Франсуа де Бьенвиль

Через два месяца после этой тяжёлой утраты сироты получили письмо из Франции, извещавшее их о смерти тётки, завещавшей им то немногое, чем она владела. К письму, написанному прежним семейным нотариусом, были приложены деньги, вырученные от продажи небольшой усадьбы, единственного имущества их родственницы.

Дело в том, что, ознакомившись с письмом покойного барона, в котором тот сообщал о своём пленении и новых постигших его бедствиях, нотариус взял на себя смелость продать скромное поместье, чтобы переслать вырученные деньги несчастным пленникам.

Благодаря этой помощи Луи и его сестра смогли уплатить выкуп и добиться разрешения переехать в Канаду.

Однако в день их отъезда в Новую Францию английский офицер Хартинг пришёл навестить их. Впрочем, это был далеко не первый его визит после того рокового вечера, когда несчастье неожиданно привело его под кров молодых людей.

Что произошло во время этого последнего посещения? Об этом мы когда-нибудь расскажем читателю.

Мы, однако, не станем скрывать, что соседские кумушки заметили: выходя из жилища сирот, офицер выглядел одновременно пристыженным и разъярённым. Они даже слышали нечто похожее на ссору и видели, как, по неизменным словам соседок, молодой д’Орси резко распахнул перед посетителем дверь и столь же резко захлопнул её.

Бедные дети! Они не подозревали, какую опасную страсть и какое злобное воспоминание оставляли после себя в душе лейтенанта Хартинга. И они были так же далеки от предчувствия того, каким грузом любовь и озлобление этого человека лягут на весы их судьбы.

Благополучно прибыв с сестрой в Канаду в конце 1687 года, д’Орси поселился в Квебеке. Некоторое время спустя в одной из морских рот освободилась должность лейтенанта; Луи удалось получить её благодаря одному блестящему поступку во время столкновения с индейцами, после которого его тотчас рекомендовали господину де Фронтенаку13.

Именно в стычках, столь частых в те тяжёлые времена, д’Орси познакомился с Франсуа де Бьенвилем; и поскольку они часто сражались плечом к плечу, вскоре их связала искренняя дружба; к тому же голубые глаза мадемуазель д’Орси очаровали Франсуа, который, что вполне естественно при подобных обстоятельствах, признался Луи в своих чувствах.

Можно полагать, что Луи весьма одобрял сначала зарождение, а затем и быстрое развитие любви между своей сестрой и лучшим другом, которые к тому времени, когда мы войдём в круг их близких отношений, уже были помолвлены.

Теперь наших читателей не удивит, что молодой Ле Муан столь проворно направлялся к дому, под кровом которого жила его возлюбленная.

По крошечному лучику света, на мгновение пробившемуся сквозь щель одних из ставен, молодой человек понял, что в доме ещё не спят. Поэтому он тотчас постучал в дверь, предварительно шумно переведя дыхание, чтобы отдышаться, ибо от быстрой ходьбы он немного запыхался. Внутри послышались шаги, затем мужской голос спросил:

— Кто там?

— Бьенвиль.

После его ответа вслед за двумя радостными восклицаниями, раздавшимися внутри дома двумя разными голосами, послышался лязг засовов, и дверь широко распахнулась, чтобы затем закрыться за гостем.

Если мне заметят, что наш дворянин допускает серьёзное нарушение приличий, позволяя себе визит в такой час, я отвечу, что тогда наши нынешние холодные и чопорные церемонии ещё не были завезены в эту страну. Ибо в те добрые старые времена друга всегда ждало кресло у домашнего очага, а в хлебном ларе всегда находился кусок хлеба, который от всего сердца предлагали путнику, в какой бы час он ни прибыл.

Я даже осмелюсь утверждать, что из двух друзей неизменно счастливее был тот, кто принимал другого.

Прежде чем набросать портрет моей героини, позвольте сказать вам, что при появлении Бьенвиля она сначала поспешно поднялась и шагнула ему навстречу. Но этот первый порыв сердца, выразившийся в первом движении, тут же был сдержан присущей ей девичьей застенчивостью: она остановилась, покраснев и почти смутившись.

— Мадемуазель, — сказал вошедший, изящно поклонившись, — я пришёл несколько поздно, не правда ли?

— Нисколько, господин де Бьенвиль, — ответила она с чарующей улыбкой, в которой словно выразилась вся её душа, тогда как усиливавшийся румянец щёк достиг самого яркого оттенка. — Друзей всегда ждут, и они никогда не приходят слишком поздно, — прибавила она, протягивая ему руку.

— Ты понимаешь, Франсуа, — подхватил Луи д’Орси, с чувством пожимая гостю руку, — хорошо сказано, не правда ли? И, что ещё лучше, вполне искренне. За это я ручаюсь, — закончил он, глядя на сестру, которая, уже не в силах краснеть, внезапно побледнела от волнения.

— Но полно, полно, довольно церемоний! Садись, а потом расскажешь нам новости, которые успел собрать по дороге из Монреаля в Квебек. Между хорошим другом и невестой не может не найтись, о чём поговорить, особенно если кстати появится маленький кубок того самого вина, которое ты считаешь хорошим и которого у меня ещё осталось несколько бутылок в погребе. Но разве ты не ужинал?

— О, ещё как, дружище, причём в замке и даже вместе с господином де Фронтенаком. Но ты не знаешь, что ожидало меня к десерту? Ну же, подумай немного.

— Чёрт возьми! — произнёс Луи, уже направлявшийся к погребу, но обернувшийся на слова гостя; — чёрт возьми! какая-нибудь полная чаша старого хереса, забытого на несколько лет в углу винных подвалов; ведь мне говорили, что там множество бутылок вин лучших урожаев дремлет в пыли, ожидая, пока дворецкий не озарит для каждой из них великий день воскресения.

— Ага! Ага! Болтливый эпикуреец, как же ты далёк от истины! Правда, поначалу я почувствовал себя слегка опьянённым, но уверяю тебя, божественный виноградный сок не имел ни малейшего отношения к этому опьянению. Одним словом, дружище, это всего-навсего патент прапорщика в морской роте, где ты служишь лейтенантом и которой командует мой брат Марикур.

— Браво! Браво! — воскликнул Луи, тотчас вернувшийся назад, чтобы по-дружески стиснуть правую руку товарища в знак поздравления. — Значит, у нас двойной повод вышибить пробку, — прибавил он, вновь направляясь к погребу.

Пока Бьенвиль и мадемуазель д’Орси, оставшись одни, предаются тем первым порывам сердца, которые уста двух влюблённых так хорошо умеют выразить, мне кажется, что настал самый подходящий момент набросать портрет моей героини. И в самом деле, во время этих коротких излияний двух влюблённых, оставшихся наедине, ни одно постороннее ухо не имеет права вмешиваться.

Лишь их ангел должен быть посвящён в эту тайну, тот, кто порхает между ними, чтобы собирать эти целомудренные признания и относить их на небеса, где сам Бог распоряжается ими во благо тех, чья душа ещё молода и чиста.

Хотя Мари-Луизе ещё не исполнилось двадцати лет, она находилась в самом расцвете женской красоты. Высокая, свежая и румяная, она сразу давала понять, что молодому растению не недоставало ни воздуха, ни солнца; то есть, одним словом, она не походила на большинство нынешних юных красавиц, по крайней мере городских, которых нездоровый воздух городов и убийственная атмосфера бальных залов делают такими бледными и прозрачными в том возрасте, в каком была наша героиня.

Тысяча извинений перед дамами, моими читательницами, которым может показаться, будто я рисую портрет крестьянки.

Пышность линий и форм нисколько не исключала в мадемуазель д’Орси аристократической утончённости. Прежде всего оживлённый цвет её лица, свидетельствовавший о богатой и деятельной крови, только ярче оттенял белизну её кожи.

Затем густые белокурые волосы обрамляли её лицо и шелковистыми локонами струились по плечам; между тем её глаза, глубокого небесно-голубого цвета, искрились весёлостью и умной невинностью, а улыбка, одновременно приветливая и гордая, играла на губах, совершенных по цвету и очертаниям. Не поручусь, что эта улыбка не имела иногда намерения показать два прекраснейших ряда зубов, когда-либо выходивших из рук Творца.

Наконец, когда в завершение я скажу, что маркизы при дворе великого короля позавидовали бы её рукам, что стан её был гибок, как стебель пшеничного колоса; что ножки её были настолько малы, что самая знатная китаянка Поднебесной бросилась бы очертя голову в Голубую реку, пожалуй, все признают, что мадемуазель д’Орси без труда нашла бы поклонников в самых модных наших салонах.

Нет ничего естественнее для невесты Бьенвиля, чем этот союз силы и врождённой утончённости. Она происходила из благородного рода, а солнце и чистый воздух Нового Света придали ещё больше силы и жизненного сока молодому цветку, который, хотя и был пересажен, не утратил ни одного отличительного качества своего сословия. Голову её покрывали волосы, наполовину завитые мелкими кудрями, наполовину ниспадавшие локонами. На ней было чёрное бархатное платье, приоткрытое на груди и украшенное оборками.

Поскольку она придерживала слегка подобранный подол платья, можно было видеть сначала широкое кружево, окаймлявшее нижнюю юбку, а затем её крошечные ножки в туфлях на высоких каблуках и с золотыми украшениями14.

Наши молодые люди только что обменялись одним из тех магнетических взглядов, которые говорят больше сотни томов, когда д’Орси вошёл в комнату, неся под каждой рукой бутылки, которые пауки с удовольствием нарядили в ткань собственного изготовления.

— Дорогой друг, — сказал он, поставив их на стол под рукой, — будь в моём распоряжении погреба замка Сен-Луи, я мог бы достойно отпраздновать твоё возвращение и добрую весть о твоём повышении. Но что поделаешь? Между винным погребом графа де Фронтенака и моим, разумеется, должна быть такая же разница, как между нашими особами. Однако я полагаю, что это старое вино из Грава не вовсе лишено вкуса.

Оно происходит из погреба замка моей бедной тётки, и, если ещё не достигло совершеннолетия, в чём я очень сомневаюсь, мы всё же постараемся освободить его сегодня вечером от опеки.

Пока мадемуазель д’Орси подаёт двум нашим друзьям серебряные кубки15, бросим беглый взгляд на дом, чтобы при случае хорошо в нём ориентироваться.

Нижний этаж, где находились молодые люди, делился на четыре комнаты: сначала, справа от входа, располагалась кухня — неудачное место, не правда ли? Ничего не могу поделать, таков был вкус эпохи. — Совсем рядом находилась большая комната с обширным камином, возле которого теснились наши новые знакомые, греясь у весёлого огня, разыгравшегося там вовсю.

Всё убранство этой комнаты состояло из стола, нескольких стульев, ковра местного изготовления и двух шкафов, устроенных в стене, которые мадемуазель д’Орси, приоткрыв их мгновение назад, показала нам до отказа заполненными чистенькой домашней посудой. Далее слева вы видите маленькую комнату девушки, голубиное гнёздышко со свежими изящными занавесками и таинственной постелью, белой, как птица, каждую ночь прячущаяся в ней.

Наконец, комната Луи, на стенах которой развешаны ружья, шпаги, пистолеты и перевязи.

На чердаке отвели комнату домашней служанке, доброй старушке, которая нянчила обоих детей на коленях и хотела окончить свои дни рядом с ними.

Но простите, читатели, я замечаю, что в первые минуты волнения, вызванного прибытием Бьенвиля, забыл представить вам Луи д’Орси, хозяина дома. Ему было лет двадцать пять; он был брюнетом, высоким, крепким, весёлым по нраву, отважным солдатом и хорошим офицером.

— Так что же, возле Монреаля некому ни наносить, ни получать удары, раз ты здесь? — начал Луи, наполняя вином кубок гостя.

— Эх, дружище, разве ты не знаешь, что раздоры и оспа прогнали от наших границ господ англичан и их индейских союзников так, будто они уже почувствовали наши шпаги у себя в спине?

— Нет.

Бьенвиль рассказал о знакомых читателю событиях, связанных с провалом замысла Уинтропа.

— Но, судя по всему, — сказал он в заключение, — нам не удастся так дёшево отделаться, поскольку английский флот может появиться у наших стен со дня на день.

— Тем лучше, — возразил д’Орси, — ведь ты знаешь, что у меня более чем достаточно причин ненавидеть англичан16. Поэтому мне не терпится расплатиться с ними за обиды, за которые я задолжал им месть.

— Значит, твои желания вскоре исполнятся в полной мере, ибо скоро здесь станет жарко. Что ж, тем лучше! Моя шпага уже начинала ржаветь, хотя совсем недавно видела свет в Гудзоновом заливе.

— О! Да, кстати, ты напомнил мне, что я должен закончить письменный рапорт, над которым работал, когда ты приехал, и который майор Прево поручил мне составить о численности и снаряжении нашей роты. Поскольку я должен представить его завтра утром, ты ведь меня извинишь, не так ли?

— Ступай, ступай, дружище, дисциплина прежде всего.

— Впрочем, — продолжил Луи, — я скоро закончу и, думаю, моя сестра составит тебе хорошую компанию, пока меня не будет.

Он вышел, смеясь, и отправился в свою комнату, откуда сразу же послышался скрип пера, быстро бегавшего по бумаге.

Во время предыдущего разговора Мари-Луиза, сидевшая поодаль, ничего не произносила; и, если бы не несколько украдкой брошенных время от времени взглядов на жениха, можно было бы подумать, что её мысли и сердце очень далеки от него, такой печальной и озабоченной она казалась.

— Боже мой, Луиза, — сказал Бьенвиль, подойдя к ней, — вы кажетесь мне очень грустной!

Белокурая девушка, остановив на нём один из тех долгих взглядов, от которых два молодых сердца начинают сильно биться, сказала:

— Как же мне не быть грустной, когда я знаю, что вы постоянно подвергаетесь опасности? — ответила она, а слеза блестела на краю её длинных ресниц. — Едва вы вернулись из Гудзонова залива, откуда я каждый день со страхом ожидала ужасного известия о какой-нибудь беде, и вот мне снова предстоит пережить все муки, разрывавшие моё сердце с той поры, как я вас полюбила.

— Вы дитя, Луиза, со своими ребяческими страхами. Вы же видите, что Провидение оберегает меня, раз за восемь лет, на протяжении которых я воевал то там, то здесь, я не получил ни одной серьёзной раны.

Мари-Луиза с сомнением покачала своей прекрасной головой, отчего из её глаза выкатилась слеза, которую мы там заметили.

Франсуа, увидев, как она скатилась по внезапно побледневшей щеке девушки и упала на её маленькую руку, схватил пальцы невесты и, поднеся их к губам, долгим поцелуем выпил эту первую слезу, которую любовь уронила между ними.

— Что же делать, дорогая, — продолжил он, лаская девушку взглядом, — солдат обязан служить своей стране и своему королю. Разве вы хотели бы, чтобы я оставил службу?

— О! Нет, дорогой друг, — и Мари-Луиза вложила обе свои руки в руки военного, — о! Нет, Франсуа. Ведь я люблю вас таким, каков вы сегодня, с вашей храбростью, вашими славными военными подвигами и этой длинной шпагой, которую вы так хорошо носите. Но всё же…

— Полноте, не плачьте больше, Мари-Луиза, а не то я не открою вам одного секрета, который приберёг к концу вечера.

— О! В таком случае с этим покончено, — сказала она, придав голове одно из тех кокетливых движений, тайна которых ведома лишь женщинам. — Ну, говорите же!

— Я хочу, чтобы вы стали носить моё имя, как только мы отобьём англичан; что, на мой взгляд, займёт не более двух недель.

— Боже! Какое счастье!..

И она слегка отвернула голову, чтобы скрыть румянец, который это неожиданное признание вызвало на её щеках.

Но внезапно её взгляд с ужасом останавливается на кухонном окне, которое ей видно с места, где она сидит. Затем она издаёт пронзительный крик и придвигается к молодому человеку.

— Что случилось, Луиза?

— Посмотрите!

Бьенвиль устремляет взгляд в направлении, указанном дрожащей рукой девушки; но не видит ничего, кроме створки ставен, с шумом захлопывающейся снаружи.

— Но, дорогая, это, наверное, ветер?

— Нет! Нет! Я и сейчас его вижу............ какой он ужасный!

Тогда Франсуа и Луи — крик сестры только что привёл последнего к девушке — выходят осмотреть окрестности.

Было одиннадцать часов, и лишь несколько звёзд бросали слабый, неверный свет на спящий город.

Двум друзьям всё же удалось различить две словно бы тени: одна бежала к епископскому дворцу, а другая поднималась по улице Бюад и спокойным шагом направлялась к собору.

— За мерзавцем, который убегает! — крикнул Бьенвиль, обнажая шпагу.

И оба бросились в погоню за беглецом.

Но последний, имевший небольшую фору, ещё проворнее заработал ногами, увидев, что его преследуют; так что внезапно исчез возле больших ворот, через которые можно было пройти во двор епископского дворца.

— Пусть с меня снимут скальп, — воскликнул д’Орси, — если я хоть что-нибудь понимаю! Эти ворота, однако, заперты крепко, а стена, как мне кажется, слишком высока, чтобы через неё можно было так быстро перелезть.

Они прислушивались, пытались пронизать глазами темноту, осматривали окрестности, но тщетно; тень, за которой они гнались, исчезла, словно призрак.

Сочтя дальнейшие поиски бесполезными, Бьенвиль и д’Орси повернули назад.

Вернувшись в дом, они увидели, что мадемуазель д’Орси занята заряжанием пистолетов брата. Молодые люди не могли удержаться от улыбки, однако не нашли в этом ничего странного.

В те военные времена, когда неожиданные налёты и нападения шли рука об руку и столь часто повторялись, обращение с огнестрельным оружием было не чуждо канадским дамам. Некоторым из них даже удалось навеки прославиться хладнокровием и храбростью, проявленными при отдельных критических обстоятельствах: например, госпоже де Вершер и её дочери, чьи имена вошли в историю наряду с Жанной Ашетт и другими женщинами столь же крепкого закала.

— Полноте, полноте, прелестная амазонка, — сказал Бьенвиль своей невесте с улыбкой, — оставьте это оружие, которое так не идёт вашим хорошеньким пальчикам, и скажите нам, что вас напугало.

— Боже мой! — произнесла она, содрогаясь, — мне кажется, я до сих пор вижу это ужасное лицо, прижатое к окну и смотревшее на меня горящими глазами!

— Это обман зрения, — ответил Франсуа, который, желая избавить любимую от всякой тревоги, прибавил:

— Кроме того, мы ничего не видели.

— Совершенно ничего?

— Ничего.

— Странно; однако…

— Ну же, успокойтесь. Я возвращаюсь в замок, и, если встречу на пути какую-нибудь подозрительную физиономию, уверяю вас, я отобью у неё охоту приходить гримасничать у вашего окна. Да и чего вам бояться, когда с вами брат?

Бьенвиль учтиво поклонился Мари-Луизе, пожал руку д’Орси и вышел.

Но напрасно его глаза вопрошали темноту. Ночь не отвечала, и эхо мирного города лишь изредка едва доносило до него крики часовых:

— Часовые!.. Будьте начеку!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ВОЛЧИЙ ЗУБ.

В тот самый вечер, когда происходили только что описанные события, несколько больших военных кораблей, а также множество транспортных судов стояли на якоре у подножия острова Орлеан, напротив церкви Сен-Лоран-де-л’Арбр-Сек. Это были тридцать четыре судна сэра Уильяма Фипса, о внезапном появлении которых у восточной оконечности острова мы расскажем позднее.

В октябре темнеет рано; поэтому около семи часов вечера флот уже был окутан мраком, когда на палубе флагманского корабля внезапно блеснул свет фонаря. Пройдя через всю ширину палубы, он остановился и склонился к левому борту. Тогда можно было увидеть двух человек, одной рукой державшихся за трап, спускавшийся вдоль борта корабля, а другой поддерживавших за оба конца лёгкое берестяное каноэ.

Лодку с величайшей осторожностью спустили и поставили на воду. Наконец один из мужчин, перебравшись в утлое судёнышко, опустился в нём на колени, вооружившись веслом, которое сжал крепкой рукой. Одним взмахом весла он развернул каноэ, которое прилив уже начал относить от корабля, и расположился так, чтобы иметь возможность вполголоса говорить со своим спутником.

Тот спустился на последнюю ступеньку, рискуя промочить ноги волнами, которые слегка вздымал лёгкий юго-восточный ветер, и наклонился к человеку в каноэ, шепнув ему на ухо:

— Хорошо ли ты помнишь все мои наставления?

— Уши Волчьего Зуба всегда открыты, чтобы слышать голос друга, — ответил другой.

— Хорошо, но будь осторожен.

— Братья Волчьего Зуба называют его также Хитрым Котом, — возразил человек в каноэ.

— Ладно! Отправляйся и возвращайся скорее, — сказал стоявший на трапе, жестом отпуская его.

Последний погрузил весло в воду и исчез.

Волчий Зуб принадлежал к великому ирокезскому народу и входил в племя агнье, обитавшее по берегам реки Мохок, впадающей в Гудзон. Он был одним из самых могущественных вождей своего племени, равно как и одним из самых бесстрашных воинов, когда-либо пробуждавших своими боевыми кличами эхо лесов Новой Франции.

Рост Волчьего Зуба составлял шесть футов, и его конечности были развиты соразмерно его высокому росту. Наделённый необыкновенной мускульной силой, он был грозой соперничающих племён.

Поэтому, когда Волчий Зуб возвращался в деревню после военного похода и гордо смотрел на женщин-мохоков, сбегавшихся ему навстречу, чтобы пересчитать кровавые скальпы, свисавшие с его пояса в качестве трофеев, не одна молодая индианка со вздохом говорила: «Счастлива будет та, что поселится в вигваме храбрейшего из воинов!»

Это, однако, не мешало Волчьему Зубу насчитывать двадцать восемь вёсен в то время, когда мы выводим его на сцену, хотя ни одна женщина так и не сумела отыскать путь к его сердцу. Любовь не могла взять верх над этим железным человеком, который, казалось, пьянел лишь от крови и испытывал счастье только в упоении схваткой.

Несмотря на свою страшную руку и крепкие ноги, Волчий Зуб попал в плен к канадцам, участвовавшим в походе на Скенектади. Вождь устроил засаду на их пути и внезапно напал на них, когда они возвращались домой. Но на этот раз победа оставила его, и он, раненный, рухнул на груду трупов, которые вокруг него поверг его страшный томагавк.

Увидев его падение, соплеменники обратились в бегство, а Волчьего Зуба, крепко связанного, доставили в Квебек весной 1690 года.

Между тем его раны зажили ещё в пути, и силы почти полностью вернулись к нему, когда его заперли в одном из нижних помещений замка Сен-Луи. Было известно, что он вождь, а значит, представлял собой ценного заложника, которого можно будет выгодно обменять на пленных.

Поскольку окна помещения, в котором его содержали, были защищены железными прутьями, выглядевшими весьма прочными, за него не тревожились, и он мог ходить по своему жилищу во всех направлениях совершенно свободно. Видя это, Хитрый Кот принялся упражняться в гимнастике, то есть проводил дни, подпрыгивая и вытягивая руки и ноги, вероятно, чтобы оправиться от больших тягот только что проделанного пути.

В остальном же он держался столь смирно, что никто не видел ничего дурного в том, чтобы он таким образом развлекался в тягостном плену; поэтому ему ничуть не ограничивали возможность упражнять свои мышцы.

Однако его стражи испытали бы самые серьёзные подозрения, если бы могли видеть, какими яростными объятиями он по ночам обхватывал решётку, отделявшую его от свободы. Ибо, когда наступала темнота, сын лесов бесшумно покидал свою подстилку и повисал на прутьях темницы; там, упираясь всем телом и напрягая мышцы, он с чудовищной силой раскачивал эти крепкие железные стержни.

Пальцы его кровоточили, руки выкручивались, мышцы трещали от неистовых усилий, но всё напрасно: ничто не уступало, ничто не гнулось.

Тогда, разбитый усталостью, побеждённый бесплодностью такой борьбы, обезумевший и задыхающийся, Волчий Зуб падал совершенно обессиленный, бросая отчаянный взгляд на звёзды, мерцавшие высоко там, на свободном небосводе.

Так прошло пятнадцать дней; так протекли пятнадцать ужасных ночей, в течение которых лесной человек в бешенстве извивался перед несокрушимыми прутьями своей темницы.

В ту пору в Квебеке жил некий Жан Буадон, содержатель гостиницы по ремеслу. Его отец, Жак Буадон, был первым канадцем, которому разрешили держать гостиницу в Квебеке, причём это исключительное право было предоставлено ему одному.17

Мэтр Жан Буадон, который около 1680 года сменил своего отца, уже появлявшегося у нас в «Кавалере де Морнаке», был тридцатипятилетним человеком в то время, когда Волчий Зуб томился в плену в замке Форт. Толстый и низкорослый, наш гостиничник с первого взгляда походил на винную бочку. Но при более внимательном рассмотрении его своеобразие становилось ещё заметнее.

Первое, что бросалось в глаза при взгляде на нашего человека, — это большое винное пятно огненно-фиолетового цвета, тянувшееся зигзагом, словно крылья летучей мыши, от кончика его крючковатого носа до левого уха; затем — борьба, которой, казалось, угрожали друг другу его нос и подбородок, так кичливо выдавались они навстречу один другому, тогда как рот, словно опасаясь, что дело дойдёт до схватки, благоразумно отступал назад, в углубление, образованное выпуклостью двух его соседей.