Шевалье Де Морнак

13 Несколько фраз этой речи заимствовано из свидетельств того времени. соннонтуанов? Если все пять великих ирокезских племён просят мира, почему только три прислали ко мне послов?» Медвежий Коготь не ответил, и губернатор продолжил: «Великий вождь агньеров был совершенно прав, сказав, что ирокезы, к несчастью, перебили слишком многих французов; и если вы хотите успокоить души своих родных, мы не можем умиротворить души наших братьев, которых вы ежедневно предательски убиваете. Стенания моих погибших детей пересекли океан. Великий Ононтио, мой повелитель, услышал их по ту сторону огромного солёного озера. Он только что написал мне, что вскоре пошлёт своим детям в Канаде отряд воинов, достаточно многочисленный, чтобы сравнять с землёй ваши поселения, перебить ваших воинов и привести в Квебек пленницами женщин Пяти племён, дабы они помогали нам возделывать поля». «Поэтому сейчас я не могу ничего заключить. Когда прибудут наши войска, если вы действительно желаете мира, возвращайтесь вместе с посланниками всех Пяти племён, позаботившись также привести с собой заложников в обеспечение переговоров и подарки для умиротворения родственников тех, кто пал от ваших ударов. Тогда великий Ононтио примет решение».

— «Твоих детей, — возразил Медвежий Коготь, — было слишком мало, а их челнок слишком тесен, чтобы привезти тебе подарки. Но вот трое моих братьев из племён агньеров, гойогуэнов и соннонтуанов, которые согласны остаться у тебя заложниками». — «Добро пожаловать, — ответил губернатор, — я буду обращаться с ними как со своими сыновьями всё время, пока они останутся у меня». «А теперь пусть вождь и сопровождающие его воины пройдут со мной на террасу замка, чтобы здесь накрыли стол для трапезы, которую я предлагаю им от имени Ононтио!» Господин де Мези желал хорошо принять посланников. Затем, обращаясь к своей свите:

— Прошу вас, господа, присоединиться к нам. Слуга распахнул обе створки двери, ведущей на террасу, и господин де Мези посторонился, пропуская гостей. Последний из них, а всего было не менее тридцати человек, едва ступил на галерею, как под их ногами раздался долгий треск. Инстинктивно все бросаются к двери. Но это резкое движение окончательно ломает прогнившие балки террасы, которая, слишком старая и непрочная, чтобы выдержать столько людей, с грохотом обрушивается на склон утёса. Раздаётся громкий вопль ужаса, и все — военные, советники и дикари — падают, катятся вперемешку с обломками террасы, обрушившейся на каменный склон с высоты двадцати футов. Только губернатор, собиравшийся последовать за гостями, остаётся в дверном проёме, поставив одну ногу над пустотой. Побледнев, он стремительно отшатывается и с изумлением смотрит на копошащуюся у его ног груду людей и обломков. К счастью, в ту пору склон утёса ещё покрывали деревья и кустарники, остановившие падение галереи; ведь если бы скала была обнажена, как ныне, они упали бы с высоты более ста восьмидесяти футов. Все упавшие цеплялись за ветви и корни, чтобы не соскользнуть по крутому каменному склону. Над общими криками разносились звучные проклятия Морнака. Свалившись сверху одним из первых, гасконец принял на себя весь удар и тяжесть тела Медвежьего Когтя, упавшего верхом ему на плечи.

— Мор-дью! — кричал он, извиваясь как бес, — да слезете ли вы наконец с моей спины! Эй! Эй, сан-дис! Господин дикарь, вы ведь не пёрышко, знаете ли! Кап-де- дью! Вы меня доконаете!.. Резкий рывок сбросил всадника, который, удивлённый внезапным обрушением галереи и заподозривший предательство, тотчас выхватил из ножен висевший у него на поясе нож для снятия скальпов и сделал вид, будто собирается броситься на шевалье.

— Полегче! Господин ирокез! — воскликнул Морнак, также обнажив шпагу, — разве того, что мы едва не свернули вместе шеи, недостаточно и нам теперь нужно ещё перерезать друг другу глотки? Мгновение размышления убедило Медвежьего Когтя, что падение галереи, увлёкшей за собой без разбора и дикарей, и белых, произошло вследствие простого несчастного случая, и он убрал нож в ножны. Морнак ворчал, удерживаясь за ветви чахлой пихты:

— Клянусь небом! Невезение преследует меня даже здесь! А я-то думал, что оно оставило меня в Бресте, где накануне отплытия я проиграл в карты последние тысячу пистолей или около того, остававшиеся от всего наследства моих досточтимых предков! Новый крик ужаса прервал его печальные размышления. Перегнувшись через край скалы, участники этой трагикомической сцены смотрели вниз. Морнак наклонился, как и остальные. Он увидел троих дикарей из посольства, которые с головокружительной быстротой скользили вниз по склону утёса. Несчастные, однако, сохранили полное хладнокровие, ибо спускались, не переворачиваясь, и оставались сидеть, цепляясь за каждую ветку, каждый корень, малейший выступ скалы, попадавшийся им под руки. Через три секунды они достигли подножия утёса и поднялись целыми и невредимыми. Но на этом чудеса не закончились. Ибо вместо того, чтобы остановиться и ощупать себя, убеждаясь, что все конечности целы, трое ирокезов тотчас вскакивают на ноги, огромными шагами бегут по улице Шамплен, проскальзывают между домами, которые в ту пору ещё стояли редко, и вскоре появляются на берегу Кюль-де-Сак. Там, лёжа на боку, дремали лёгкие берестяные челноки ирокезских посланников. Подхватить один на плечи и, не прекращая бега, донести его до речной воды было для них делом одного мгновения. Трое дикарей, обернувшись к городу, издают три вызывающих крика, которые протяжным воем доносятся до замка. Затем они прыгают в пирогу, хватают вёсла и быстрыми уверенными движениями пускают челнок вперёд; он рассекает воду со скоростью стрелы и в мгновение ока исчезает за крутым выступом мыса Диамант. Столь поспешно бежали именно те трое заложников, которых Медвежий Коготь, по его словам, должен был оставить у господина де Мези. Четверть часа спустя остальные участники происшествия, едва не превратившегося в трагедию, отряхивались в зале замка, смеясь над своей неудачей. Кроме нескольких ушибов, никто серьёзно не пострадал. 14

14 Это происшествие действительно имело место. Вот как оно описано в «Реляции иезуитов» за 1658 год. На одном из собраний, состоявшихся в Квебеке по случаю ирокезского посольства, присутствовали французы и союзные им индейцы, которых созвали для совещания. «Многие из присутствовавших вышли из зала замка на галерею, обращённую к великой реке, но галерея оказалась недостаточно прочной, чтобы выдержать столько людей, так что она обломилась, и все французы и индейцы, свободные и пленники, оказались вперемешку за пределами форта, не пройдя через ворота. Никто, слава Богу, не получил сколько- нибудь серьёзных повреждений».

ГЛАВА III. ГАСКОНАДЫ И ДИКОСТИ

— За ваше здоровье, вождь! — воскликнул Морнак, одним глотком осушая большой кубок испанского вина.

— Оа! — ответил Медвежий Коготь, последовав его примеру. Было три часа пополудни. Весёлый солнечный луч, падавший в окна гостиницы Жака Буадона, заиграл на блестящих краях оловянных кубков и тяжёлого кувшина, наполненного вином и стоявшего на массивном столе, за которым сидели шевалье Робер де Морнак и вождь агньеров Медвежий Коготь, прозванный Кровавой Рукой. Ярко освещённые снопом света, заставлявшим рассыпанные по столу капли красного вина сверкать словно рубины, лица дворянина и ирокеза представляли разительнейший контраст. Оживлённое приятным винным теплом, лицо Морнака выражало довольное и остроумное веселье. Длинные завитки его волос, скрученных кольцами, словно трепетали от удовольствия у висков и на открытом лбу, а длинные каштановые усы, казалось, изгибались от наслаждения и улыбались при соприкосновении с тонким напитком, окрашивавшим его губы в багряный цвет. Напротив, блестящее татуированное лицо дикаря выражало то свирепое отупение, какое крепкие напитки обыкновенно вызывают у грубых и жестоких натур. Губы ирокеза судорожно обнажали зубы; выступающие скулы его щёк, раскрашенных синим, приобретали лиловый оттенок от прилива крови под слоем краски, тогда как в чрезмерно широко раскрытых глазах проступали красные прожилки, а пучок волос, торчавший на макушке и увенчанный длинным чёрным орлиным пером, угрожающе колыхался при каждом движении головы. Необдуманный в своих желаниях, всегда следовавший минутному порыву, Морнак, выйдя из замка Сен-Луи, вздумал привести Медвежьего Когтя в трактир и напоить его, чтобы, как он сам себе сказал, выяснить, сколько мер вина способна вместить такая ирокезская скотина. От замысла до осуществления этого прекрасного предприятия Морнак не дал пройти и минуте. Мысль казалась ему очень забавной, а гасконец никогда не отступал перед прихотью своего живого воображения. У него возникала также смутная мысль расспросить дикаря о нравах и обычаях ирокезов, чьи странные одежда и язык в сочетании с ужасной славой, которой они пользовались даже во Франции, возбудили в нём величайшее любопытство. Но не просидел он за столом с вождём агньеров и пяти минут, как понял, что ничего от него не добьётся. Ибо тот (известно, какую ужасную страсть дикари питают к опьяняющим напиткам) жадно поглощал вино, которое ему столь охотно предлагали, осушал его одним глотком и хриплым голосом выкрикивал: «Оа!» Несколько посетителей, сидевших с выпивкой в более тёмном углу трактира, с изумлением смотрели на эту странную сцену и спрашивали себя, не бросится ли свирепый сын лесов в пьяном угаре на них, чтобы перерезать им горло. Один лишь Морнак, казалось, ничуть не задумывался об угрожавшей ему опасности, и его любопытный взгляд скользил по странному собеседнику, тогда как длинная, но изящная рука играла шелковистыми завитками собственных волос.

— Из длинных волос моего белого брата вышел бы славный скальп, — вдруг проговорил Медвежий Коготь, запинаясь между двумя приступами икоты.

— Ты так думаешь, старина! — ответил гасконец, разразившись смехом. — Если мои волосы тебе настолько нравятся, то уверяю тебя, мордью! — я дорожу ими по меньшей мере не меньше твоего; и вот эта длинная шпага в данном вопросе вполне разделяет моё мнение.

— Оа! — ухмыльнулся Медвежий Коготь.

— Оа! — повторил Морнак, поглаживая искусно чеканное серебряное навершие рукояти своей верной шпаги.

В желтовато-карем зрачке дикаря сверкнула молния; он внезапно протянул руку к шевалье, но всё же ограничился тем, что схватил кувшин с красным вином и вылил его содержимое в свой кубок, который осушил, не сводя глаз с гасконца.

— Эй, отец Буадон! — крикнул Морнак, ударив дном кувшина по столу. — Выпить, почтенный трактирщик! Воздух Новой Франции сушит мне горло.

— Клянусь святым Иаковом, моим почитаемым покровителем, — прошептал робкий Буадон на ухо молодому человеку, — вы непременно станете причиной несчастья, господин шевалье! Разве вы не видите, что он уже навеселе? — Не тревожься; не пройдёт и десяти минут, как я напою его допьяна и уложу под стол. Я валил с ног и более крепких, ха, кап-де-дью!

— Господи! Господи! Что же будет! — вздохнул Буадон, спускаясь в погреб. А в тёмном углу посетители уже перестали пить. Они с удовольствием вышли бы, но ирокез находился возле двери, и они боялись, как бы он внезапно на них не набросился. Буадон робко подошёл к столу и тотчас отошёл, поставив на него затребованный кувшин. Морнак наполнил кубок дикаря, а также свой собственный, который выпил, смакуя каждый глоток с тихим одобрительным причмокиванием. Взгляд дикаря всё пристальнее останавливался на голове дворянина. Трижды он наполнял и осушал свой кубок, не отрывая глаз от вьющихся локонов шевалье.

— За долгую старость моей шевелюры! — произнёс Морнак, выпив полный до краёв кубок красного вина, — и пусть она мирно поседеет на моей голове! В ответ на этот вызов Медвежий Коготь издал рёв и бросился на Морнака, размахивая ножом. Он с трудом держался на ногах. Быстрый как молния, гасконец схватил его за запястье, вывернул руку и потянул его к земле. Дикарь сначала опустился на колено, затем повалился возле стола, под который Морнак затолкал его ногой. Ирокез был мертвецки пьян. Посетители из глубины зала бросились к двери, не заплатив за выпитое, и убежали со всех ног. — Вот! Видите, сударь! — вскричал Буадон. — Вон они удирают, не заплатив мне; и всё по вашей вине! Без сомнения, читатель заметил, как постепенно понижалась степень почтения Буадона к шевалье де Морнаку. Сперва он называл его «господин маркиз», затем «господин граф» и наконец просто «сударь».

— Вот именно! — продолжал Буадон. — Кто теперь заплатит мне за это вино? Разве я не говорил вам, что вы навлечёте на меня несчастье? И как мне отделаться от этого опасного человека, когда он проснётся?

— Сандис! Неужели ты забыл, с кем говоришь, грубиян!

— воскликнул Морнак, разгорячённый вином. — На! Вот тебе луидор, получи с него причитающееся, а если эта скотина вздумает доставлять тебе неприятности, когда проснётся, позови меня сверху, и я как следует выставлю её за дверь. Ибо такое животное лучшего не заслуживает. Пока лицо Буадона прояснялось и добряк рассыпался в извинениях и благодарностях, Морнак проворно поднялся по лестнице на второй этаж. Гасконец держался на ногах так же твёрдо, как трезвый солдат на плацу. Умел же пить этот достойный шевалье! Если он любил длинные речи и сильные удары шпагой, то особенно любил также большие бокалы и умел осушать их по-королевски. Морнак, не имея пока лучшего занятия, растянулся на кровати и вскоре заснул. Не то чтобы вино его отяжелило. О, вовсе нет! Но молодой человек, утомлённый долгим плаванием и находивший постель в гостинице более удобной, чем узкая подвесная койка, в которой ему пришлось спать почти два месяца, хотел спать; а такое, впрочем, случается и с самыми порядочными людьми, даже когда они ничего не пили. Проснулся он лишь два часа спустя, да и то благодаря тяжёлой руке Буадона, трясшей его за плечо.

— Простите, господин граф (луидор вновь возвысил гостя в глазах трактирщика), простите, что осмеливаюсь прервать ваш сон; но уже шесть часов, и ваш ужин скоро будет готов.

— Отпускаю тебе этот грех, кадедис! Отпускаю, добрый человек, раз ты прерываешь одно моё удовольствие лишь затем, чтобы доставить другое. Знаешь ли ты, что этот короткий сон вновь пробудил во мне аппетит и что под рёбрами я чувствую огромные пустоты?

— Господин граф весьма добр, оказывая таким косвенным образом столь лестную честь моей кухне. Но мне всегда казалось, что аппетит возбуждают скорее движение и свежий воздух.

— Э, э, отец Буадон, ты забыл в своём перечне вино.

— Верно! Верно! А потом, господин граф, не сочтите за обиду, но вы пьёте крепко. Э, э!

— Не правда ли? — сказал Морнак, довольно потягиваясь. — Знаешь ли ты, что это королевское свойство и что я унаследовал его от великого короля Генриха IV через Наваррский род, с которым моя семья состоит в довольно близком родстве? Если бы Морнак не был чуточку хвастуном и лжецом, он не был бы гасконцем.

— Ах, кстати, скажите-ка, отец Буадон, много ли хлопот доставил вам ваш ирокез или он всё ещё отсыпается после вина? — Нет, господин граф, он проснулся всего четверть часа назад и тотчас ушёл. Вид у него был ещё весьма свирепый, и я видел, как он бродил по большой площади, словно неприкаянная душа. Лишь бы теперь он не натворил каких-нибудь бед. Ведь когда эти дикари пьяны, они ещё страшнее, чем трезвые. Но господин граф желает встать; я ухожу.

— Хорошо, — сказал Морнак, садясь на постели. — Мне хотелось бы немного привести себя в порядок; успею ли я до ужина?

— Гм!.. Да, — ответил трактирщик, вынув из кармана огромные серебряные часы, одним хорошим ударом которых можно было бы оглушить медведя. — У господина графа есть около десяти минут.

— О, тогда я успею закончить и никого не заставлю себя ждать. Буадон вышел, и шевалье спрыгнул с кровати. Поскольку у него были лишь известные нам камзол и короткие штаны, одевание не заняло у Морнака много времени. Однако вместо тяжёлых сапог, в которых мы видели его прежде, он сперва надел пару шёлковых чулок, доходивших выше колен, а затем обулся в башмаки с золотыми пряжками, называвшиеся городскими сапожками, или ботинками. Затем он вынул из чемодана довольно красивую пару манжет из тонкого батиста, отделанных кружевом, а также широкий галстук из испанского кружева, который завязал на шее розовой лентой, оставив концы каскадами ниспадать на переднюю часть камзола. После этого он поправил причёску и снова закрутил длинные каштановые усы. После всего этого вид у него стал настолько молодецкий, что, когда он вышел из своей комнаты, мадемуазель Перпетю Буадон15 почувствовала, как учащённо забилось сердце под её тощей грудью; и я полагаю, что если бы Морнак пожелал поцеловать её, повстречав на лестничной площадке, — простите мне эту клевету на столь строгую женщину, — она охотно подставила бы щёку. Около половины восьмого Морнак, надвинув широкополую фетровую шляпу далеко на левое ухо и с длинной рапирой на боку, вышел из гостиницы «Золотая бочка». Он направлялся к господину Рюэтту д’Отёю, который, как мы помним, жил на месте нынешнего здания парламента. Хотя ночь ещё не наступила, дневной свет заметно мерк и тени начинали растекаться по пустынным улицам. Шевалье уже ступил на последнюю ступеньку у порога трактира, когда добродушная толстая физиономия Буадона высунулась из приоткрытой двери, за которой виднелась и правая рука трактирщика, вооружённая огромным дубовым брусом.

— Господин граф, без сомнения, не будет в обиде, — сказал добряк, — если я теперь забаррикадирую дверь. В нынешние времена надо быть осторожным; ирокезы постоянно рыщут в окрестностях, не считая тех, что сегодня находятся в городе. Знаете ли, мне пришлось бы очень туго, если бы тот, дневной, вздумал вернуться.

15 Известно, что замужних женщин из простонародья, не имевших права на титул «дама», тогда называли «мадемуазель». Лишь дворянки именовались «дамами». Добропорядочным горожанам не всегда выпадает честь принимать под своей крышей столь превосходную шпагу вместе с такой крепкой рукой, как у вас, господин граф; потому они и привыкли запираться пораньше. И как хорошо, что так поступил на днях Нопс, живущий у подножия подъёма Святой Женевьевы. Никола Пинель и его сын Жиль возвращались со своего расчищенного участка, что выше дома Нопса, когда на них напали двое ирокезов, чуть не захвативших их живыми. Раненный выстрелом из аркебузы, от которого он через несколько дней умер, мэтр Никола в страхе бросился вместе с сыном вниз по склону горы, спасаясь бегством. Буавердён, находившийся с ними, выстрелил из ружья в дикарей, но не попал. Ирокезы, соединившись с другими неподалёку от дома Нопса, выстрелили из аркебузы в его дверь, которую непременно выбили бы, не будь она крепко заперта и забаррикадирована изнутри. Собаки лаяли всю ночь на подъёме Святой Женевьевы.16 Видите, добрые люди не напрасно укрываются с наступлением сумерек. Когда господин граф вернётся, ему достаточно будет назвать себя, и я тотчас открою.

— Ладно! Ладно! — сказал Морнак, которому наскучила болтовня трактирщика, и пошёл по улице Нотр-Дам, которой лишь двадцать лет спустя предстояло получить имя Бюада. Когда он собирался миновать жилище епископа, из улицы Форт выбежала молодая женщина с живой и лёгкой походкой; в пяти шагах позади неё появился

16 Исторический факт. «Журнал иезуитов», 27 апреля 1651 года. преследовавший её мужчина, одетый странно или, вернее, почти вовсе не одетый.

— Щека бледнолицей девы подобна прекрасному цветку, которым вождь желает полюбоваться вблизи! — кричал пьяным голосом мужчина, настигший её двумя прыжками. Он уже обхватил её талию правой рукой и собирался коснуться губами лица молодой женщины, когда она резко отвернулась, вырвалась и ударила его маленьким сжатым кулачком прямо в лицо. Мужчина злобно хохотнул и снова бросился к ней.

— Ко мне! На помощь! — закричала несчастная женщина. Дикарь уже собирался вновь схватить её грубыми руками, когда внезапно Морнак прыгнул ему навстречу с обнажённой шпагой в руке. Презирая мысль поразить остриём безоружного противника, шевалье с силой ударил навершием рукояти шпаги в обнажённую грудь ирокеза, и тот опрокинулся навзничь.

— Медвежий Коготь! — удивлённо воскликнул Морнак.

— Оа! — воскликнул тот, поднимаясь. — Горе молодому безумцу, который пустил огненную воду по жилам Кровавой Руки! Медвежий Коготь метнул свой томагавк в голову Морнака. Морнак, угадав намерение противника по движению, отскочил в сторону. Топор со свистом пролетел между Морнаком и молодой женщиной и ударился о стену жилища монсеньора де Лаваля. Ослеплённый яростью, Медвежий Коготь с ножом в руке бросился на шевалье, который тотчас принял оборонительную стойку, заслоняя молодую женщину. Слегка уколотый остриём в грудь, дикарь, которого шпага дворянина удерживала на расстоянии, издавал яростные крики. Эта сцена длилась всего несколько секунд; но происходила она совсем рядом с гуронским фортом и привлекла внимание его жителей, из которых человек десять выбежали из-за частокола. Они окружили ирокеза, который, размахивая ножом, выл от ярости.

— Собаки вы этакие, посмейте только поднять руку на вождя, и я отправлю вас к теням ваших родичей, перебитых моими людьми! Подходите все!.. Вы дрожите; у вас лишь лисьи сердца, а руки ваши слабее женских!.. Кольцо гуронов всё теснее смыкалось благодаря подкреплениям, прибывавшим каждую секунду, и вождя уже готовы были повалить и, несомненно, убить, когда на улице Форт послышался топот ног и одновременно громкий голос властно крикнул:

— Остановитесь все, именем короля! За этим человеком бегом следовали с десяток вооружённых солдат; это был не кто иной, как Луи Перонн, сьер де Мазе, капитан гарнизона квебекского форта.

— Что означает этот шум? — спросил он, подойдя. Морнак выступил вперёд и в двух словах рассказал ему о случившемся. Сьер де Мазе пробрался сквозь толпу, окружавшую ирокеза, и обратился к Медвежьему Когтю: — Следуйте за мной, вождь. Вы проведёте ночь в замке вместе со своими воинами, которые, удивившись, что вы не вернулись к вечеру, пришли пожаловаться губернатору на ваше исчезновение. Я как раз искал вас, чтобы отвести к ним, когда поднятый вами шум привлёк моё внимание и направил сюда мои шаги. Пойдёмте, ничего не бойтесь и положитесь на честное слово французов. Вы проведёте всю ночь в замке, чтобы с вами ничего дурного не случилось, а завтра утром сможете свободно уйти.

Губернатор принял меры, чтобы не позволить ирокезам бродить ночью по городу, оставив их в замке Сен-Луи, где за ними можно было установить непосредственный надзор.

В глубине души вполне довольный тем, что ускользнул от мстительных рук гуронов, своих смертельных врагов, Медвежий Коготь тотчас подчинился распоряжениям капитана.

Он уже сделал два шага, когда остановился.

— Бледнолицый юноша, — сказал он Морнаку, — мы ещё встретимся на военной тропе; а ты, белая дева, скоро поселишься в вигваме вождя!

Он повернулся, окружённый солдатами, и вскоре звук его шагов вместе с шагами солдат затих в конце улицы Форт, где все скрылись во мраке ночи.

— Ступай к дьяволу, я тебя нисколько не боюсь! — проворчал Морнак и, обратившись к молодой женщине, чьи движения были скованы страхом, добавил:

— Позволите ли вы, сударыня, предложить вам руку и проводить туда, куда вы желаете идти? — С благодарностью принимаю, сударь, — ответила дама свежим, благородным голосом. Шевалье галантно подал левую руку, на которую молодая женщина оперлась своей рукой, сказав дворянину:

— Мне идти всего два шага отсюда, к господину Рюэтту д’Отёю, куда меня пригласили провести вечер.

— Какая счастливая встреча! — ответил Морнак. — Я сам приглашён на этот вечер.

— В самом деле! Какая счастливая случайность — встретить там своего спасителя.

— Не спасителя вашего, сударыня, а скорее самого смиренного из ваших слуг. У этого пройдохи гасконца был острый глаз. Он тотчас заметил, несмотря на темноту, что его спутница молода, хороша собой и принадлежит к благородному обществу.

— Вы, должно быть, удивляетесь, — продолжала прекрасная незнакомка, — как молодая женщина могла решиться выйти одна вечером. Всё очень просто. Я живу в начале улицы Сен-Луи. До дома господина Рюэтта д’Отёя отсюда всего несколько шагов, и, поскольку город обыкновенно довольно спокоен даже в этот час, я решила, что смогу дойти одна. Но когда я проходила через площадь Арм, то заметила мужчину, который поднимался с земли у угла здания сенешальства. 17 Я инстинктивно