Франсуа де Бьенвиль

Затем на его пухлых, разрумянившихся щеках, свидетельствовавших о том, что он нередко снисходил до питья за… вечную жажду своих посетителей, кое-где виднелись редкие рыжеватые волоски, которые, казалось, с презрением взирали на странную почву, где никак не решались разрастись. Под низким лбом скрывались маленькие серые глаза, вечно двигавшиеся и имевшие плутоватое выражение.

Наконец, примечательной чертой Жана Буадона было стремление его пальцев судорожно сжимать всё, за что они хватались; и поскольку наш хозяин гостиницы, по слухам, любил свои экю больше, чем достойную супругу, госпожу Жавотту, урождённую Буавен, злые языки не упускали случая сказать, что привычка удерживать и пересчитывать в кармане попадавшие туда экю была единственной причиной уродства его пальцев.

Между нами говоря, злые языки были отчасти правы, и вскоре мы сможем в этом убедиться.

Гостиничник страдал манией накопительства; а этот род безумия предполагает существование средства, которое одновременно возбуждает и питает подобное вожделение к металлу, составляющее голод скряг. Этим средством было золото, и у Буадона в нём недостатка не имелось.

И действительно, поскольку Буадон-отец долгое время поил своих современников, не имея соперников, он скопил кое-какие деньжонки, которые его достойный сын только и думал ещё увеличить, продолжая отцовскую торговлю.

В доказательство того, что трактирщики уже тогда пользовались некоторой популярностью и что количество выпиваемого, должно быть, было весьма значительным, можно прочитать распоряжение интенданта Жака Родо, «составленное в Квебеке, в его резиденции, семнадцатого августа тысяча семьсот шестого года». Это распоряжение начинается так:

«Будучи извещены о беспорядках, ежедневно происходящих в этом городе вследствие вольности, с которой содержатели кабаков и гостиниц позволяют себе поить посетителей всю ночь; для устранения этого злоупотребления: мы повелеваем закрывать все кабаки и гостиницы в девять часов вечера» и так далее, и так далее.

Поскольку ничто не указывает нам на то, что это злоупотребление не зародилось ещё у Буадонов (фамилия, весьма заманчиво звучащая для клиентов), у нас есть все основания полагать, что Жан, второй носитель этого имени, спокойно наживал состояние, хотя и перестал быть, подобно отцу, единственным гостиничником в Квебеке, когда в один прекрасный майский день 1690 года явился в замок Сен-Луи.

На нём были остроконечная шляпа, коричневый кафтан, высокие штаны, украшенные лентами, плотно облегавший камзол с батистовым воротником и кисточками.18

Гостиничника, снабжавшего вином кладовую замка, сопровождал маленький Буадон, первый плод его законной любви к супруге, госпоже Жавотте.

Пока мальчик изо всех сил нёс корзину с вином, отец вытирал лицо и шумно дышал, утомлённый подъёмом на холм, где стоял замок.

Потея и отдуваясь, наш человек вошёл в резиденцию губернатора через дверь, открывавшуюся в одну из хозяйственных пристроек.

Жан Буадон, за которым всё так же следовал его сын, сделал несколько шагов по довольно тёмному коридору и направился к двери в нише, ведущей на кухню. Здесь наш гостиничник, как человек воспитанный, постучал, чтобы объявить о себе.

— Откройте! — крикнул изнутри гнусавый голос.

— Добрый день, папаша Сосье, — сказал Буадон и, открыв дверь, весьма дружески приветствовал маленького толстяка с весёлым лицом и выпуклым животом. Тот с важным видом снимал пену с мясной похлёбки, варившейся в котле, аромат которого защекотал крючковатый нос вошедшего.

— Ба! Да это вы, господин Буадон; входите, входите. Садитесь, господин Буадон. Эй, ты! — прибавил он, грубо обращаясь к помощнику, который, обливаясь потом, вращал вертел, — ну! Уступи свой стул господину Буадону.

Читателю, пожалуй, покажется забавной подобострастная учтивость мэтра Оливье Сосье, главного повара губернатора, по отношению к гостиничнику. Но если я добавлю, что он задолжал хозяину десять экю за многочисленные меры вина, выпитого у стойки последнего, никто не увидит в этом ничего неестественного.

Буадон, который при всей своей великой преданности звонкой монете обладал обычным для скряг здравым смыслом, то есть расчётливостью, остерегался ссориться с Сосье из-за денег, которые тот ему задолжал. Ведь благосклонность повара приносила ему в замке весьма недурные барыши. Поэтому он лишь намёками заговаривал с ним о долге и неизменно являл ему улыбающееся лицо.

Разумеется, со своей стороны Оливье Сосье также не собирался сердиться на некоторые намёки, которые Буадон время от времени позволял себе в адрес своего должника.

— А как здоровье, папаша Сосье? — спросил наш человек, тяжело опускаясь на стул.

— Довольно хорошо, как видите, господин Буадон; а ваше?

— Неплохо.

— Вино, полагаю, хорошо продаётся?

— Э-э! Да… но… не всегда за наличные.

— Ах, что поделаешь, это одно из неудобств ремесла, — ничуть не смутившись, ответил мэтр Оливье Сосье, который, по-видимому, не понял колкости, выпущенной его кредитором.

— Но раз уж мы заговорили о вине, — продолжил Буадон, — вот несколько бутылок, которые я принёс для кладовой, как вы и просили.

— Отлично! Отлично! Сейчас же я за них заплачу, — ответил повар, у которого деньги хозяина не так отягощали пальцы, как собственные. — Что нового в городе, господин Буадон?

— Ничего; а здесь?

— Почти ничего… кроме дикаря.

— Какого дикаря?

— Вождя тех, кого наши люди недавно привели из верхних земель.

— Ах да! Мне и в самом деле говорили, что в последнее время многие ходят на него смотреть. Ну что, сбежал ваш дикарь?

— Сбежать! По-вашему, это так легко? Пусть он сколько угодно точил зубы о кости себе подобных, уверяю вас, они ещё недостаточно остры, чтобы прогрызть стены и решётки его темницы. Но смотреть на него всё-таки забавно.

— Каким же образом? — спросил гостиничник, у которого любопытство чуть приоткрыло микроскопические глазки.

— Представьте себе, господин Буадон, — с готовностью ответил повар, весьма довольный тем, что увёл разговор на почву менее скользкую, чем прежняя, — представьте себе, что этот дикарь — нечто вроде обезьяны. Первые два дня, которые он провёл здесь, он сидел тихо. Но с прошлой недели вдруг начал прыгать, вертеться и вообще так суетиться, что можно умереть со смеху, глядя на него.

Прибавьте к этому, что время от времени он затягивает песни и поёт их с такой силой, что уши собак его светлости, кажется, вот-вот отвалятся, так сильно те страдают, слушая его рёв. Впрочем, он кроток, словно ягнёнок, господин Буадон.

— Можно на него взглянуть?

— Разумеется, разумеется, — ответил Сосье, который был не прочь столь малой ценой избавиться от своего кредитора. Вы увидите, какими славными кусками золота этот мерзавец украсил себе уши.

Тут глаза скряги почти достигли размеров, обычных для этих органов у прочих людей. Но он не желал обнаруживать своей алчности.

— Ба! — произнёс он с недоверчивым видом, — должно быть, какой-нибудь кусок меди!

— Да-да, меди! Пойдите взгляните, господин Буадон, а потом скажете мне, не хотелось бы вам получить несколько пригоршней такой меди. Тем более что, говорят, этот молодец сумел хорошенько спрятать её от солдат во время пути и лишь после прибытия в замок ирокез снова надел свои серьги. Видите ли, он знает, что находится под защитой губернатора.

— Мне хотелось бы на это посмотреть, — сказал гостиничник с видом человека, наполовину убеждённого.

— На что именно? На золото или на пленника?

— Да, на золото… то есть на дикаря.

— Сейчас вам их покажут. Эй, Мутонне, подойди сюда! — крикнул он помощнику, который возился в углу, выискивая слизней между капустными листьями. — Ну, живее! Ступай, покажи господину Буадону комнату дикаря. И не забудь сказать часовому, что господин — наш друг, — добавил он, дружески хлопнув Жана Буадона по животу.

Буадон-сын очень хотел последовать за отцом, чтобы тоже поглядеть на этого дикаря, о котором только что услышал рассказ, способный разжечь его воображение. Но поскольку достойный папаша велел ему дожидаться на кухне, мальчишке пришлось безропотно терпеть зуд любопытства.

Пройдя несколько коридоров, Буадон и его проводник добрались до двери комнаты, окно которой выходило на улицу. Но вооружённый солдат, стоявший на страже у входа в это помещение, преградил им доступ, выставив оружие поперёк пути.

— Господин солдат, — сказал тогда поварёнок, в то время как Буадон почтительно отступил подальше от штыка19, которым было снабжено солдатское ружьё, — мэтр Сосье просит вас позволить его другу, господину Буадону, взглянуть на дикаря.

— А! Вы господин Буадон? — спросил военный, подняв ружьё.

— Да, сударь.

— Господин Жан Буадон, гостиничник?

— Да, сударь… к вашим услугам.

Солдат, не заметив ничего угрожающего ни в поведении, ни во внешности гостиничника, повернул ключ, оставшийся в замке, и открыл дверь перед нашим любопытным посетителем, немного отойдя назад.

Поварёнок, который, вероятно, уже не раз видел лесного человека, лишь рассеянно заглянул в комнату пленника и отправился обратно чистить капусту.

Тогда Буадон сделал шаг вперёд, потом второй, но не торопясь. Причина этой обдуманной медлительности заключалась в том, что наш человек питал к жизни почти столь же сильную слабость, как и к деньгам. А поскольку дикари в ту пору пользовались в Канаде весьма дурной славой, гостиничник содрогался при одной мысли о том, что ему исподтишка нанесут томагавком удар по черепу. Ведь дверь была лишь приоткрыта и ещё не позволяла ему увидеть ирокеза.

Однако, поскольку из комнаты не доносилось ни звука, а ему было стыдно проявлять перед часовым столько нерешительности, Буадон сделал ещё один шаг и оказался на виду у дикаря.

Тот сидел на корточках на тюфяке в глубине своей темницы. Уперев оба локтя в колени, он размышлял. Так велика была его погружённость в себя или апатия, что сперва он едва удостоил нового посетителя взглядом. При известии о поимке дикаря множество людей приходило из любопытства посмотреть на него, чем и объясняются безразличие Волчьего Зуба и снисходительность часового, позволившего Буадону разглядывать ирокеза.

Первой мыслью скряги было взглянуть на уши пленника, и увиденное невольно исторгло у него короткий возглас удивления.

Солдат, дежуривший в коридоре, принял этот возглас за проявление простого и наивного любопытства, презрительно пожал плечами и, решив, что перед ним просто глупец, восторгающийся грубым дикарём, снова принялся прохаживаться взад и вперёд, насвистывая военную мелодию.

Однако дикарь поднял голову и, заметив глаза Буадона, которые, теперь широко распахнутые, казалось, хотели жаром своих взглядов расплавить два самородка золота, висевшие в ушах Волчьего Зуба, в свою очередь остановил взгляд на Жане Буадоне.

— Ах, Господи Иисусе! — пробормотал последний, — они весят не меньше четырёх унций каждый!

Лесной человек не понял ни слова, и всё же в его пылающих глазах блеснул луч надежды и радости. Человек цивилизации настолько плохо скрывал своё изумление и алчность, что человек природы, Хитрый Кот, сразу распознал скупца.

— И это… настоящее! — продолжал бормотать Буадон, складывая руки.

Тут Волчий Зуб сделал знак, чтобы привлечь внимание гостиничника, и, убедившись, что тот за ним наблюдает, изобразил человека, подпиливающего что-то твёрдое, после чего указательным пальцем коснулся одного из золотых самородков. Затем он подражал движениям того, кто режет какой-то предмет острым орудием, и указал тем же пальцем на другой кусок золота. Наконец он сделал вид, будто снимает обе серьги и отдаёт их гостиничнику.

Эта пантомима означала, и Буадон прекрасно её понял: «Достань мне напильник и нож, и это золото станет твоим».

Скряга быстро оглянулся, чтобы удостовериться, не наблюдает ли за ним солдат.

Совершенно успокоившись, он просунул корпус внутрь комнаты, утвердительно кивнул, приложил палец к губам и прошептал слово «завтра». После этого, придав лицу самое добродушное выражение, какое только смог отыскать, мэтр Буадон тихонько прикрыл дверь, обменялся несколькими ничего не значащими словами с солдатом, который с трудом удерживался от смеха при виде гротескной физиономии нашего человека, и отправился обратно к Сосье на кухню.

Дикарь не понял слова «завтра», но понял жест.

— Ну что, — спросил повар, увидев вернувшегося Буадона, — ну что, золото это или нет?

— Надо бы рассмотреть поближе, — ответил тот с сомнением.

— Ну-ну-ну, если бы вам его дали, вы бы и с закрытыми глазами взяли. Но поговорим о другом: есть ли у вас белое вино из Грава?20

— Есть, чёрт побери! И хорошее!

— Какого года?

— Тысяча шестьсот шестидесятого.

— Хорошо, хорошо, принесите завтра бутылку; господин граф попробует, и если вино окажется хотя бы на десять лет моложе, чем вы утверждаете, мы возьмём всё, что у вас найдётся. Потому что наши запасы иссякли.

— Идёт, папаша Сосье, идёт. Значит, до завтра.

— До завтра, — ответил повар и протянул гостиничнику руку с видом покровительственным и слегка насмешливым.

Последний ушёл с радостью на сердце, сопровождаемый сыном, уже докучавшим ему своими вопросами о дикаре. Но Буадон-отец был слишком поглощён собственными мыслями, чтобы отвечать Буадону-сыну.

— Дважды четыре — восемь, — ворчал скряга. — И это… наверняка… Восемь унций! Гм!

И он ускорил шаг, направляясь домой.

В тот же вечер Буадон, не знавший, чем занять время, столь сильно ему хотелось скорее дождаться следующего дня, играл в кости с несколькими завсегдатаями кабака, когда увидел, что входит тот самый солдат, который любезно позволил ему посмотреть на Волчьего Зуба.

— Отлично! — подумал гостиничник, — вот кого я не ждал, но кому, тем не менее, очень рад.

Затем, подойдя к нему, он осыпал солдата знаками внимания, щедро угощал крепким вином, какое любила солдатня, и поначалу делал вид, будто не замечает, что военный платит ему всего половину обычной цены за выпивку. История об этом умалчивает, но я склонен думать, что Буадон заранее разбавил это вино водой.

Впрочем, чтобы не возбудить подозрений у военного, он позаботился дать ему понять, что поступает так в благодарность за любезность, которую солдат ему оказал.

И, разговорив своего гостя, Буадон сумел узнать, что на следующий день тот будет стоять на страже в тот же час, что и накануне.

— Вот так! — сказал себе Буадон, довольно потирая крючковатые пальцы, в то время как солдат уходил, переполненный виноградным соком и шумной весёлостью, — я не зря потратил ни вино, ни время.

Ночь показалась кабатчику вдвое длиннее обычного, ибо, умерив его возбуждение, заставила задуматься, что он ввязывается в дело, которое вполне может закончиться позорным столбом, тюрьмой, штрафом… особенно штрафом, которого он больше всего боялся на свете после собственной жены.

Долго он лежал без сна, пока страх и скупость вели в его голове единоборство. Наконец, под утро, жажда золота взяла верх. «Какая опасность мне грозит? — спросил он себя, чтобы нанести решающий удар по своим колебаниям. С тех пор как привезли дикаря, люди осаждают двери его темницы, чтобы на него посмотреть. Не проходит и дня, чтобы любопытные не приходили разглядывать его снаружи через окно.

Почему же меня станут подозревать больше, чем кого-нибудь другого? Я сумею принять перед часовым такие меры предосторожности, что он ни о чём не догадается. И даже если позднее у солдата возникнут какие-нибудь подозрения на мой счёт, он остережётся кому-либо о них рассказывать, настолько будет бояться наказания, которое понесёт за нарушение приказа.

Ибо если ему позволяют пускать зевак поглядеть на пленника, то уж наверняка он обязан внимательно следить, чтобы никто не смог помочь дикарю бежать».

— Ну же, ну же, друг мой Буадон, вы вовсе не так глупы, как утверждает ваша жена, — подумал он, закрывая глаза, чтобы призвать сон.

И наш человек уснул, видя золотые сны.

Утром, приведя всё в порядок у себя в лавке, — госпожа Буадон занималась исключительно варевом и своей интересной семьёй, обитая на втором этаже, где царила как полновластная владычица, — кабатчик около десяти часов направился к замку.

Под мышкой он открыто нёс бутылку белого вина из Грава, а в правом кармане штанов держал два небольших предмета, тайком туда запрятанных.

Как и накануне, Буадон направился прямо на кухню; но на этот раз Сосье не было на месте.

Тогда под предлогом разговора с дворецким относительно своего вина Буадон вышел из кухни и прошёл по тому же коридору, по которому ходил накануне.

Привыкшие к его частым визитам, помощники повара не обратили на его передвижения никакого внимания и позволили идти куда ему вздумается.

Наш человек знал не одну хитрость. Он прошёл мимо часового, которого узнал с величайшим внутренним удовлетворением, и поклонился с озабоченным видом. Солдат, видя, что он идёт дальше, спросил, не желает ли тот посмотреть на дикаря.

— По-видимому, моё вино очень понравилось и его хотят попробовать ещё, — сказал себе Буадон.

— Нет, — ответил он солдату, — по крайней мере, не сейчас, потому что мне нужно поговорить с дворецким.

И он поспешно свернул за угол коридора.

Через четверть часа Буадон вернулся, поболтал с военным о посторонних вещах и лишь по виду уступив его настояниям, согласился мельком заглянуть в комнату пленника.

Наконец дверь открылась, и счастливый скряга, почти в точности повторяя свои вчерашние действия, просунул половину тела в приоткрытую дверь, тогда как часовой продолжал беспечно прохаживаться.

Хитрый Кот лежал на своём убогом ложе. Едва он увидел того, от кого зависело его освобождение, как его глаза озарились лучом свирепой надежды.

Он молча встаёт и тихо направляется к Буадону, который подал ему знак.

В мгновение ока нож и напильник, принесённые гостиничником, переходят в руки дикаря, тогда как тот украдкой кладёт два драгоценных золотых самородка в искривлённую ладонь хозяина, дрожащую от вожделения.

Затем дверь закрывается, и гостиничник спокойно возвращается к себе домой.

Несколько дней спустя Волчий Зуб исчез, и никто не мог объяснить, каким образом ему удалось перепилить один из прутьев, столь надёжно охранявших окно его темницы.

Месяц спустя, около середины июня, Волчий Зуб, похудевший, измученный, обессиленный, вернулся в деревню агнье, где его возвращения ожидали меньше всего.

Каким же образом ирокезу удалось одному и без оружия добраться до своих братьев среди бесчисленных опасностей, которые то и дело навлекало на него опасное соседство с белыми?

Первой заботой Волчьего Зуба, когда он оказался в лесах и укрылся от непосредственного преследования, было изготовить себе лук и стрелы при помощи ножа, полученного от Жана Буадона. Тетива уже была готова, ибо предусмотрительный дикарь добыл её из своей подстилки, лучшие нити которой он пустил в дело в последний день плена.

Это примитивное оружие не позволило ему умереть с голоду во время долгого перехода через леса. Лось, которого он заставал пьющим у озера, куропатка, которую его стрела настигала под листвой, заяц, которого стрела поражала возле норы, — вот та пища, которой он поддерживал своё полное приключений существование.

Так после многих лишений, после многих тревог, вызванных возможностью снова попасть в руки врагов, Хитрый Кот вновь увидел любимые берега реки Мохок.

Но в родной деревне его ждали жестокие разочарования. Прежде всего ореол непобедимости, окружавший его прошлое, жестоко пострадал из-за недавнего поражения и плена; затем, поскольку его считали погибшим, в его отсутствие избрали другого вождя. Таким образом, Волчий Зуб встретил по возвращении весьма мало сочувствия и сразу увидел в своём преемнике человека, очень ревниво оберегающего дарованный ему титул.

Увидев это, Хитрый Кот держался в стороне и отвечал презрением на холодность.

Между тем английские колонисты, деятельно готовившие тогда поход против Канады, заручились союзом ирокезских кантонов. Коннектикут и Нью-Йорк уже получили от агнье, сококи и лупов обещание присоединиться к двум тысячам солдат, которых эти два штата направляли через озеро Шамплен против Новой Франции.

В первой главе мы видели результат этого несостоявшегося замысла; поэтому здесь совершенно незачем на нём задерживаться. Скажем лишь, что Волчий Зуб, чьё озлобление против французов возрастало вследствие недоброго приёма со стороны своих, втайне вынашивал жестокие планы мести.

Но хотя его ненависть была обращена против всех жителей Канады, прежде всего она поражала тех, кто победил его и взял в плен, то есть квебекцев, частично составлявших отряд, отправившийся в Скенектади.

Поэтому, едва узнав, что в Бостоне снаряжают флот для захвата Квебека, он задумал план, который поспешил осуществить.

Нескольких часов ему хватило, чтобы приготовить оружие, и через три дня после возвращения Волчий Зуб вновь вышел из своей деревни лёгкой и гордой походкой, как в былые времена.

— Куда же идёт мой брат Волчий Зуб? — спросил вождь, занявший его место.

Волчий Зуб бросил на него презрительный взгляд и, указав на свою одежду и оружие, произнёс:

— Разве у моего брата нет глаз, чтобы видеть? — сказал он, проходя мимо.

Через несколько дней высокий ирокез стряхивал пыль со своих мокасин у ворот Бостона.

— Я хочу видеть одного из белых вождей, которые собираются нести войну в Канаду на своих больших каноэ, — сказал он на плохом английском первому встреченному прохожему.

Тот, к кому он обратился, был солдатом, недавно завербованным для похода на Квебек. Он отвёл дикаря к лейтенанту, записавшему его в свою роту, ибо лейтенанту было легче, чем рядовому, представить ирокеза старшим офицерам.

— Чего ты хочешь от нас? — спросил офицер дикаря.

— Я хочу отомстить тамошним бледнолицым.

Белый человек пристально посмотрел на краснокожего, который, со своей стороны, не отрывал взгляда от собеседника. На лице белого промелькнуло удовлетворение, и он подумал: «Вот человек, который мне нужен».

— Я сам один из тех вождей, которых ты хочешь видеть, — сказал он дикарю. — Согласен ли ты отправиться сражаться вместе со мной?

Ирокез, по-видимому, тоже был доволен первым впечатлением, произведённым на него другим человеком. Поэтому он поспешил принять его предложение.

Эти двое с первого взгляда угадали достоинства друг друга.

Одного звали Волчий Зуб; другой был лейтенант Джон Хартинг.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ШПИОН

Пусть нам будет позволено поместить здесь, прежде чем последовать за Волчьим Зубом в его ночной вылазке в Квебек, краткое изложение причин, вызвавших нападение на Канаду в 1690 году. Ибо настало время объяснить, каким образом английский флот оказался на якоре у подножия острова Орлеан четырнадцатого октября того же года.

Вследствие присоединения Англии к Аугсбургской лиге, направленной против Людовика XIV, Новой Франции предстояло вступить в борьбу с английскими колониями. Там, на родине, шла война, следовательно, и по эту сторону Атлантики надлежало резать друг другу глотки; ничего более логичного в те времена не было. Между тем именно таков был первоначальный повод к этим столь частым войнам, которые с самого своего возникновения опустошали английские и французские колонии нашего континента.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мы рассказали об эпизоде экспедиции против Скенектади в нашем первом опыте — «Шарль и Ева», напечатанном в «Канадском обозрении» за 1865 год.

2

Завтраки на траве, в садах и гротах, были весьма модны во Франции приблизительно с середины до конца XVII столетия. См. Монтей, Ле Гран д’Осси и др.

3

Названия всех этих разнообразных блюд вполне соответствуют эпохе, о которой идёт речь. В этом отношении мы следовали той части сочинения Монтея, которая посвящена XVII веку, и труду Ле Грана д’Осси «История частной жизни французов».

4

Шевалье де Водрёй был полковником войск.

5

Тогдашний губернатор Монреаля.

6

Д’Ибервиль в это время плыл во Францию. Он возвращался из Гудзонова залива и намеревался зайти в Квебек, когда в заливе Святого Лаврентия заметил флот Фипса, поднимавшийся вверх по реке. Поскольку такое соседство не обещало ничего хорошего, он повернул и продолжил плавание к родине.