Шевалье Де Морнак

— Жан! — крикнул трактирщик, — иди сюда, малыш, и отнеси домой господский саквояж. Это был старший сын Жака Буадона, мессир Жан, о вполне заслуженных злоключениях которого мы рассказали во «Франсуа де Бьенвиле». Жан подошёл и сделал вид, будто собирается завладеть чемоданом гасконца. Тот воскликнул:

— Ребёнок надорвётся!

— О! Да нет, сударь, — возразил отвратительный сорванец, — ваш багаж, скажу я вам, почти ничего не весит! И одним движением он поднял чемодан и взвалил себе на левое плечо.

— Мор-дью! Негодяй! — закричал гасконец, — ты что, вздумал надо мной насмехаться? Да ведь я тебе язык отрежу, знаешь ли!

— Ничего ему не режьте, господин маркиз! — воскликнул Буадон. — Хоть по виду и не скажешь, но мой Жанно силён и любит показывать свою силу.

— Ну, тогда ладно, сан-дис! — ответил Морнак. — Прошу следовать за мной, господа, — сказал Буадон постояльцам, и те вместе с ним направились в Верхний город, вступив на улицу Су-ле-Фор. Буадон-младший шёл за ними и бормотал себе под нос, подбрасывая на плечах лёгкий саквояж гасконца:

— Всё равно, весит он немного и гремит пустотой. Но придётся сказать обратное, чтобы господин дал мне монетку. Видно, проклятый мальчишка уже успел развить в себе настоящую страсть к наживе. Морнак проворно взбирался по крутому подъёму от форта в Верхний город. Уперев правый кулак в бедро, положив левую руку на эфес шпаги, с большим красным пером на широкополой фетровой шляпе, трепетавшим на утреннем ветру, он шёл с высоко поднятой головой и презрительной улыбкой на губах, разглядывая немногочисленные тёмные дома более чем скромного вида, которые кое-где встречались ему по пути. И всё же сердце его болезненно сжалось, когда он проходил мимо кладбища, занимавшего тогда тот язык земли, который спускается от здания парламента к склону и где ещё можно видеть почерневшие от дождей и времени колья ограды. Несколько маленьких деревянных крестов, стоявших на невысоких холмиках, напоминали прохожим, что каждому рано или поздно суждено лечь в подобную постель из земли и дёрна до великого пробуждения в вечный день.

— Неужели именно здесь мне придётся оставить свои кости? — спросил себя шевалье. — Ба! Да какая, в сущности, разница. И сан-дис! Не так уж плохо было бы умереть своей смертью, ведь говорят, что в этой стране реже умирают в собственной постели, чем от железа и огня дикарей. Чтобы прогнать эти мрачные мысли, он повернул голову налево и посмотрел на высокие стены замка Сен- Луи, гордо возвышающиеся на вершине утёса. Когда он достиг вершины подъёма, взгляд его остановился на обширной тогда площади, где ныне стоят почтамт и ряд домов напротив него. Около тридцати крытых корой хижин конической формы предстали изумлённым глазам чужеземца. Это был «Форт гуронов». Эти вигвамы служили убежищем немногим несчастным потомкам великого гуронского народа, ещё совсем недавно безраздельно властвовавшего над бескрайними лесами Канады. Истреблённые, почти уничтоженные ирокезами, которые с 1648 по 1650 год несли резню и разрушение в селения Сен-Жозеф, Сен-Игнас, Сен-Луи и Сен-Жан, несчастные гуроны простились с берегами прекрасного озера, которому одному суждено было сохранить их имя, и пришли искать убежища в окрестностях Квебека. Они едва успели несколько лет пожить спокойно на Орлеанском острове, как ирокезский томагавк настиг их в месте, где несчастные на мгновение сочли себя укрытыми от непримиримой ненависти своих смертельных врагов. Многие были убиты, большая часть уведена в плен. Лишь те немногие, кому удалось бежать, поспешили умолять французов о милосердии и укрыться под непосредственной защитой пушек и мушкетов Ононтио, 8 то есть под самыми стенами замка дю Фор. Лишь около 1676 года жалкие остатки некогда столь могущественного и гордого народа перенесли свои вигвамы из Форта гуронов и поселились в Сент-Фуа, в трёх или четырёх милях к западу от Квебека. Примерно шесть лет спустя, когда дичь в окрестных лесах иссякла, они перебрались в трёх лье от Квебека, в Вьей-Лоретт, где теперь последний настоящий гурон покоится под землёй забвения. Морнак с удивлением разглядывал становище дикарей. Лёгкие клубы белого дыма поднимались спиралями из верхушек вигвамов, чьи берестяные стенки были украшены причудливыми рисунками, изображавшими отличительные знаки хозяина жилища. Большинство здешних зверей, от медведя и волка до выдры и ондатры, мирно проходили там перед удивлёнными глазами француза. У входов в хижины полуобнажённые мужчины начищали оружие, изготовляли стрелы или разглаживали шкуры недавно убитых животных. Чуть дальше молодые люди упражнялись в прыжках или стрельбе из лука. Здесь старухи хлопотали над приготовлением скудного утреннего обеда, а более молодые женщины баюкали на обнажённых руках младенцев, напевая печальную и нежную песню.

8 Так дикари называли французских губернаторов. Это имя, означавшее «большая гора» и бывшее индейским переводом фамилии Монманьи, впоследствии распространилось на всех губернаторов, ставших его преемниками. Несколько молодых девушек, привлечённых проходившими приезжими, стояли возле частокола, окружавшего форт гуронов. Их пылкие чёрные глаза сверкали между кольями ограды, устремляясь на шевалье де Морнака, чья приятная наружность и гордые усы заставляли сердца не одной из них биться сильнее. Галантный дворянин уже мечтал покорить эти чёрные глаза, чей огненный взгляд пронзает насквозь, когда Буадон отворил перед постояльцами дверь гостиницы. Поскольку читателя едва ли занимают подробности завтрака в гостинице Буадона, попросим его последовать за нами на второй этаж трактира «Золотая бочка», куда Буадон проводил шевалье, в комнату, окно которой выходило на большую церковную площадь. Было около десяти часов. Подкрепившись сытным завтраком, на котором, конечно, не было недостатка в добром вине, Морнак опирался локтями на подоконник открытого окна и смотрел наружу. Его глаза, поблуждав по зданию иезуитского коллежа, длинная лицевая стена которого с двумя рядами окон спускалась к улице де ла Фабрик, обратились к устью реки Сен-Шарль, поскольку пространство, на котором ныне стоят семинария и Университет Лаваля, равно как и все дома между крепостными стенами, улицами де ла Фабрик и Сен-Жан и больницей Отель-Дьё, тогда ещё не было застроено. Вся эта обширная земля вплоть до берега всё ещё принадлежала наследникам сьера Гийома Куйяра, супруга Гийеметты Эбер, дочери первого колониста Квебека. Господин Куйяр умер в предыдущем году, 4 марта 1663 года, а его вдова жила в единственном доме, стоявшем на участке.9 Лишь несколько лет спустя монсеньору де Лавалю предстояло купить эту землю для основания семинарии. Уже некоторое время Морнак переводил взгляд с реки Сен-Шарль на большую реку, а с неё на большие северные горы, окрашивавшиеся под солнцем того осеннего утра в синевато-красный цвет, когда шум голосов и необычное движение привлекли внимание чужеземца к большой площади. Около тридцати человек, детей и юношей, следовали за группой из десяти причудливо одетых мужчин, на которых сосредоточилось любопытство шевалье. Головы их были обнажены, а волосы, выбритые над лбом, подняты к темени и собраны в пучок, из середины которого торчало орлиное перо. Их лица с выступающими скулами и медным цветом кожи, выдававшими в них детей коренного населения Северной Америки, были причудливо разрисованы яркими красками. У одного нос был выкрашен синим, у другого красным, у третьего жёлтым; у четвёртого всё лицо было чёрным, как сажа, за исключением подбородка, ушей и лба, так что можно было подумать, будто на нём маска. У других разноцветные линии зигзагами шли по лбу, носу и щекам. Шеи, груди и руки у них были обнажены и тоже разрисованы яркими красками, обозначавшими знаки их племени и подвиги. Ожерелья из фарфоровых бусин и когтей медведя, волка и орла опоясывали их шеи и спускались на голую

9 Пару лет назад господин аббат Лавердьер обнаружил возле двери, ведущей из Большой семинарии в сад, остатки фундаментной стены этого дома. грудь. Оленья шкура с бахромой по нижнему краю охватывала их талию, где помещались томагавк и нож для снятия скальпов, и свисала до колен. Голени и ступни были покрыты также сделанными из оленьей кожи чулками, шов которых скрывался под длинной изрезанной бахромой, колыхавшейся при каждом шаге. Закреплённое на груди ремешком одеяние из меха бобра, норки, выдры или куницы ниспадало с их плеч до подколенных сгибов. Сверху донизу по этому весьма дорогому плащу были нанесены длинные полосы одинаковой ширины, около двух дюймов, на равном расстоянии друг от друга; они напоминали галуны. Внизу одеяния хвосты норок, куниц или выдр свисали шелковистой бахромой, а головы этих животных были прикреплены сверху, образуя своего рода отворот. Эти люди, во главе с вождём, шли с достоинством, не удостаивая взглядом толпу любопытных, следовавшую за ними.

— Кап-де-дью, — сказал себе Морнак, широко раскрыв глаза от удивления, — вот так занятные особы! И, высунувшись из окна, он окликнул Буадона, который напыщенно разговаривал среди нескольких новых постояльцев, привлечённых странным зрелищем к дверям гостиницы.

— Папаша Буадон!

— Господин граф? — ответил достойный человек, подняв к окну своё раскрасневшееся от хорошей еды и вина лицо.

— Что же это за чудаки?

— Это посольство ирокезов, которое господин губернатор должен принять сегодня утром. — О! О! Сан-дью! Так вот они, эти буки, которыми пугают больших детей Новой Франции! Затем вполголоса:

— Но кстати о губернаторе, не пора ли попросить у него аудиенции, чтобы прежде всего передать ему депеши двора, а затем попросить проявить ко мне участие?

— Господин Буадон! — снова крикнул он.

— Чем могу служить, господин граф?

— Можете ли вы распорядиться, чтобы меня проводили к замку Сен-Луи?

— Конечно. Жан, эй! Ты проводишь господина графа к замку. Мальчишка, надеявшийся войти вслед за дворянином и таким образом присутствовать на приёме ирокезов, согласился с восторгом. Морнак достал из чемодана депеши, положил их в карман камзола, снова взял шпагу, которую снял, чтобы сесть за стол, спустился на улицу и последовал за Буадоном-младшим. Тот, гордый тем, что сопровождает дворянина и идёт в замок, бросал торжествующие взгляды на знакомых ему сверстников, слонявшихся по улице и с завистью взиравших на счастливого друга Жана Буадона.

ГЛАВА II. РЕЧИ И ПИРУЭТЫ

Резиденция французских губернаторов, называвшаяся замком дю Фор или Сен-Луи, возвышалась на том самом фундаменте, который и поныне поддерживает террасу Дарем. Заложенный Шампленом, замок постепенно расширялся, благоустраивался и укреплялся господином де Монманьи и его преемниками. Возвышаясь над Нижним городом и располагаясь у края утёса, в ста восьмидесяти футах над рекой, донжон представлял собой большое двухэтажное здание длиной в сто двадцать футов с двумя павильонами, образовывавшими выступы переднего и заднего фасадов. Вдоль фасада здания тянулась длинная терраса, нависавшая над мысом и сообщавшаяся непосредственно с нижним этажом. Большая крепостная стена с двумя бастионами, но безо всякого рва, защищала замок со стороны города. В ту пору генерал-губернатором был господин де Мези, старый военный, прежде служивший майором цитадели Кана. Его предшественник, господин д’Авогур, был отозван во Францию вследствие разногласий с монсеньором де Лавалем по поводу торговли водкой, и епископ Квебека попросил двор разрешить ему самому выбрать будущего губернатора; просьба эта была удовлетворена. Прелат указал на господина де Мези, одного из своих старых друзей. Но вскоре он раскаялся в своём выборе. Ибо едва новый губернатор прибыл в Квебек, как между ним и епископом вспыхнула вражда. Избрание синдика жителей разожгло пламя раздора в Суверенном совете. Большинство членов Совета выступало против выборного начала и трижды отвергало избрание синдика. Чтобы добиться торжества своих идей, несомненно более либеральных в ту пору, чем взгляды большинства, руководимого епископом, губернатор отстранил от должности нескольких членов Совета и заставил генерального прокурора Бурдона, а также советника Вильрея отплыть в Европу. Хотя нельзя одобрить своевременность подобных мер, из всех этих столкновений и последовавших за ними бурных сцен между губернатором и епископом явствует, что если господин де Мези в своих действиях проявил излишнюю горячность, вспыльчивость и необдуманность, то монсеньор де Лаваль со своей стороны, быть может, не приложил достаточно усилий, чтобы искусными уступками примириться с гордым нравом бывшего друга. К тому же ссоры, которые тот же прелат впоследствии вёл с господином де Фронтенаком, доказывают, что господин епископ, как говорили тогда, был весьма непреклонен в своих убеждениях и что королевская кровь, текущая в его жилах, легко закипала, стоило кому-нибудь хоть немного задеть глубоко самовластные представления, унаследованные им от его августейшего кузена Людовика XIV. Морнак велел доложить о себе и был введён к губернатору, который, узнав, что дворянин доставил депеши из двора, распорядился немедленно его принять. Сердечно приветствовав шевалье и приняв из его рук пакет, запечатанный королевским гербом, господин де Мези предложил гостю сесть. Рукой, дрожь которой он тщетно пытался скрыть, господин де Мези сломал печать послания Кольбера и принялся лихорадочно пробегать письмо глазами. Морнак смотрел на него. Внезапно он увидел, как губернатор побледнел, а его судорожно стиснутые пальцы смяли депешу. Кольбер от имени короля сурово упрекал господина де Мези за насильственные действия против епископа и Совета и извещал его, что маркизу де Траси, господам де Курселю и Талону поручено по прибытии в Квебек произвести над ним суд. По морщинистой щеке старого солдата скатилась слеза негодования. В его глазах вспыхнул огонь. Он едва не разразился гневом. Но почти тотчас овладел собой, вспомнив, что находится не один. Затем, подавив готовое вырваться рыдание, он продолжил чтение депеши. Ему сообщали о скорой отправке полка Кариньян в Канаду и одновременно предписывали не делать никаких уступок ирокезам, поскольку военная помощь, которую собирались направить в Новую Францию, вскоре даст колонистам возможность укротить гордыню Пяти племён. Наконец Кольбер рекомендовал господину де Мези шевалье де Морнака. Губернатор, успевший несколько оправиться, сказал дворянину:

— Будьте уверены, господин шевалье, что я сделаю всё, что в моих силах, чтобы быть вам полезным. К несчастью, пока я почти не вижу возможности немедленно оказать вам услугу. Возвращайтесь через несколько дней, и мы постараемся найти вам занятие либо на королевской службе, либо в торговле пушниной за собственный счёт. Морнак поклонился и поблагодарил губернатора.

— Теперь же, — продолжил тот, — мне надлежит выслушать посольство ирокезов, от которого я не жду ничего особенно удовлетворительного. Не желаете ли вы присутствовать на этом собрании, господин де Морнак?

— Я был бы бесконечно признателен вам за такое позволение.

— В таком случае прошу следовать за мной. Губернатор в сопровождении Морнака направился в большой зал замка. Большинство знатных жителей Квебека уже собралось там, когда господа де Мези и Морнак вошли в зал. Прежде всего там находились настоятель иезуитов (епископ отказался явиться), советники со шпагами на боку, как дозволяла им их должность, затем генеральный прокурор Дени-Жозеф Рюэтт, сьер д’Отёй, господа Ле Вьё де Отвиль, генерал-лейтенант маршоссе, Луи Перонн де Мазе, капитан гарнизона квебекского форта, советник Обер де ла Шене, главный приказчик, Шарль Ле Гардёр де Тийи, Ж.-Б. Ле Гардёр де Репантиньи, Клод Петио де Корбьер, хирург, Блез де Траколла, врач, и многие другие, чьи имена ускользнули из моей памяти.10

10 Чтобы удостовериться в точности этих подробностей, достаточно перелистать «Генеалогический словарь» господина Танге. Эта ценная работа оказала мне большую помощь. Читатель, вероятно, заметил, что среди этих лиц нет интенданта; дело в том, что господин Робер, государственный советник, первый назначенный интендантом юстиции, полиции, финансов и морского ведомства Новой Франции, так никогда и не приезжал в Канаду. Господин Талон, прибывший в Квебек в 1665 году, первым исполнял эту должность в Новой Франции. Поскольку о прибытии ирокезского посольства ещё не было объявлено, господин де Мези представил шевалье де Морнака лучшим представителям квебекского общества, собравшимся в замке. Молодого человека встретили с величайшей любезностью, а Рюэтт д’Отёй даже пригласил его провести у него вечер в обществе нескольких друзей, которых намеревался собрать. Морнак с радостью согласился, выказал признательность за все эти любезности и уже начал отвечать на многочисленные вопросы о положении во Франции к моменту его отъезда, как дверь распахнулась, пропуская ирокезских посланников. В большом зале воцарилась тишина; предводитель посольства подошёл к господину де Мези, рядом с которым выстроились лица, упомянутые нами выше. Этот предводитель был знаменитым капитаном агньеров, столь же грозным своим мужеством, сколь и ужасающей жестокостью. Французы, побывавшие пленниками в большом селении агньеров, прозвали этого свирепого воина Нероном. Некогда он принёс в жертву памяти одного из своих братьев, убитого на войне, восемьдесят человек, велев медленно сжечь их всех, а затем собственноручно убил ещё шестьдесят. Чтобы увековечить память об этой ужасной гекатомбе, он велел «вытатуировать знаки на своём бедре, которое по этой причине казалось сплошь покрытым чёрными письменами». 1111 Исторический факт. См. «Реляции иезуитов», том III, 1663 год, глава IX, страница 25. Имя, данное ему семьёй, было Медвежий Коготь. Но имя, которое нравилось ему больше всего и которое он сам себе присвоил, было Кровавая Рука. Хотя рост его и превосходил средний, особенно высоким он не был; зато плечи у него были широки, а по всей длине рук переплетались мощные мускулы. На толстой шее сидела большая голова с покатым лбом и скошенным назад подбородком. Маленькие карие глаза блестели почти вровень с глазницами, тогда как приплюснутый нос, казалось, сливался с выступающим четырёхугольным ртом, похожим на морду хищного зверя. Словом, это была настоящая медвежья голова, посаженная на человеческое тело, тяжёлое по сложению и свирепое по своим вожделениям, как и зверь, на которого он походил. Несмотря на татуировку, покрывавшую его лицо, и волосы, выбритые на большей части черепа, ирокез казался сорокалетним. Случай распорядился так, что предводитель агньеров принадлежал к племени Медведя. Поэтому Медвежий Коготь вполне оправдывал своё имя. А что касается имени Кровавая Рука, мы уже знаем, что он присвоил его себе самовольно. Губернатор уселся в кресло, а его свита расположилась по бокам; ирокезские посланники сели на циновку у ног господина де Мези, чтобы выказать больше почтения к Ононтио. Вся середина помещения оставалась свободной, чтобы ирокезский оратор мог без помех совершать свои движения. Красноречие дикарей требовало большой подвижности и выражалось не только словами, но и чрезвычайно оживлёнными жестами и даже прыжками. Один из ирокезов, нёсший длинную трубку мира, туго набитую табаком, раскурил её и подал вождю. Тот взял её, с достоинством затянулся несколько раз и передал трубку губернатору, который должен был сделать то же самое. Когда трубка мира прошла через все французские рты, она вернулась к ирокезам, докурившим оставшийся в ней табак. В это время Морнак украдкой вытирал рот.

— Мор-дью! — ворчал он, — довольно-таки нечистоплотная церемония. Ирокезы принесли двадцать ожерелий из фарфоровых бусин,12 представлявших собой разные предложения, которые они намеревались сделать. Все они касались мира, заключение которого и составляло цель этого посольства. Каждое ожерелье имело особый смысл. Одно выравнивало дороги, другое успокаивало реки, третье зарывало боевые топоры, иные означали, что впредь люди станут посещать друг друга без страха и недоверия, будут устраивать друг для друга пиры, заключат союз между всеми народами и так далее. Медвежий Коготь довольно сносно объяснялся по- французски. Он выучил язык у многочисленных пленников, которых агньеры уводили в своё селение.

12 До прибытия европейцев в эту страну индейцы изготовляли такие ожерелья из внутренней части раковин некоторых моллюсков; но поскольку изготовление этих вампумов требовало большого труда, они вскоре предпочли им ожерелья из стеклянных бус, когда белые вступили в контакт с коренными жителями Северной Америки. Когда трубка погасла, он поднялся, взял ожерелье и, протянув его губернатору, сказал:

«Ононтио, прислушайся к моему голосу; все ирокезы говорят моими устами. Ни одно дурное чувство не таится в моём сердце, и намерения мои прямы, как стрела воина. Мы знали немало военных песен (наши матери убаюкивали нас ими); но мы позабыли их все и знаем теперь лишь песни мира и радости».

Он остановился и принялся петь. Его товарищи, тоже поднявшись на ноги, отбивали такт своим «хей!», вырывавшимся из самой глубины груди, расхаживали большими шагами и странно жестикулировали.

Морнак раскрыл глаза величиной с испанские пиастры и с большим трудом сдерживал безумный смех, щекотавший ему горло.

Через несколько мгновений пение умолкло; ирокезы снова уселись, за исключением Медвежьего Когтя, который продолжил речь такими словами:

«Видя искренность своих детей, Ононтио, несомненно, окажет им честь, согласившись трудиться ради мира в их хижинах. Не то чтобы мы были вынуждены его просить. О! Нет. Наши воины чаще приходили выкрикивать боевые кличи под стенами ваших поселений, чем мы видели белых солдат с вершин частоколов наших селений.

Тот, кто создал мир, дал мне землю, которую я занимаю; на ней я свободен; никто не вправе мне повелевать; но никто не должен считать дурным, если земля перестанет непрестанно сотрясаться от войн. Мы устали от истребления людей, которым следовало бы жить как братьям. Наши руки отказываются наносить новые удары, наши боевые топоры выскальзывают из ослабевших ладоней и бессильно падают на край тропы. Не наклоняясь, чтобы поднять их, мы пришли к нашему отцу Ононтио; и я, говорящий от имени всех, встаю, протягиваю ему это ожерелье и говорю: прими его, отец мой, и наши топоры покроются землёй, а дети, уже не зная, где их отыскать, оставят их навсегда ржаветь в бездействии». Он поочерёдно брал семнадцать других ожерелий и много двигался, объясняя значение каждого. То он нагибался, словно собирался убрать с середины тропы камень или ствол дерева, показывая, что благодаря миру дорога станет ровной; то притворялся, будто долго гребёт, желая этим сказать, что отныне реки будут спокойно течь от земель агньеров до Квебека и никакая засада не нарушит пути по ним. От одного только вида этих усилий Морнак обливался крупными каплями пота. Наконец Медвежий Коготь взял последнее ожерелье и сказал более печальным тоном: «Когда я шёл на встречу с нашим отцом, мне чудилось, будто из земли доносились жалобные голоса. Сначала я подумал, что ошибся; я видел только траву, зелёную и густую, росшую по краям тропы, по которой свободно ступала моя нога. Но те же стенания всё ещё терзали мой слух, и я снова останавливаюсь. Я склоняюсь к земле и различаю эти голоса яснее. Они восклицали: „Сын мой, брат мой, дорогой кузен, разве ты не узнаёшь голоса своих родных, павших на военной тропе от пуль белых? О! Да, не так ли? Ведь ты идёшь отомстить за нас?“ Нет, дорогие родные, ответил я, сдерживая порывы своего горя. За вас уже отомстили более чем достаточно. Если бы Ононтио тоже склонил ухо к траве, зеленеющей вокруг его селений, крики его детей, принесённых нами в жертву, заставили бы кровоточить и его сердце, и войне не было бы конца. Поэтому я иду к нему и говорю: „Отец мой, если те, кто уже умер, так жалуются, что же будет, если наши битвы продолжатся ещё долгие годы? Рыдания покойников станут столь громкими, что потревожат даже наш сон, а их призывы к мести столь настойчивыми, что война окончится лишь истреблением одной или другой расы“. Вот я здесь и бросаю этот камень (он показывал последнее ожерелье) на могилу погибших во время войны, чтобы никто не вздумал тревожить их кости и чтобы больше никто не помышлял мстить за них».13 Эта гордая речь показывала, до какой степени дошло ирокезское высокомерие вследствие военных успехов Пяти племён. Поэтому, несмотря на мирные предложения посольства, господин де Мези, знавший, сколько раз французы оказывались обмануты подобными предложениями, поднялся, посоветовавшись с окружающими, и ответил: «Меня трогает поступок моих детей, и я охотно верю в его искренность; но почему вы утверждаете, будто говорите от имени пяти племён, тогда как я вижу здесь только посланников агньеров, гойогуэнов и