; но благодаря мудрому и энергичному управлению Кольбера государственная казна наполнилась так быстро, что уже в 1663 году Людовик XIV смог выкупить Дюнкерк у англичан и поспешил укрепить его. Тот же Кольбер, столь сведущий во внутреннем управлении, знал также обо всех выгодах, которых можно было ожидать от колоний. Разительным примером служила Испания, которая уже более столетия вела войну против всей Европы благодаря огромным богатствам, извлекаемым из Америки неблагодарной приёмной родиной Колумба. Поэтому Новая Франция сразу привлекла внимание Кольбера, который, видя, как она хиреет в руках Компании ста пайщиков, поспешил поставить колонию под более непосредственный контроль королевской власти. Королевским эдиктом 1664 года Канада была передана Вест-Индской компании. В то же время Людовик XIV назначил маркиза де Траси вице-королём всех французских владений в Америке, господина де Курселя

— губернатором Канады, а господина Талона — интендантом. Выбор был в высшей степени удачным. Требовалось не что иное, как объединение этих трёх талантливых и энергичных людей, чтобы остановить колонию на краю гибели и поднять её искусным и могучим усилием.

Для содействия замыслам этих просвещённых людей в их распоряжение был предоставлен полк Кариньян, состоявший из двадцати четырёх рот. На небольшую флотилию, принявшую войска, погрузили также множество семей земледельцев и ремесленников, везших с собой волов, овец и первых лошадей, которых довелось увидеть в Канаде.1 Солдаты, торговцы и колонисты, вместе взятые, составляли более двух тысяч душ, то есть население почти столь же многочисленное, как уже проживавшее в Новой Франции.

Однако вся эта помощь прибыла в Квебек лишь в 1665 году. Колония была спасена.

Однако я не ставлю своей целью подробно останавливаться на периоде подъёма, которому предстояло сменить столь продолжительный упадок. Хотя мне надлежит обозначить это счастливое возрождение в развязке действия моего произведения, на следующих страницах я прежде всего хотел описать опасности, тревоги, ужасы и драмы, которыми был отмечен каждый день отважных первопроходцев, наших замечательных предков. Я хочу изобразить эту жизнь среди тревог, засад

1 Однако колонисты Новой Франции в знак признательности господину де Монманьи подарили этому губернатору лошадь задолго до того времени. и жестокой борьбы, которой была полна героическая эпоха, предшествовавшая прибытию полка Кариньян; страхи горожан, непрестанные опасности, угрожавшие колонисту, жившему в одиночестве среди сельской местности и нередко находившемуся вне досягаемости всякой помощи; затем, рядом с этим существованием, усеянным ужасами, но всё же делавшимся сносным благодаря некоторым благам цивилизации, нравы, или, вернее, варварские обычаи ирокезских племён; изнурительные принудительные переходы их военнопленных; бедствия и рассеяние гуронского народа; пытки пленников, их страдания в ирокезских селениях; долгие бессонные ночи под закопчёнными вигвамами, изощрённую жестокость победителей по отношению к своим пленникам, индейцам или белым; замечательное мужество последних посреди страданий и неслыханных мучений; наконец, стоическое шествие цивилизации навстречу отчаянно сопротивляющемуся варварству; а чтобы смягчить мрачные краски подобной картины, — беззаботную галльскую весёлость в сопровождении чистой любви, нежнейшего цветка французского рыцарства, чьё благоухание столь же проникновенно и благотворно, как образ Беатриче, который Данте уносит в своей душе, чтобы легче вынести зрелище ужасов ада.

ГЛАВА I. ПРИБЫТИЕ

Солнце, сияя во всём блеске, поднималось над поросшим лесом гребнем утёсов Пуэнт-Леви. Его огненные лучи пронзали влажную пелену испарений, спадавшую с плеч исполинской скалы Стадаконы и касавшуюся своими ватными бахромками вод великой реки, ещё дремавшей у подножия города Шамплена. Колеблемый утренним ветерком туман начинал рассеиваться в воздухе, где его клочья исчезали вместе с последними тенями ночи. Это было утро 18 сентября от Рождества Христова 1664 года, обещавшее маленькому городу Квебеку столь лучезарный день. Там, вдали, между оконечностью Пуэнт-Леви и извилистым берегом прекрасного Орлеанского острова, чья листва уже покраснела от осени, три белых паруса судна словно парили в воздухе. Последние клочья тумана, ещё игриво катившиеся по гребням мелких волн, которые лёгкий северо-восточный ветер начинал поднимать на реке, окутывали корпус судна, и лишь его паруса, постепенно приближавшиеся к городу, были видны, подобно парусам корабля-призрака. Вскоре победоносные солнечные лучи смели перед собой остатки тумана, исчезнувшие в одно мгновение, словно отставшие солдаты арьергарда разбитой армии под последним залпом картечи победителей. Тогда трёхмачтовое судно показалось целиком, его паруса кокетливо склонились к левому борту, а перед самым форштевнем весело плясали буруны белой пены, ибо ветер со стороны открытой реки крепчал. Между тем в эту минуту мэтр Жак Буадон, единственный содержатель гостиницы в Квебеке, отворял ставни своей гостиницы, стоявшей на улице Нотр-Дам, близ большой площади в Верхнем городе.2 Красная шерстяная шапочка трактирщика была лихо сдвинута на его добродушную толстую багровую физиономию, завязки его верхних штанов спускались до колен, описывая четверть окружности над почтенной округлостью живота, а утренний ветер играл в расстёгнутом вороте его рубахи из простого бретонского полотна и обдавал свежим дыханием жирные складки коренастой шеи хозяина. Те, кто читал «Франсуа де Бьенвиля», без сомнения, помнят, что прославленный Жан Буадон был сыном первого квебекского трактирщика, Жака Буадона, которого мы сегодня выводим на сцену. 3

Хотя Жак, первый носитель этого имени в Канаде, и был честолюбив, в нём не было той жажды наживы, что столь пагубно сказалась на его негодном сыне. Толстяк

2 Улица Нотр-Дам впоследствии получила имя господина де Бюада, графа де Фронтенака, когда этот дворянин стал губернатором Канады.

3 Среди сохранившихся официальных актов Совета, учреждённого в Квебеке господином д’Айбу и в соответствии с королевским постановлением от 5 марта 1648 года, имеется акт от 19 сентября того же года, которым Жак Буадон назначается трактирщиком с исключительным правом заниматься этим делом. «Он поселится, — говорится там, — на большой площади, близ церкви, чтобы все могли приходить к нему погреться… Он не должен оставлять у себя никого во время торжественной мессы, проповеди, катехизиса и вечерни». Этот акт подписан господином д’Айбу, губернатором, отцом Ж. Лалеманом и господами де Шавиньи, Годфруа и Жиффаром. папаша Буадон был славным человеком, любившим посмеяться в подходящий час и опрокинуть стаканчик в любой. В последнем отношении мэтр Жан, его сын, должен был на него походить. Буадон-отец немного любил деньги, но не из низменного почтения к металлу, а скорее ради телесных удовольствий, которые тот доставляет. Если он несколько заискивал перед посетителями, то потому, что, наливая им щедро и часто, думал о том, насколько разнообразнее от этого становится меню его трёх обильных ежедневных трапез и как заметно хорошее угощение смягчает к тому же несколько суровый нрав Перпетю, его достойной супруги. Когда он заканчивал открывать последнюю ставню, до него донёсся радостный звон кастрюль, которыми орудовала внутри его доблестная половина. Одна мысль о великолепной яичнице с байоннской ветчиной, которая скоро ожидала его, вся дымящаяся и золотистая, на столе за завтраком, заставила его улыбнуться; и, чувствуя, что ноги затекли ото сна, он засунул обе руки в глубокие карманы своих верхних штанов и сделал несколько шагов по улице, чтобы размяться и нагулять аппетит. Так он и шёл, минуя большую церковь и блаженно покачиваясь, к дому монсеньора де Лаваля,4 когда из его груди вырвался возглас радостного удивления.

4 В 1664 году монсеньор де Лаваль проживал в доме, построенном там, где ныне находится дом церковного управления кафедрального собора, рядом с приходским домом Верхнего города. Однако на плане Квебека, составленном в 1660 году под названием «Vray plan du haut et bas de Québec. Comme il est en l'an 1660», мы видим, повторяю, что первоначально монсеньор де Лаваль занимал дом госпожи де ла Пельтри близ монастыря урсулинок. Его взгляд только что упал на рейд, который тогда прекрасно просматривался из Верхнего города, поскольку нагромождение домов, ныне возвышающихся напротив нового почтамта, в те далёкие времена не заслоняло вида, а на месте, где примерно двадцать пять лет спустя предстояло появиться первому епископскому дворцу, стоял только один дом, принадлежавший генеральному прокурору господину Рюэтту д’Отёю.5 Полюбовавшись мгновение, он резко повернулся и пустился бежать или, вернее сказать, катиться к своему жилищу. Он прибегает домой совершенно запыхавшимся и кричит, отворяя дверь гостиницы:

— Перпетю! Перпетю!

— Ну, что случилось? — спросила госпожа Буадон, разбивавшая в эту минуту свежее яйцо, желток которого, растекаясь по сковороде между розовыми ломтиками ветчины, посыпанными веточками петрушки, походил на маленькое озеро, чьи золотые волны омывали волны кораллового и изумрудного цвета. Буадон почувствовал, как у него потекли слюнки.

— Вкусно! — сказал он, подмигивая. — Только вместо одной яичницы нужно приготовить не меньше десяти. Госпожа Буадон повернулась всем телом, уперевшись правым бедром и вооружив кулак огромной ложкой, и резко возразила:

— Как! Ты с ума сошёл, старый обжора? Десять яичниц тебе на завтрак!

5 На этом участке теперь построены здания нашего провинциального парламента. — Нет, нет, Бетти, — произнёс Буадон, проводя своей огромной рукой под костлявым острым подбородком длинной и сухощавой жены. — Дело в том, видишь ли… (он задыхался) я только что увидел судно из-за моря… оно на всех парусах входит в гавань… Через четверть часа оно бросит якорь… Я бегу в Нижний город… и на лодке папаши Жерома Тибо… отправлюсь на борт посмотреть, нет ли там людей… которые остановятся у нас, — в чём я нисколько не сомневаюсь. Ну! Живо мой камзол, Пэтю, мой камзол!

— Ну хорошо! Дай же мне время его принести. Он наверху, в ногах кровати. На своих двух длинных ногах Перпетю в мгновение ока взбежала по лестнице и столь же быстро спустилась.

— Ну! Отлично! — сказал трактирщик и не без труда надел свою одежду. — Приготовь с десяток хороших яичниц. Сейчас только шесть часов. Надеюсь, до восьми я вернусь с путешественниками. И ещё налей большой кувшин испанского вина из маленького синего бочонка, знаешь, того, что стоит в глубине. Оно самое лучшее. И Буадон вышел, семеня ногами.

— Смотри-ка, он забыл свою шляпу и ушёл с красной шапочкой на голове. Эти мужчины! Все они немного сумасшедшие! Жак, Жак! — позвала она, высунувшись в приоткрытую дверь. Но муж её не слышал и бежал настолько быстро, насколько позволяли его короткие толстые ноги, к улице, спускавшейся к Складу.6

6 Так тогда назывался спуск Ламонтань. Господин аббат Лавердьер, учёный комментатор всем известного прекрасного издания сочинений Шамплена, утверждает, что спуск Ламонтань получил своё название от Тем временем судно с высокой кормой и сильно выпуклыми бортами бросило якорь перед городом. Матросы, сидя на реях, убирали последний парус. На палубе всё пришло в движение. Капитан отдавал распоряжения спустить на воду две шлюпки; матросы тянули канаты. Слышались скрип блоков, свист боцманской дудки и ругательства, долетавшие с мачт. Несколько пассажиров, стоявших на корме, с любопытством разглядывали семьдесят домов,7 разбросанных в Нижнем городе и на квебекских высотах, а также высокие дикие берега вокруг города, чьи покрытые лесом вершины тёмными зубцами резко вырисовывались на горизонте, розовевшем в лучах восходящего солнца. Среди переселенцев, покинувших таким образом прекрасную Францию, чтобы принести молодой колонии свою долю пота и крови, один особенно выделялся приятной внешностью и представительным видом. Было видно, что это дворянин. И всё же его костюм носил следы то ли тягот путешествия, то ли, пожалуй, — и я склоняюсь к последнему предположению, — слишком долгого трения

человека, носившего эту фамилию и жившего где-то вдоль спуска. Всем известно, что Склад находился там, где ныне возвышается церковь Нижнего города, и что это было первое здание, построенное в Квебеке во времена Шамплена. С тех пор как были написаны эти строки, наш дорогой аббат Лавердьер умер, унеся с собой в могилу разгадки множества исторических вопросов, известных ему одному, и оставив всеобщее сожаление у тех, кто в Канаде занимается извлечением воспоминаний о нашей истории из праха прошлого.

7 Таково было тогда число жилых домов в Квебеке. См. «Историю Канады» господина Ферлана, том II, страницу 87 (примечание). крыла времени. Хотя серая фетровая шляпа была лихо сдвинута на левое ухо, она, очевидно, успела немало повидать и перенести немало бурь с тех пор, как вышла из рук некоего шляпника из Кодбека. Её широкие поля слегка обвисли, а первоначальный серый цвет заметно отдавал бледной желтизной.

Короткий камзол, нечто вроде очень короткого жилета из красного сукна, отделанного несколько потускневшими золотыми галунами, облегал его плечи, поверх которых ниспадал широкий дорожный плащ из сукна мускусного цвета, приподнятый сзади ножнами шпаги, висевшей у левого бедра на перевязи, ещё довольно богато расшитой серебром.

Между полами этого плаща виднелись сначала верхние штаны алого цвета, должно быть, ещё несколько месяцев назад яркого, но теперь склонявшегося к фиолетовому оттенку, затем пышные складки рубахи, которые малая длина камзола позволяла свободно видеть над верхними штанами, ибо того требовала тогдашняя мода.

Наконец, ноги его, маленькие, как у всякого человека хорошего происхождения, были обуты в тяжёлые дорожные сапоги с серебряными шпорами, отогнутые и обмякшие раструбы которых расширялись выше колен.

Несмотря на довольно потрёпанный костюм, наш дворянин имел приятный и гордый вид.

Он был высок ростом, темноволос, а его продолговатое, но тонкое лицо выдавало двадцать восемь лет. Под сильно орлиным носом верхняя губа скрывалась под чёрными усами, концы которых, заботливо завитые, кокетливо извивались у уголков твёрдого насмешливого рта, тогда как бородка-эспаньолка спиралью закручивалась на выступающем подбородке, форма которого обещала весёлый аппетит.

При дворе молодого короля мода носить бороду начинала проходить, но военные люди всё ещё сохраняли те прекрасные усы времён Ришельё, которые придавали такой удалой вид и так нравились женщинам.

— Кап-де-дью! — вдруг воскликнул он (ибо сьер Робер дю Портай, шевалье де Морнак, был истинным сыном Гаскони), — какой прекрасный мыс!

И его чёрный умный глаз поднялся к мысу Диамант и заскользил по нему.

— Но сан-дью! Какой жалкий городишко эта столица, куда мы прибыли ухаживать за госпожой Фортуной!

Он говорил это с тем дьявольским гасконским выговором, которому нет подобного и который мы отнюдь не станем пытаться воспроизвести в нашем повествовании.

Затем, опустив взгляд к воде.

— О! Однако, капитан, скажите-ка, что это за толстяк в красной шапочке, который один занимает всю корму приближающейся шлюпки?

— Должно быть, это наш весёлый трактирщик, приятель Жак Буадон, — ответил капитан, перегибаясь через фальшборт, чтобы получше рассмотреть людей в указанной лодке.

— Тот, кто держит единственную гостиницу в Квебеке?

— Именно, и, как я вам уже говорил, вам придётся остановиться у него.

Лодка папаши Жерома Тибо подходила вдоль судна, и над выпуклым животом, который при каждом покачивании лодки тяжело колыхался у трактирщика на коленях, появилось его сияющее улыбкой лицо.

— Мор-дью! Славная рожа, — хихикнул гасконец. — Будь в оправе моего перстня столько рубинов, сколько их у этого молодца на носу, я мог бы заново отстроить замок Морнак, бедный родовой особняк, в развалинах которого мирно вьют гнёзда ласточки. О! Кадедис! Какая отменная бутыль для вина из этого широкого брюха! В эту минуту оклики, доносившиеся со всех концов судна, показали гасконцу, насколько трактирщик популярен среди матросов.

— Эй! Здравствуй, папаша Буадон. Как поживаешь, старый кашалот? А госпожа Пэтю всё так же цветёт? По- прежнему пьёшь не разбавляя, толстая губка? Затем сверху, с конца грот-рея, раздался тонкий голос:

— Папаша Буадон, любовь моя! Осталась ли у нас та добрая старая гильдива из маленького красного бочонка? Эй! Говорю вам, старый сухопутный волк? Буадон, ошеломлённый таким множеством вопросов, поднял кверху своё налитое кровью лицо и закричал жирным голосом:

— Хорошо, дети мои, спасибо! Да, да, у нас ещё есть отменные напитки, будьте уверены!

— Трижды ура Буадону! — сказал капитан, который после предыдущего плавания остался должен трактирщику два экю. И из сорока матросских глоток вырвались три оглушительных крика, приведшие трактирщика в такое волнение, что лицо его побагровело, словно вот-вот его хватит удар. — Милые добрые дети! — бормотал он, пока украдкой скатившаяся из глаз слеза тотчас высыхала на его пылающей щеке. — Не промочить ли нам как следует горло недельки две! Сапреминет! В минуты величайшей радости мирный трактирщик позволял себе это безобидное ругательство. Между тем к самой поверхности воды уже спустили подвесной трап, и пассажиры готовились сойти в шлюпки, когда Буадон закричал снизу:

— Если кто-нибудь из господ желает остановиться в гостинице «Золотая бочка», прошу садиться ко мне. Морнак одним из первых принял это приглашение. Матрос перенёс в лодку папаши Тибо небольшой чемодан, заключавший в себе весь багаж и всё состояние гасконца. Увидев тощий дорожный саквояж своего постояльца, трактирщик поморщился. Однако, когда шевалье ступил в лодку, Буадон почтительно поклонился ему и сказал, что польщён честью принять у себя дворянина. «Кто знает, в конце концов, — сказал себе трактирщик,

— может быть, этот чемодан набит деньгами и наш постоялец щедро заплатит». Несколько человек расположились рядом с шевалье, остальные — в двух шлюпках корабля, и эти лодки, усиленно работая вёслами, направились к месту в Нижнем городе, где всё ещё стоял склад, построенный Шампленом. На берегу прибытия ждали несколько человек. Ведь они собирались встретить соотечественников, друзей, а может быть, и родных. И разве нельзя было получить от них свежие вести из Франции, из доброй страны предков, о которой хранились столь нежные воспоминания, где отцы спали последним сном и которую дети, вероятно, уже никогда не увидят? Возгласы приветствия, радости и узнавания встретили вновь прибывших. Морнак никого не знал и уже спешил сойти на берег со своим чемоданом, когда трактирщик окликнул какого-то двенадцатилетнего мальчишку, который с растрёпанной шевелюрой, задранным носом и руками в карманах разглядывал каждого с бесстыдно любопытным видом.