Франсуа де Бьенвиль

Жозеф Марметт

Франсуа де Бьенвиль

ФРАНСУА ДЕ БЬЕНВИЛЬ

СЦЕНЫ ИЗ ЖИЗНИ КАНАДЫ В XVII ВЕКЕ

ЖОЗЕФ МАРМЕТТ

ВТОРОЕ ИЗДАНИЕ

МОНРЕАЛЬ

Бошмен и Валуа, книготорговцы и типографы

улица Сен-Поль, 256 и 258

1883

Зарегистрировано в соответствии с актом парламента Канады в 1883 году Жозефом Марметтом в канцелярии министра сельского хозяйства в Оттаве.

ДОСТОПОЧТЕННОМУ П.-Ж.-О. ШОВО

Премьер-министру, секретарю и министру народного просвещения провинции Квебек

ОТ ЕГО ВЕСЬМА СМИРЕННОГО И ПРЕДАННОГО СЛУГИ

ЖОЗЕФА МАРМЕТТА

Квебек, 1 сентября 1870 года.

ВВЕДЕНИЕ

Публикуя окончательное издание своих исторических романов с многочисленными исправлениями слога, которые больший опыт позволяет мне внести в них сегодня, я наконец могу осуществить давно лелеемое желание — связать предисловиями или историческими очерками эти четыре тома: «Кавалер де Морнак», «Франсуа де Бьенвиль», «Интендант Биго» и «Невеста мятежника», в которых я стремился верно изобразить наиболее примечательные эпохи наших летописей.

С помощью этих дополнений я окажусь достигшим — с большей или меньшей точностью — той цели, к которой стремился в день, когда написал первые строки своей первой книги: сделать героическую часть нашей истории более известной, придав ей драматическую форму, и охватить её в этих четырёх томах, где вымыслу отведено ровно столько места, сколько необходимо, чтобы их можно было отнести к разряду исторических романов.

К сожалению, требования книгоиздания не позволяют мне начать публикацию этой серии произведений с первого из них по хронологии истории. Действительно, действие «Кавалера де Морнака» происходит во времена прибытия полка Кариньяна, который в 1665 году придал Новой Франции столь мощный толчок, что некоторые историки именно с этого времени отсчитывают настоящее существование колонии.

Так получилось, что «Франсуа де Бьенвиль» (1690) — та из моих книг, которую теперь труднее всего достать, и мои издатели желают переиздать её первой. Я уступаю их просьбе, зная к тому же, насколько легко будет впоследствии расположить каждый из этих томов в надлежащем порядке.

Итак, оставляя пока «Кавалера де Морнака» терпеливо дожидаться переиздания, я набросаю здесь несколькими штрихами главные исторические события, связанные с «Франсуа де Бьенвилем», произведением, новое и тщательно пересмотренное издание которого я с удовлетворением предлагаю своим читателям.

Благодаря энергичным мерам, принятым маркизом де Траси, которого Людовик XIV отправил в Канаду в 1665 году для наказания ирокезов, в течение тридцати лет не прекращавших сеять в колонии резню и опустошение, а также благодаря поощрению земледелия и промышленности со стороны интенданта Талона, Новая Франция вступила в пору прочного роста и процветания.

Тогда можно было видеть, как леса падали под топором дровосека, на берегах Святого Лаврентия, в окрестностях Квебека, Труа-Ривьера и Монреаля, возникали приходы, а страна быстро развивалась благодаря разумному и деятельному заселению.

Не довольствуясь тем, что придали мощный толчок местному земледелию и промышленности, господин Талон, а после него губернатор Фронтенак несколькими годами позднее направили Жолье, Маркетта и Ла Саля в бескрайние пустынные пространства Запада, и эти экспедиции благодаря открытию Миссисипи должны были значительно расширить владения Франции, присоединив к Канаде богатые земли Луизианы.

Это быстрое развитие Новой Франции вскоре стало внушать опасения соседним английским колониям. Поэтому жители Новой Англии начали подстрекать ирокезов, поначалу исподволь, объявить войну французам.

В 1686 году полковник Донган, губернатор Нью-Йорка, созвал в Олбани представителей пяти ирокезских племён и убедил их в том, что французы намерены предпринять новое вторжение в их страну и что следует предупредить канадцев, напав на них и на их союзников-индейцев. Возбуждённые этими лживыми утверждениями, ирокезы вновь принялись за свои жестокости. Необходимо было как можно скорее усмирить дерзость этих варваров, и господин де Денонвиль, тогдашний губернатор Канады, вторгся в 1687 году на территорию ирокезов во главе восьмисот солдат, тысячи ополченцев и шестисот индейцев. Разбив восемьсот тсоннонтуанов, экспедиция десять дней опустошала страну, сжигая посевы, запасы зерна, а также главные селения, и возвратилась с победой в Квебек, пройдя четыреста шестьдесят лье через леса, большие и малые реки с двадцать четвёртого мая по десятое августа.

Последствия этой решительной меры были таковы, что из-за голода и страха, вынудивших их рассеяться, народ тсоннонтуанов, насчитывавший прежде десять тысяч душ и более восьмисот воинов, сократился наполовину.

Это суровое наказание поначалу внушило ирокезам спасительный страх, и они вновь попросили мира. Но это не входило в расчёты полковника Донгана, который настойчивыми внушениями и уговорами снова побудил этих индейцев всей массой обрушиться на французскую колонию.

В 1688 и 1689 годах ирокезы произвели величайшие опустошения в Монреальском губернаторстве. В августе 1689 года, после ряда убийств, совершённых в окрестностях этого города с неслыханной жестокостью, один из их отрядов обрушился на Лашин, где с изощрённой жестокостью перерезал двести человек и увёл в плен сто двадцать. Ужас, который внушали эти разбойники, был столь велик, что они в течение двух месяцев оставались хозяевами окрестностей.

В этих критических обстоятельствах господин де Фронтенак, за несколько лет до того отозванный во Францию, был во второй раз поставлен во главе управления Канадой. Этот умный, смелый губернатор, наделённый железной волей, был именно тем человеком, какого требовало положение. Чтобы сначала наказать вероломство Донгана, а затем устрашить ирокезов, господин де Фронтенак одну за другой направил против Новой Англии три экспедиции, разрушившие поселения Скенектади1, Салмон-Фолс и Каско, перебившие часть жителей и взявшие в плен тех, кто уцелел после первой ярости нападения. Суровая, даже жестокая месть, но неизбежное следствие резни, которую население Новой Англии вызвало у нас в предшествующем году.

Именно после этих событий английские колонисты решили вторгнуться в Канаду одновременно с суши и с моря, чтобы изгнать оттуда французов и завладеть страной.

Рассказ об этой экспедиции составляет главную тему «Франсуа де Бьенвиля».

Квебек, 8 апреля 1882 года.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

Рассказ, который последует далее, не является плодом ни прихоти, ни случая, в отличие от множества тех легковесных произведений, которыми оглушено наше время. И поскольку едва ли вероятно, что побуждение, заставившее меня его написать, кто-нибудь припишет денежной выгоде — ведь совершенно известно, что литература в Канаде не может прокормить даже самым скромным образом ни самого неприхотливого, ни самого плодовитого писателя, — я могу с самого начала сказать вместе с Монтенем: «Сие, читатели, есть книга, написанная по доброй совести».

Вот почему.

В детстве меня убаюкивали народные песни и легенды, которыми старались навеять на меня сон, и уже тогда моё воображение пробуждалось при рассказах об оборотнях и привидениях, составляющих усладу старух и детей.

Позднее, будучи ещё совсем юным, я смог прочитать несколько романов сэра Вальтера Скотта. Тогда, когда вечером я ложился в постель, мне казалось, что в ночном ветре я слышу протяжный звук труб герольдов, играющих фанфару на турнире. И когда сон наконец полагал конец этой бессоннице, мне порою чудилось во сне, будто я слышу гулкий стук копыт коней отважных воинов, от которого сотрясался подъёмный мост древнего замка.

Затем мои двенадцать лет и мои детские мечтания заключили в мрачные стены коллежа. Перейти без всякой подготовки от почти полной свободы к суровому режиму десятимесячного заточения и вынужденных прогулок по бесплодным степям латинского синтаксиса в унылом обществе целого каравана штрафных заданий было очень тяжело. Но поскольку не бывает пустыни без оазиса, я вскоре нашёл способ проводить восхитительные часы в приятном обществе столь любимых мною книг.

Сколько же раз, прямо под носом у надзирателя, я исходил прерии и леса вместе с Кожаным Чулком, любимым героем Купера, в то время как мои товарищи по несчастью кололись о чертополох «сада греческих корней»! Сколько раз на уроках я перестреливался с индейцами Мексики вместе с «Лесным бродягой» Луи де Бельмара, пока учитель зачёркивал одиннадцатый солецизм в моём последнем переводе на латынь, а сосед справа тихонько засыпал под монотонный ритм десятки, никак не желавшей удерживаться в памяти!

Наконец настал день, когда, устав читать исключительно эти вымышленные истории, я принялся за историю своей страны.

При волнующих рассказах о борьбе, приключениях и страданиях наших предков весь пыл моих юных лет, все силы моего воображения сосредоточились на этих столь же блистательных, сколь и подлинных событиях; и по мере того как я продвигался в чтении этих увлекательных страниц, мысль, возникшая у меня с самого начала, вновь поднималась, росла и крепла во мне: сделать известными народу, придав им драматическую форму, благородные и славные деяния, которые следовало бы знать каждому канадцу.

Под первым влиянием этой мысли пять лет назад я написал свою повесть «Шарль и Ева». Мне было тогда двадцать лет; в таком возрасте ни в чём не сомневаются и знают не так уж много. Поэтому в этой несчастной повести, которая, впрочем, и не повесть вовсе, больше добрых намерений, чем достоинств и слога.

Но читатель был настолько добр, что не рассердился и даже одарил благосклонной улыбкой эту попытку в жанре, ещё мало разработанном в нашей стране.

Ободрённый этим молчаливым одобрением, я продолжил развивать свою мысль и пополнять свои литературные и исторические познания. И вот почему я полагаю возможным, отдавая это сочинение в печать, сказать, что это книга, написанная по доброй совести, поскольку она родилась из серьёзного замысла.

К тому же я вовсе не искажал историю, как это, к сожалению, происходит в весьма многих исторических романах, а, напротив, старался неукоснительно следовать ей во всех перипетиях драмы. Так что читатель без труда уловит ту границу, которая в этом повествовании отделяет роман от истории.

Но меня, быть может, упрекнут в сухости некоторых подробностей, которые отдельным читателям могут показаться странными в произведении художественной литературы. На это я отвечу, что, поскольку моей целью было лучше познакомить читателя с одним из прекраснейших эпизодов наших летописей — второй осадой Квебека, — я намеренно воспользовался интригой лишь настолько, насколько это было нужно, чтобы оживить рассказ.

И я буду весьма счастлив, если смогу сказать вместе с поэтом:

«Сказка вместе с собою проводит и наставление».

Квебек, 1 сентября 1870 года.

ФРАНСУА ДЕ БЬЕНВИЛЬ

Думаете ли вы порою о тех славных временах,

Когда одни, покинутые матерью своей Францией,

Наши предки защищали её победоносное имя

И видели, как перед ними бежало чужеземное войско?

Сожалеете ли вы ещё о тех днях Карильона,

Когда, связав победу с белым знаменем,

Отцы наши покрывали себя бессмертной славой

И писали своим клинком героическую историю?

О. Кремази.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПОРТРЕТЫ В ПОЛНЫЙ РОСТ ИЗ СТАРЫХ ВРЕМЁН

— Кто идёт?

— Франция.

— Пароль?

— Канада.

— Проходите!

Эти слова были произнесены в ночь на 14 октября лета Господня 1690 года; и часовой, стоявший у подножия подъёма Монтань, пропустил троих мужчин — военных, поскольку шпаги приподнимали у них полы плащей, а фетровые шляпы с длинными перьями были молодцевато сдвинуты к правому уху.

После того как часовой взял на караул, они кое-как перебрались через укрепление, преграждавшее здесь улицу во всю её ширину, и продолжили подниматься по склону.

Когда они добрались до середины подъёма, окрик второго часового вновь остановил их; они ответили ему и прошли дальше.

— Кто идёт? — спросил их третий часовой, стоявший на страже у входа в Верхний город.

— Ей-богу! — воскликнул тот из троих прибывших, кто только что назвал пароль, — похоже, в нашем городе Квебеке несут службу как следует! Франция и Канада, храбрец.

— Его светлость господин губернатор, — пробормотал солдат, беря на караул.

Это и в самом деле был граф де Фронтенак, прибывший из Монреаля вместе с сьером Франсуа Ле Муаном де Бьенвилем. Их спутником был господин Прево, майор Квебека, командовавший городом в отсутствие губернатора.

Ближе к закату майору сообщили, что вдали по течению реки спускается лодка, приближающаяся к городу. Предположив, что в этой лодке может находиться граф де Фронтенак, господин Прево спустился ему навстречу, чтобы принять его.

Едва граф прошёл через ворота палисада, отделявшего Верхний город от Нижнего, как его встретили радостными приветственными криками. Жители вышли приветствовать того, кого считали своим спасителем в критическом положении, в котором находились уже несколько дней.

Когда он вошёл в замок Сен-Луи (или замок Форт, как говорили в то время), там уже собралось множество знатных людей, как гражданских, так и военных. Добрые горожане Квебека испытывали сильную тревогу с тех пор, как узнали о прибытии английского флота на реку Святого Лаврентия. Поэтому они толпами устремились в замок, когда услышали, что господин майор отправился в Нижний город встречать губернатора.

Его мужеству и опыту так доверяли, что одно присутствие графа среди них в некоторой степени успокаивало даже наиболее встревоженные умы.

Луи де Бюад, граф де Фронтенак, кавалер ордена Святого Людовика и губернатор Новой Франции, был тогда семидесяти лет; ему не дали бы и шестидесяти, настолько он был ещё бодр, деятелен и силён. Воинственная наружность, осанка, полная благородства и изящества, облик одновременно достойный, внушительный и строгий делали его истинным представителем тех французских дворян, наполовину солдат, наполовину придворных, которые блистали тогда в первых рядах и при дворе, и в армии великого короля.

Его чёрный взгляд сверкал под высоким лбом, едва изборождённым лёгкими морщинами, тогда как орлиный нос и тонкие губы, начинавшие отходить назад от несколько слишком выступавшего подбородка, придавали всему его лицу умное, но властное выражение.

Поэтому вас нисколько не удивит, если я добавлю, что граф требовал от подчинённых самого неукоснительного повиновения. Когда он отдавал приказ, следовало подчиняться; в противном случае разражалась буря. Ссоры, которые он имел во время своего первого губернаторства с господином Перро, аббатом де Фенелоном и интендантом Дюшено, служат тому доказательством.

Вы, однако, согласитесь с нами, что первые двое не были безупречны, поскольку их отозвали во Францию, где король заточил Перро в Бастилию, а господину аббату де Фенелону запретил вновь ступать на наши берега.

Но дело стало гораздо хуже, когда интендант вступил с ним в открытую войну. Старый дворянин, у которого, как говорят, крёстным отцом был король (Людовик XIII), а воспитательницей — военная дисциплина — ему исполнилось лишь семнадцать лет, когда он поступил на военную службу, — захотел оказать решительное сопротивление непокорным и во что бы то ни стало наказать их за неоднократные отказы повиноваться.

Тогда интендант донёс до самого подножия трона свои жалобы и жалобы поддерживавшей его партии — жалобы более или менее обоснованные, — и оба противника были отозваны во Францию в 1682 году.

Колония вскоре почувствовала утрату, понесённую ею в лице этого губернатора. В ту пору времена были чрезвычайно тяжёлыми, и, чтобы справиться с обстоятельствами, требовался человек способный и энергичный.

Вялая и неудачная администрация господ де Ла Барра и де Денонвиля вскоре поставила Новую Францию на край гибели. Но Людовик XIV, умевший разбираться в людях, в конце 1689 года вновь направил графа де Фронтенака в Канаду, чтобы восстановить там престиж французского имени.

О многом в пользу умелого правителя свидетельствует то, что по возвращении в Квебек он был встречен бурными проявлениями радости всеми жителями, включая даже тех, кто несколькими годами раньше больше всех способствовал его отзыву во Францию.

Незадолго до возвращения господина де Фронтенака ирокезский томагавк нанёс свой самый страшный удар в Лашине, где в тот роковой день погибли двести человек. Виновники этой кровавой драмы ещё сеяли по стране страх своим оружием, когда граф де Фронтенак прибыл на помощь колонистам.

С этого времени положение приняло другой характер. В течение нескольких месяцев укреплённые поселения Новой Англии — Скенектади, Салмон-Фолс и Каско — исчезли среди развалин; ирокезы были отброшены, а храбрый д’Ибервиль оставил англичанам в Гудзоновом заливе кровавые воспоминания о своих дерзких победах.

Таков был граф де Фронтенак, губернатор Новой Франции, в начале нашего рассказа.

В тот момент, когда мы представляем его вам, голову его, украшенную слегка напудренным париком с завитыми локонами, ниспадавшими справа и слева от мужественного лица, покрывала треугольная шляпа, обшитая золотом. Его тёмный дорожный плащ, также отделанный золотым галуном, позволял видеть длинный серый жюстокор с обшлагами и отворотами контрастных цветов, а под ним — короткий вышитый камзол. На нём были также кружевные банты галстука, плечевые банты и бант на шпаге.

Низ его коротких штанов пышными складками входил в широкие вверху охотничьи сапоги, которыми он предусмотрительно обзавёлся для путешествия. Запястья его белых, но исхудавших с возрастом рук терялись в изящных складках двух кружевных манжет.

Наконец, широкая перевязь, сплошь расшитая золотом, спускалась от правого плеча к левому боку и поддерживала блестящую шпагу, конец ножен которой приподнимал плащ сзади, тогда как рукоять, упиравшаяся в левое бедро, заставляла сверкать при свете свечей драгоценные камни, украшавшие гарду.

Господа Прево и де Бьенвиль были одеты не столь богато. Шляпу майора окаймлял простой золотой кант, тогда как шляпа молодого Ле Муана была украшена лишь серебряным галуном. Однако господин Прево, в отличие от графа и Бьенвиля, носил не тяжёлые сапоги, а лишь городские полусапожки и длинные чёрные шёлковые чулки, свободно обрисовывавшие его мускулистые икры.

Франсуа Ле Муан, сьер де Бьенвиль, спутник господина де Фронтенака, был двадцати четырёх лет. Хотя ему суждено стать одним из главных действующих лиц этого повествования о великих подвигах героической эпохи, прошу вас, прелестные читательницы, не спешить наделять его теми внешними достоинствами, которыми многие романисты любят украшать своих героев.

Бьенвиль не отличался тем высоким стройным станом, который, согласно современным вкусам, так хорошо выглядит под более или менее изящным покроем одежды наших модных портных; напротив, он был коренаст, невысок, крепок и широкоплеч.

Его рука не была ни тонкой, ни белой, как руки тех романических героев, скорее пригодных мять кружева сумасбродной маркизы во время завтрака на траве2, нежели рассекать человека на поле чести.

Наш герой возвращался из Гудзонова залива, где несколько месяцев воевал с англичанами вместе со своими братьями д’Ибервилем, Сент-Эленом и Марикуром. Привыкшие во время частых походов по лесам обращаться с топором не меньше, чем со шпагой, его руки стали толстыми, широкими и мускулистыми.

Наконец, читательницы, последнее разочарование для вас: господин де Бьенвиль не был красив лицом. Однако, чтобы остаться верным истине, я должен поспешить добавить, что он, безусловно, не был и безобразен.

Если бы вы всмотрелись в его большие карие глаза, в которых читались ум, мужество, а также аристократическая гордость, в его слегка презрительные губы столь тонкого рисунка, вы, без сомнения, не заметили бы, что лицо у него костистое, а цвет лица весьма тусклый.

Если бы, наконец, держа ваши нежные пальчики в своей жилистой и жёсткой руке, этот человек, брат героев и сам герой, сказал вам: «Я люблю вас», — быть может, тогда, мадемуазель, его внешность показалась бы вам более привлекательной и вы не отняли бы свою дрожащую руку из руки галантного воина.

Семья Франсуа Ле Муана де Бьенвиля происходила из Нормандии. Отец нашего героя, Шарль Ле Муан, отличившийся в первых рядах в столь частых тогда сражениях с ирокезами, имел одиннадцать сыновей и двух дочерей. Пятеро из сыновей погибли на поле брани, изумив современников своим неукротимым мужеством и удивительными воинскими подвигами.

Господин де Бьенвиль, четвёртый сын Шарля Ле Муана, несмотря на свою молодость, уже имел вполне заслуженную репутацию отважного солдата и хорошего офицера. В предыдущем году он проявил себя в Гудзоновом заливе, где соперничал в дерзости со своими братьями.

Он едва успел вернуться из тех краёв и находился в Монреале, когда господин де Фронтенак, также прибывший туда, чтобы воспрепятствовать сухопутному вторжению, предпринятому Уинтропом, о котором мы вскоре расскажем, был вызван обратно в Квебек в связи с приближением английского флота и предложил ему спуститься в столицу вместе с ним.

Поскольку сьер де Бьенвиль издалека чуял запах пороха, смертельно ненавидел англичан и чувствовал себя хорошо всюду, где представлялся случай нанести славные удары шпагой — пусть даже приходилось получать такие же в ответ, — он с радостью согласился и тотчас сел в лодку вместе с графом, который особенно к нему благоволил.

Но по пути вниз по реке им пришлось пережить множество опасностей: их судно село на мель у Пуэнт-о-Трамбль; и, чтобы не терять времени, они пересели в плохонькое берестяное каноэ, которое едва не перевернулось не один раз, прежде чем благополучно доставило их к месту назначения.

Именно после всех этих приключений мы и увидели, как они в обществе майора Прево поднимались к замку Форт.

Комната, в которую они вошли, была просторна. В огромном камине, занимавшем более половины одной из стен комнаты, весело потрескивал превосходно разгоревшийся огонь.

— Ей-богу! Дорогой мой Бьенвиль, — сказал граф, приближаясь к яркому, жаркому огню, — это, думаю я, куда лучше, чем недавний ледяной воздух. Ну же, сударь, располагайтесь слева от меня, а вы, майор, садитесь на это кресло справа.

Затем, повернувшись к камердинеру:

— Подавайте ужин.

— Ну что же, майор, — сказал он затем, — хотя стража здесь несёт службу исправно, неприятеля пока не видно.

— Нет, господин граф, но, возможно, он уже недалеко.

— Ах!.. Какие у вас о нём известия?

— Сегодня утром я выслал разведчика, и он заметил множество судов, стоящих на якоре у подножия острова.

— Чёрт побери! — воскликнул губернатор, ругавшийся как подобает доброму дворянину, — только бы мои солдаты и ополченцы из Монреаля и Труа-Ривьера успели прибыть. Но, пожалуй, было бы полезно немедленно отправить офицера с отрядом, чтобы наблюдать за неприятелем и предупредить нас о его приближении.

И, обернувшись к камердинеру, который на почтительном расстоянии ожидал приказаний:

— Ступайте и скажите шевалье де Водрёю, что я хотел бы видеть его немедленно; он был здесь, когда я приехал.

Слуга поклонился, вышел и через несколько мгновений вернулся, сообщив губернатору, что шевалье уже уехал, но за ним пошлют.

— Вашему сиятельству подано, — сказал в то же мгновение другой слуга.

Тогда, с некоторой живостью поворачиваясь к столу, на котором дымились многочисленные блюда, вполне способные вызвать слюнки:

— Ну же, господа! — весело воскликнул губернатор, — к столу! К столу!

Хотя при необходимости господин де Фронтенак умел обходиться без многого, он любил хорошо поесть, и доказательством тому служит то, что он буквально проел своё наследство. В самом деле! В его время ни в армии, ни при дворе великолепного короля не жили скудно; к тому же сберегательных касс ещё не изобрели. Настал день, когда граф, слишком весело прожив свои средства, остался, что называется, с одним плащом и шпагой. Людовик XIV отправил его в Канаду главным образом ради его способностей и отчасти для того, чтобы он поправил свои дела. Господин де Фронтенак покрыл себя там славой, но из-за скромности жалованья остался беден деньгами.

Это, однако, не мешало ему держать хороший стол в своём замке Сен-Луи и прекрасно угощать гостей. Пусть читатель судит сам.

Трапеза, состоявшая из четырёх перемен, включала множество восхитительных кушаний, свидетельствовавших об искусстве повара.

В авангарде первых блюд прежде всего виднелись большие и маленькие супы на бульоне и с курятиной; затем шли ростбиф из баранины, обложенный котлетами, и два горячих пирога, один из косули, а другой из отборной дичи, чья корочка, вздыбившаяся золотистыми чешуйками, должна была заставить казаться необычайно сладким милый грех чревоугодия.