Франсуа де Бьенвиль

Среди жаркого вы непременно заметили бы три блюда бекасиков, куропаток и ржанок, зажаренных на вертеле; а о нескольких связках жаворонков, нанизанных по шесть или по двенадцать на маленькие деревянные вертела, на которых их и жарили, я упоминаю лишь затем, чтобы вы поняли, с каким удовольствием весёлый Рабле прочёл бы над ними свои чётки.

Следующие за ними лакомые кушанья выделялись среди множества антреме, или третьей перемены: сперва шли сладкие и солёные салаты, затем душистый омлет, за которым следовали оладьи, пироги с костным мозгом, бланманже и крем-брюле в качестве дополнительных закусок.

Наконец подавали десерт, в котором сначала появлялись сезонные фрукты, яблоки и прочее, уложенные пирамидами; затем соблазнительные изделия из печи и изысканные пирожные — такие, как тарты, бисквиты, марципаны и макароны; под конец — лёгкие кремы и засахаренные припасы, и всё это достойным образом венчали французские вина и ликёры.3

Наши почтенные дворяне, чей аппетит вполне соответствовал прекрасному порядку подачи блюд, некоторое время ели молча, утоляя сильный голод. Затем майор, только что с большим успехом проломивший второй бастион паштета, обратился к губернатору:

— Я должен сообщить вам, господин граф, — сказал он, — что приказал ополчениям обоих берегов ниже города с величайшей поспешностью явиться в Квебек.

— Превосходно, майор. А что вы сделали для обороны крепости? — спросил господин де Фронтенак, с наслаждением обсасывая крылышко ржанки.

— Вот что, господин граф. Я велел поставить палисады от дворца господина интенданта вверх до вершины мыса. На концах и в центре эти укрепления защищены тремя небольшими батареями. У нас, как вам известно, всего двенадцать больших пушек; девять из них я поставил на батареях в Верхнем городе, оставив остальные три для обороны причалов Нижнего города, которые к тому же прикрыты несколькими малокалиберными орудиями.

Кроме того, прибыв сюда, вы видели, что подъём от порта к улице Бюад перекрыт тремя линиями бочек, наполненных землёй и камнями и снабжённых рогатками.

— Браво, майор; сам Вобан не сделал бы лучше! Но знаете ли вы, господа, что для нас было бы в тысячу раз хуже, если бы англичане прибыли сюда на три дня раньше?

— Да, тем более что к фортификационным работам мы приступили только позавчера.

Господин де Фронтенак только что налил себе доброго старого вина, о чём свидетельствовал почтенный слой пыли, по праву давнейшего владения покрывавший бутылку.

— Господа, пью за ваше здоровье, прошу последовать моему примеру, — сказал он, поднося к губам золотой кубок с выгравированным на нём собственным гербом, согласно обычаю того времени.

Доложили о прибытии шевалье де Водрёя.

— Приветствую вас, господин шевалье! — сказал ему губернатор.

Вновь прибывший поклонился и, по-видимому, стал ждать распоряжений графа.

— Подойдите сюда поближе, — сказал ему господин де Фронтенак, — и налейте себе этого шабли, чтобы мы все вместе выпили за славу Франции, ради служения которой я велел вас позвать. За славу нашего оружия!

— За славу нашего оружия! — повторили сотрапезники.

— Итак, полковник4, вы возьмёте с собой сто человек и проведёте разведку до острова Орлеан, чтобы наблюдать за неприятелем.

— Этой же ночью, господин граф?

— Немедленно; и как только флот придёт в движение, приезжайте сообщить нам об этом. Думаю, излишне добавлять, что вы откроете огонь, если встретите англичан на острове или если они попытаются высадиться там.

Шевалье низко поклонился и вышел.

Когда их трапеза закончилась, губернатор и двое его гостей вновь заняли места у огня.

Майор, желая узнать о положении дел в Монреале и видя, что граф погружён в беседу со своими мыслями, обратился к молодому Бьенвилю, который только и ждал случая немного развязать язык после хорошего ужина.

— Господин де Бьенвиль, — сказал ему майор, — расскажите-ка мне о генерале Уинтропе и его походе против Монреаля.

— О! В нынешних обстоятельствах Уинтропа особенно бояться не приходится.

— Как это?

— А вот как, майор: вам известно, что при первом известии о замысле английского вторжения его светлость губернатор поднялся в Монреаль, чтобы распорядиться об общем сборе регулярных войск и ополчения. И вот нас собралось тысяча двести человек в Ла-Прери-де-ла-Мадлен, и все мы горели желанием немного скрестить оружие с англичанами и раз навсегда отбить у них охоту вновь идти в наступление, когда до нас с озера Сен-Сакреман дошли странные вести.

Началось всё с соперничества между начальниками экспедиции: Уинтроп требовал командования всей армией, тогда как несколько других офицеров имели те же притязания; не говоря уже о том, что союзные англичанам индейцы — ирокезы, лупы и сококи — желали сохранить свою независимость и повиноваться только своим обычным вождям.

Затем соперничество стало перерастать в раздор, а раздор — в беспорядок, когда в их лагере появилась оспа.

Это бедствие вскоре произвело такие опустошения, что индейцы, среди которых умирало больше всего людей, обвинили своих союзников в том, будто те их отравили. Поэтому вскоре все они в беспорядке разбежались; тогда как английские войска, увидев себя покинутыми, со своей стороны пустились прочь и отступили к Олбани.

В этом городе, пока между начальниками продолжались раздоры, а среди солдат свирепствовала эпидемия, участники похода бросили знамя на месте и, повернувшись к нему спиной, отправились по домам.

— Великолепно! — воскликнул майор, смеясь во всё горло. — Великолепно!.. Но достоверны ли эти известия?

— Разумеется, достоверны, — вмешался тут господин де Фронтенак, — ведь я сам посылал абенака в неприятельский лагерь. Мой человек прибыл туда как раз тогда, когда разногласия достигли высшей точки. Он видел, как англичане снялись с лагеря и повернули назад; а на обратном пути встретил отряд сококи, которые рассказали ему, что только что произошло в Олбани.

Эти бедные индейцы в страшной ярости на англичан, настолько они убеждены, что те отравили их, чтобы разом от них избавиться.

Не имея более причин опасаться с этой стороны, я распустил ополчение и собирался вернуть солдат на зимние квартиры, когда в прошлый вторник (10 октября) получил ваше первое донесение, сообщавшее о появлении английского флота в нижнем течении реки. Я немедленно отплыл. На следующий день напротив Сореля я встретил вашего второго курьера. Подробности, которые он доставил, не оставляли у меня ни малейших сомнений, и я отправил капитана Рамзе к господину де Кальеру5, чтобы тот направил сюда регулярные войска и большую часть ополчения. Такие же приказы я отдал по пути в Труа-Ривьере, а затем поспешил сюда со всей возможной скоростью.

— Войска из Монреаля и Труа-Ривьера, ваша светлость, должны вскоре последовать за вами?

— Надеюсь, они будут здесь завтра, если только с ними не случится какого-нибудь несчастья, которое их задержит. Иначе всё будет кончено; то есть нам придётся умереть, поскольку в городе у нас едва наберётся двести человек, способных носить оружие.

Но всё равно, — воскликнул благородный старик, поднимаясь в порыве воодушевления, — мы погибнем на своём посту, и весть о нашей предсмертной борьбе, перелетев через моря, расскажет нашей Франции, что канадские морозы не леденят крови её сыновей.

Я могу положиться на всех; а с такими офицерами, как вы, господа, солдаты не могут не быть храбрыми.

О! Кстати, господин де Бьенвиль, ваше прекрасное поведение в Гудзоновом заливе, где вы отличились как доброволец, обратило на вас моё внимание; позвольте мне вознаградить ваши заслуги перед Францией и Канадой, назначив вас прапорщиком морской роты, которой командует ваш брат, господин де Марикур. Господин прапорщик, дайте мне руку.

Хорошо! Хорошо! — продолжал граф, почувствовав, как дрожит от волнения в его руке рука Франсуа, и увидев слезу, скатившуюся по загорелой щеке молодого человека, — у вас благородное сердце. Завтра утром вы получите свой патент. Но как жаль, что храброго д’Ибервиля здесь нет! Какое славное дело вы совершили бы все вместе, господа Ле Муаны!6

— Тысяча благодарностей за вашу доброту к моим братьям и ко мне, ваша светлость! — ответил молодой человек; будьте уверены, что моя новая шпага не заржавеет в ножнах.

— О! Я охотно вам верю, — ответил с улыбкой господин де Фронтенак; но час уже поздний, и я хотел бы совершить ночной обход, чтобы проверить, на своих ли постах все караулы. Вы идёте, господин майор? Итак, дорогой мой Бьенвиль, не забывайте, что вы мой гость на всё время вашего пребывания в Квебеке.

— Я принимаю приглашение с удовольствием и признательностью, ваша светлость. Поскольку вечер ещё не кончился, мне хочется пожать руку моему доброму другу лейтенанту д’Орси.

— Ага! Ага! Понимаю! То есть вы хотите заодно осведомиться о здоровье мадемуазель, его сестры. Она очень хороша, эта девушка. Я тем искреннее поздравляю вас, что, кажется, вы немного за ней ухаживаете. Но полноте! Не краснейте так; в этом чувстве нет ничего, кроме самого похвального.

Ступайте, сударь, — прибавил губернатор более серьёзным тоном, выходя из замка, — и воспользуйтесь несколькими часами передышки, которые оставляет нам неприятель; ибо одному Богу известно, что готовят нам англичане и завтрашний день. До свидания!

— До свидания и большое спасибо, ваша светлость, — сказал Бьенвиль, быстрыми шагами спускаясь с возвышения, на котором стоял замок, и направляясь к улице Бюад, в то время как граф де Фронтенак и майор Прево свернули на улицу Сен-Луи.

Подобно природе накануне великих потрясений, город покоился в безмолвии, а ставни каждого дома были закрыты так плотно, что не пропускали ни единого луча света, если внутри вообще горел свет. Ибо нельзя было сказать, спят ли горожане или же надвигающаяся, грозно возвещавшая о себе опасность не даёт им сомкнуть глаз.

Бьенвиль, чьё нетерпение, казалось, возрастало с каждым шагом, ускорил ход, вскоре свернул на улицу Бюад и исчез в её тени, а внезапно разбуженное эхо словно упрекало запоздалого прохожего в том, что он осмелился нарушить его покой.

ГЛАВА ВТОРАЯ

СТАРЫЙ КВЕБЕК. ДРУЗЬЯ.

Примостившись, словно орлиное гнездо, на своей отвесной скале, Квебек со дня основания и до наших дней видел немало бурь; и подобно гнездовью царя гор, которое буря раскачивает тем сильнее, чем выше оно висит, нашему старому городу тоже приходилось противостоять урагану упорнее, чем Монреалю и Труа-Ривьеру, скромно расположившимся на равнине.

Подобно Геркулесу в колыбели, едва родившийся Квебек вышел победителем из борьбы, которую ему пришлось вести с ирокезской змеёй. Но едва несколько его домов сменили исчезнувшие вигвамы таинственного селения Стадаконы, как на маленький город Шамплена обрушился новый враг. Ослабленный прискорбным соперничеством, истощённый нехваткой продовольствия, Квебек пал при этом первом нападении англичан; было это в 1629 году.

Но там, наверху, Бог бодрствовал над Новой Францией: он желал, чтобы эта колония, которой суждено было однажды уравновесить могущество соседей, оставалась католической, а Англия уже не была таковой.

Возвращённый Франции в 1632 году, Квебек быстро оправился от этой неудачи и, казалось, с той поры стал развиваться ещё стремительнее, подобно сказочному великану, обретавшему новые силы всякий раз, когда враг повергнул его на землю.

С тех пор, несмотря на заговоры индейских племён, чьи воинственные крики часто раздавались у самых его ворот, столица Новой Франции разрослась настолько, что ещё до 1690 года стала городом. Поскольку в этом повествовании меня должна занимать лишь названная эпоха, я только упомяну о суровых потрясениях, которые позднее довелось пережить нашему городу при осадах 1759 и 1760 годов, а также в 1775 году.

Даже теперь Квебек остаётся единственным настоящим оплотом, способным надёжно защитить страну. Пусть начнутся новые войны — и мы увидим, как его многочисленные пушки вновь вытянут свои бронзовые шеи поверх стен и будут сдерживать врага, который, быть может, одержит победу во всех прочих местах страны.

Не тогда ли, согласно предсказаниям, чудовищный огненный ураган поглотит наш город? Неужели, изрешечённому ядрами, обугленному зажигательными снарядами, ему суждено завернуться в славный саван дымящегося пепла и лечь в нём? Если такова ожидающая тебя высшая судьба, о Квебек, твой конец будет достоин твоего прошлого; и твои почерневшие камни однажды поведают чужестранцу, который в раздумье присядет на обломке твоих стен, что жители твои могли быть только героями.

А ты, пышный и великолепный Монреаль, неужели правда, что тебе, по словам некоего пророчества, суждено погибнуть в великом разливе вод? О! Как же холодно будет тебе в саване из ила, которым воды великой реки покроют твои останки, стремительно уносясь к Океану и забвению!

Хотя небольшое поселение Шамплена, основанное в 1608 году, к 1690 году уже стало городом, читателю всё же не следует заключать из этого, будто о Квебеке конца семнадцатого столетия можно судить по нынешнему. Подвергаясь внезапным нападениям ирокезов и наученные опытом, его жители сгруппировали свои жилища вокруг укреплений, так, чтобы при необходимости сразу найти убежище или быстро получить помощь.

Так, множество домов находилось в Нижнем городе, под пушками форта Сен-Луи. Хотя Нижний город был уничтожен пожаром 1682 года, ко времени осады крепости Фипсом его полностью отстроили. Но он не был, как сегодня, почти исключительно торговым складочным местом; большинство знатнейших горожан и богатейших купцов жило там со своими семьями7.

Земля, которую ныне занимают предместья, состояла тогда из обширных полей, простиравшихся от городских ворот до самого горизонта.

В квартале Пале, на берегах реки Сен-Шарль, стоял только дворец господина интенданта с принадлежавшими ему постройками, которые, по словам Ла Потери, состояли из «восьмидесяти туазов строений, словно образовывавших маленький город»8. Там собирался совет, там жил интендант, и туда после пожара 1682 года поместили королевские склады; ибо до этого бедствия они находились в Нижнем городе, возле причала, защищённого артиллерийскими орудиями и называвшегося тогда платформой9.

Что касается Верхнего города, он был почти целиком занят религиозными общинами; исключение составляли замок и несколько редких домов, разбросанных вдоль улиц Сен-Луи, Бюад, де ла Фабрик, дю Пале и Сен-Жан.

Монастырь урсулинок, уничтоженный пожаром 1686 года, только что отстроили заново. В 1689 году господин де Фронтенак велел возвести в саду этой общины укреплённый палисад с караульным помещением, чтобы защитить город со стороны равнин, или полей, как их тогда называли.

Рядом находился монастырь иезуитов. Превращённое после завоевания в казармы, это здание теперь имеет почти тот же вид, что и тогда; за исключением, однако, исчезнувших «большого сада», «небольшой рощи» и церкви10. Пространство между Отель-Дьё, который тогда состоял лишь из здания, сложенного из тёсаного камня, с двумя павильонами, и Семинарией, где теперь проходят улицы Куйяр, Сен-Жозеф, Сент-Фамий, Сен-Жорж и другие, было пустынным и незаселённым.

Здания Семинарии состояли из главного корпуса, обращённого к реке, двух павильонов и левого крыла, в котором находилась часовня. Последняя, к несчастью, впоследствии уничтоженная, должно быть, была прекрасна, ибо Ла Потери, прибывший из Европы, очень её хвалит11. Сад общины свободно простирался до частокола, возведённого по гребню мыса, более чем на сто футов возвышающегося над улицей Со-о-Матло.

Небольшая пушечная батарея, защищавшая город в этом месте, находилась в саду, где артиллеристам разрешалось оставаться для обслуживания орудий. На планах и картах той эпохи виден большой крест, установленный в саду возле палисада, приблизительно там, где теперь на большой батарее находится полулунное укрепление, защищаемое тридцатидвухфунтовой пушкой.

За собором и улицей Бюад, если подниматься выше, находилась Оружейная площадь, на которой три года спустя (в 1693 году) должны были возвести монастырь и церковь реколлетов.

Напротив Оружейной площади, на краю мыса, удерживаемый фундаментами, которые до сих пор поддерживают старую часть террасы, стоял замок Форт, или замок Сен-Луи. Чтобы не удлинять чисто описательную часть этой главы, мы позднее дадим довольно подробный очерк этой резиденции наших прежних губернаторов.

Теперь спустимся к епископскому дворцу, чтобы приблизиться к месту, где развернётся самая волнующая часть этого романа.

Епископский дворец тогда стоял на том месте, где ныне скромно возвышается здание нашего провинциального парламента. Это было большое здание из тёсаного камня, главный корпус которого с часовней посредине был обращён к подъёму Монтань. Крыло длиной в семьдесят два фута с павильоном, образовывавшим на конце выступ с восточной стороны, под прямым углом подходило к подъёму.

Выступ земли напротив этого крыла, спускающийся к подъёму Монтань, над которым он возвышается, служил кладбищем с самых первых времён колонии.

Вот как проходила ограда, окружавшая епископский дворец. Начинаясь у края кладбища, она шла вдоль спуска в Нижний город, поднималась по нему, пересекая улицу, которая сегодня ведёт к крепостным стенам (тогда этой дороги не существовало), и заканчивалась у конца улицы Пор-Дофен, у края нынешнего епископского дворца.

Если вернуться к той же исходной точке, можно было увидеть, как стена поднималась к саду Семинарии вдоль гребня мыса, возвышающегося над улицей Со-о-Матло12, а затем заканчивалась у того места крепостной стены, где несколько лет назад между оградой здания парламента и первыми орудиями большой батареи устроили небольшую платформу.

Здесь она соединялась со стеной, которая и теперь окаймляет сады Семинарии, и вместе с ней подходила к другому своему концу на углу улицы Пор-Дофен. Что касается квартала домов, ныне стоящего между почтой и парламентом, то в конце семнадцатого столетия его не существовало, и там, где теперь находятся эти постройки, тогда свободно проходили люди.

Эта топография, быть может, излишне подробная и неинтересная для многих читателей, необходима для понимания событий, которые последуют дальше.

В начале улицы Бюад в 1690 году стоял скромный каменный дом с одним верхним этажом, находившийся почти напротив того места, где сходились ограды двора епископского дворца. Он стоял там, где ныне находится книжная лавка господ Бруссо, и принадлежал господину Луи д’Орси, молодому офицеру одной из морских рот. Тот построил его сразу после прибытия в Канаду, в 1687 году, и жил там вместе с сестрой.

Отец двух молодых людей, барон Рауль д’Орси, унаследовав состояние, значительно уменьшенное расточительными расходами предков, не сумел избежать неминуемого разорения, которое они таким образом давно ему подготовили. Поэтому, оказавшись неспособным поддерживать достаток, какого требовали его положение и имя, он был вынужден продать небольшую нормандскую усадьбу, остававшуюся единственным его имуществом, чтобы получить хоть какие-то деньги для переезда в Канаду.

Покидая таким образом Францию, он избавлял себя от унижения оказаться презираемым последним из дворян и рассчитывал довольно легко вновь составить состояние в Америке, уже тогда бывшей страной иллюзий по преимуществу.

Жена его умерла несколькими годами раньше, оставив ему двоих детей, с которыми мы скоро познакомимся; а поскольку другой родни, кроме старой тётки, почти такой же бедной, как он сам, у него не было, расстаться с Францией оказалось для него не так тяжело, как можно было бы предположить сначала.

В 168… году он вместе с сыном и дочерью взошёл на борт торгового судна «Фортуна», отправлявшегося из Сен-Мало в Квебек.

Едва они увидели американские берега, как за ними погнался бостонский корсар. Поскольку последний оказался более быстроходным парусником, чем французское судно, тому пришлось принять бой.

Всё артиллерийское вооружение «Фортуны» состояло из жалкой кулеврины, скорее способной убить обслуживавших её артиллеристов, нежели причинить вред неприятелю; между тем корсар из своих двенадцати орудий осыпал «Фортуну» градом ядер. Поэтому, когда капитан торгового судна решил пойти на абордаж как на последнюю попытку почти невероятного спасения, его команда уже наполовину была уничтожена неприятельскими снарядами.

Тем не менее, предпочитая славную смерть сдаче, он подошёл вплотную к корсару, изумлённому такой дерзостью, и забросил на него абордажные крючья.

Но силы были слишком неравны; после двадцати минут боя французский капитан был убит, а немногие оставшиеся в живых члены команды оказались ранены или взяты в плен. Господин д’Орси и его сын, сражавшиеся доблестно, тоже были ранены и попали в руки победителей.

Разъярённые столь упорным сопротивлением, из-за которого они потеряли нескольких своих товарищей, победители наложили руку на всё, что нашли на борту «Фортуны».

Бедному барону едва удалось спасти несколько золотых луидоров, находившихся при нём в минуту начала боя.

Троим пленникам, доставленным в Бостон, приказали оставаться там на положении интернированных; то есть они могли свободно передвигаться, но только в пределах города, покидать который не разрешалось под угрозой самых суровых наказаний.

Такой вид плена в ту же эпоху применялся и в Канаде.

В довершение несчастий раны господина д’Орси были чрезвычайно тяжёлыми; немногочисленные деньги, ускользнувшие от алчности корсаров, ушли на наём убогой каморки и оплату забот врача. Последнему удалось без труда вылечить молодого д’Орси, раненного не слишком серьёзно; однако барону, которого обрушившиеся бедствия привели в состояние глубокого физического и душевного упадка, он почти не мог помочь.

Тогда сын стал давать уроки французского языка и фехтования, благодаря которым ему удавалось немного продлевать угасавшую жизнь отца и не давать младшей сестре Мари-Луизе умереть с голоду. Что до него самого, ему хватало малого.

Они, правда, написали своей тётке во Францию, в какой нужде находились; но ответ всё не приходил. Сообщение между берегами двух континентов было тогда чрезвычайно трудным и медленным.

Наконец, после долгих мучений, продолжавшихся до 1687 года, однажды летним вечером, когда заходящее солнце багрянцем окрашивало далёкое море, которое умирающий видел из окна, барон тихо угас, посвятив последнюю мысль Франции, бедный пленник, а последнюю слезу своего сердца — детям, бедный отец!

Луи ещё не вернулся, и Мари-Луиза, оставшись одна, готовила весьма скромный вечерний ужин.

Услышав глубокий вздох отца, она подходит к его постели и спрашивает, не нужно ли ему чего-нибудь; её вопрос остаётся без ответа. Обеспокоенная, она склоняется над ним и замечает, что его больше нет…

Обезумев от горя, она издаёт пронзительные крики и падает без чувств.

В этот миг мимо дома проходил английский офицер. Услышав женский голос, который, как ему показалось, звал на помощь, он останавливается и бросается через приоткрытую дверь на лестницу, ведущую туда, откуда доносятся крики. На втором этаже он видит мадемуазель д’Орси, лежащую без сознания возле двери, которую ей удалось лишь немного приоткрыть.

Увидев девушку без чувств, Хартинг сразу всё понимает и, подняв Мари-Луизу, укладывает её на жалкое ложе, стоящее в углу маленькой комнаты.

Будучи сам ещё молодым, офицер, почувствовав у себя на руках эту прекрасную девушку, ощутил, как жар прилил к его лицу, а сердце на мгновение забилось быстрее.

Но он оглядел комнату, ища какое-нибудь укрепляющее средство, способное привести Мари-Луизу в чувство, и взгляд его остановился на шпаге и кресте кавалера ордена Святого Людовика, висевших на голых, потрескавшихся стенах. Тогда, несмотря на бедность обстановки, по этим признакам, равно как по тонкости черт лица и рук молодой женщины, он понял, что обитатели этого жалкого жилища ещё не так давно знали лучшие дни.

Потом он вновь посмотрел на Мари-Луизу и нашёл её ещё красивее.

Не зная, наконец, что сделать, чтобы привести её в сознание, он выходит на лестничную площадку и зовёт на помощь, как вдруг оказывается лицом к лицу с Луи д’Орси.

— Вы здесь, господин Хартинг? — говорит ему Луи, узнав офицера, которому прежде давал уроки фехтования.

Англичанин рукой указывает ему на картину отчаяния, представшую в комнате.

Горькая истина предстаёт глазам Луи, который с душераздирающими рыданиями бросается на тело отца.

В этот миг прибегают соседки и хлопочут вокруг Мари-Луизы, всё ещё лежащей без чувств. Тогда Хартинг предлагает молодому д’Орси утешение и свои услуги. Но тот благодарит его взглядом, полным слёз, который даёт английскому офицеру понять, насколько тягостно ему сейчас его присутствие.

Хартингу оставалось как можно скорее удалиться; он так и поступил, однако прежде бросил долгий взгляд на Мари-Луизу, начавшую шевелиться на своей постели…