Читать книгу Как казаки Прометея освобождали (ЖОРА ХАРАКС) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Как казаки Прометея освобождали
Как казаки Прометея освобождали
Оценить:

3

Полная версия:

Как казаки Прометея освобождали

— Подождите. Я подам снизу по бечёвке.

Отец снял с тележки короткий ремень. Они пропустили его под балкой, приподняли край ровно настолько, чтобы Тимко поставил камень, затем медленно опустили. Настил перестал качаться.

— Теперь можно, — сказал мальчик.

— Теперь сначала пусть пройдёт один, — ответил Лукьян.

Он перешёл мост без груза. Доски не дрогнули. Затем Трофим и Тимко провели тележку, а Ганна несла отдельно тяжёлый ящик с инструментом. Старик в войлочной шапке внимательно смотрел, как они распределяют тяжесть.

— Откуда знаете этот путь? — спросил он, когда все собрались на другом берегу.

— От кузнеца, — ответил Тимко.

— А кузнец откуда?

— Из детства, — подсказала Ганна.

Старик засмеялся и вдруг стал выглядеть моложе не только глазами.

— Верно. В детстве дороги помнят лучше. Потом человек начинает спешить и запоминает одну конечную станцию. Берегите то, что увидели, и не доверяйте старому камню больше, чем живому мосту.

Он вернулся к ремню. Когда Тимко обернулся, на мостике никого не было. Но сандалия лежала на перилах, и незаконченная петля по-прежнему ждала руки.

— Он исчез! — воскликнул мальчик.

— Или ушёл за грушу, — сказала Ганна.

Они посмотрели за обе груши. Там никого не оказалось.

— Тогда исчез, — согласилась девочка. — Но за грушей мы проверили.

К полудню дорога уже не казалась ни сказочной, ни короткой. Она шла вверх, вниз, пересекала старые русла, исчезала среди скал и снова появлялась там, где никто не ожидал. Солнце грело плечи, тележка тянула за руки, железо стучало о дерево. Даже Трофим перестал шутить на каждом подъёме, что для Тимко служило самым надёжным признаком трудного пути.

На стоянке у холодного ключа Лукьян велел остановиться.

— Проверяем снасти. Потом едим.

— Можно наоборот? — спросил Тимко.

— Можно. Если соберёшься чинить порванную верёвку пустыми руками, когда телега уже полетит вниз.

Ганна сняла с пояса тетрадь и стала сверять груз с утренним списком. Трофим осмотрел кузнечные клещи. Лукьян доверил Тимко большую верёвку: надо было найти на ней участки, потёртые о камень, и отметить их узлами, чтобы позже не закреплять на слабом месте тяжесть.

— Я умею смотреть верёвки, — сказал Тимко.

— Вот и смотри, — ответил отец.

Мальчику хотелось закончить быстро. Он нашёл две протёртые пряди, перевязал их короткой ниткой, потом потянулся к узлу, которым крепили ящик. Ремень казался слабым; одной рукой Тимко уже затягивал его покрепче, когда Ганна спросила:

— А развязать потом сможешь?

— Зачем развязывать, если держит?

— Чтобы взять клещи. Они там лежат.

Тимко замер. Он почти повторил вчерашнюю ошибку, только теперь из усердия. Вместо тугого узла он сделал такой, который можно было снять одним движением после разгрузки.

Лукьян наблюдал издали. Не похвалил и не вмешался. Подошёл лишь тогда, когда Тимко сам позвал:

— Я нашёл три плохих места. Проверь, пожалуйста, четвёртое. Здесь нитка вроде целая, а на ощупь мягче.

Отец взял верёвку и скрутил её между пальцами. Изнутри посыпалась сухая пыль.

— Правильно заметил. Сердцевина сопрела. Отрежем.

— Тогда верёвка станет короче.

— Зато надёжнее.

— На скале нам каждый локоть понадобится.

— И каждый живой человек понадобится. Если верёвка оборвётся, её длина никого не утешит.

Они вырезали повреждённый участок, соединили концы знакомым узлом, который Тимко накануне повторял по три раза, и только потом принялись за еду.

Трофим расправился с двумя сухарями и принялся за третий. Ганна строго посмотрела в тетрадь.

— На третий день тебе положено уже есть за одного.

— Это второй день, — возразил кузнец.

— Я заранее предупреждаю.

— Тетрадь у тебя грознее сабли. Саблей только машут, а тут всё записано.

Ворона появилась не сразу. Она прилетела со стороны гор, покружила над поляной и уселась на ветку так осторожно, будто берегла больное крыло. Ганна поднялась к ней, не протягивая руки раньше времени.

— Один короткий? — спросила она.

Птица смотрела на дорожный мешок. Тимко вынул сушёную рыбу.

— Она говорит, что голодна, — предположил он.

— Ты вчера не считал это переводом.

— Вчера у неё был другой вид.

Ворона каркнула один раз. Ганна мгновенно подняла голову.

— Опасность впереди.

Птица повторила крик, отлетела к узкому проходу между кустами и вернулась. Затем дважды стукнула клювом по ободу тележки.

— Это не наши условные два крика, — осторожно заметила Ганна. — Она стучит. Может, хочет, чтобы мы осмотрели тележку. Или показывает на дорогу.

Трофим перестал жевать.

— Сначала осмотрим и то и другое.

В проходе обнаружилась старая корневая западня: колея резко уходила вниз, а из земли торчал обнажённый корень. Если бы тележка пошла прямо, левое колесо попало бы под него и слетело со ступицы. Ганна показала на место, где ворона касалась обода. Тимко посмотрел на корень, потом — на колею.

— Похоже, она заметила ловушку для колеса, — сказал он. — Только я не уверен, что именно имела в виду.

Они нашли обход. Лукьян велел разгрузить ящик и провести тележку по одному, а не тянуть всех разом. Сам принял больше тяжести, чем следовало, но когда Тимко указал на острый камень под его сапогом, послушался и переступил.

Последний участок дороги оказался вымощен мелкими белыми камнями, которые перекатывались под ногами, как горох. Тележка шумела так, словно внутри неё кто-то тряс полную миску гвоздей. Тимко предложил поднять её за оглобли и нести. Трофим предложил сперва представить, сколько шагов они смогут так пройти.

— Сто, — сказал Тимко.

— А осталось тысяча или десять тысяч?

— Не знаю.

— Тогда твои сто шагов решают не ту задачу.

Они остановились возле пастуха, который чинил плетёную ограду. Пастух говорил на незнакомом Тимко языке. Трофим понимал несколько слов, но не всё; старик показал на ближайший гребень, затем на пологий обход вдоль речки. После разговора кузнец долго смотрел на две дороги.

— Что он сказал? — спросила Ганна.

— Через гребень быстро. Через речку легче.

— А про камни?

— Про камни я не понял.

Тимко уже поставил ногу на подъём.

— Если быстро, то нам туда.

— Быстро для кого? — спросил Лукьян. — Для конного? Для козы? Для человека налегке? У нас на двух колёсах кузница, а на кузнице четверо надежд.

Ганна нарисовала склон двумя линиями. Она не знала высоты гребня, поэтому рядом написала: «Не измерено». Тимко нахмурился — лишние осторожности казались ему особенно ненужными, когда противник считал рассветы. Но он вспомнил, как вчера поливал целую станицу из-за нетерпения, и молча повернул тележку к речке.

Обход занял немного больше времени, зато позволил нести груз без рывков. На одном повороте им пришлось пропустить стадо, которое целиком состояло из коз, убеждённых в собственном праве на дорогу. Одна задержалась у мешка с сухарями и заглянула в него с видом ревизора.

— Ей тоже корм на пятый день подсчитать? — спросил Тимко.

— Лучше не начинай, — ответила Ганна. — Она и первого не оставит.

У воды, когда солнце опустилось за лесистые холмы, отряд увидел первое дерево, в коре которого были вырезаны три старинных знака. Под ними кто-то совсем недавно оставил выемку ножом. Тимко проверил край — светлые волокна ещё не успели потемнеть.

— Здесь недавно проходили, — объявил он.

— Недавно для дерева — это не всегда недавно для человека, — возразила Ганна. — И кто проходил — мы тоже не знаем.

Трофим нашёл под деревом обломок железной стружки. Она была свёрнута красивой спиралью, какой не получается у невнимательного кузнеца. Он положил её на ладонь Тимко.

— А это чей след?

— Мастера?

— Вот именно. Тропа ведёт не туда, где нам всё объяснят, а туда, где умеют делать. Разницу не забудь.

Мальчик хотел сунуть стружку в карман и гордо объявить её своим первым трофеем. Потом вспомнил, что в мире, где металл порой разговаривает без языка, ненужные находки лучше не собирать. Он вернул стружку на камень, чтобы хозяин, если захочет, мог её увидеть.

На привале Лукьян достал из мешка маленькую луковицу, разрезал на четыре доли и посолил. Трофим смешал в котелке крупу с водой и сварил кашу. Сытной она была разве что по обещанию, но пахла дымом так вкусно, что даже Ганна перестала считать сухари.

Тимко ел и думал о том, что дома за столом ему обычно доставался последний разговор. Взрослые обсуждали цены на железо, рыбалку, соседские заботы, а он всё ждал минуты, чтобы сообщить об очередном изобретении. Здесь же отец спрашивал его, какую сторону переправы укрепить и какой ремень укоротить. Кажется, он впервые ехал в странствие не как мальчик, которого по неосторожности забыли дома, а как человек, за которым закреплена настоящая работа.

Отец заметил, что Тимко перестал есть.

— Устал?

— Нет.

— Если устал — скажи. Не жди, пока ноги сами сообщат.

— Я думал.

— Тоже полезное дело. Только после него иногда надо отдыхать.

Тимко улыбнулся. Хотел спросить, гордится ли им отец, но не спросил. Он чувствовал: дорога ещё слишком длинна, чтобы мерить каждое доброе слово. Вместо этого помог Лукьяну убрать котёл, а Трофиму — снова разложить инструмент так, чтобы тяжёлое лежало в середине.

Когда они двинулись дальше, дорога из белого камня неожиданно вывела к ровной полосе утоптанной земли. Здесь шли люди, на песке виднелись следы маленьких ног, копыт и узких колёс. Тропа старых сказаний соединилась с обычной дорогой без всякой двери и грома. Тимко оглянулся: исчезнувшего мостика за поворотом видно не было.

— Теперь мы опять в настоящем мире? — спросил он.

— А где ты был последние два часа? — ответил Трофим.

— Там, где старики исчезают из-за груш.

— Старики, между прочим, могут просто иметь короткую дорожку домой. Не делай из чужого умения волшебство, пока не проверил.

— Но камень с воротами был старый. И груши разные.

— Верно. Оттого мы и шли по этой дороге. Впрочем, сам ты пока умеешь лишь удивляться, а нам надо научиться спрашивать.

Ганна записала его слова по-своему: «Сначала спросить, что произошло. Потом — почему. Потом уже называть чудом». Тимко подсмотрел запись и хотел возразить, что в тетради недостаточно места для всех чудес. Но здесь впереди зазвенел молот, и никакие записи уже не могли соперничать с этим звуком.

К вечеру впереди открылась широкая долина. На пологом склоне стояли дома с деревянными галереями, над кровлями поднимался сизый дым. Коровы возвращались с пастбища, а по дороге прошёл мальчик с двумя корзинами — одна была полна яблок, другая почему-то совсем пуста. Он поздоровался с путниками и побежал дальше. От домов доносились стук молота и звон, который невозможно было спутать с обычным стуком подковы: металл отзывался глубоко, будто где-то под землёй отвечала вторая кузница.

— Аул, — сказал Трофим. — Если мои ноги помнят верно, тут можно найти кузнеца, который знает, что делать с железом, когда оно упрямее хозяина.

— Кузнеца лучше тебя? — спросил Тимко.

— У человека, который считает себя лучшим кузнецом на всей земле, работа обычно заканчивается раньше, чем начинается ученье.

Они подошли к ограде просторного двора. Под навесом стоял вороной конь с влажной от пота шеей. На левой передней ноге у него застрял широкий железный обруч, похожий на часть старой оковы. Обруч впился краем в кожу; конь не давал к ноге приблизиться, бил копытом и глядел на людей так, будто каждый пришёл повторить его беду.

Рядом, опустив руки, стояли двое помощников. Один держал верёвку, другой — большие клещи. У горна седой мастер, широкоплечий и спокойный, наблюдал не за железом, а за глазами животного.

— Пришли за железом? — спросил он, даже не обернувшись.

— За знанием, — ответил Трофим. — Железо у нас своё.

Мастер посмотрел на них и задержал взгляд на Ганниной тетради.

— Знание дороже клещей. И тяжелее, если несут его только в словах.

Лукьян рассказал о пленнике у Демерджи — только то, что они знали по свидетельству вороны. Мастер слушал не перебивая. Когда дошло до цепей, он попросил показать рисунок.

Ганна раскрыла тетрадь. На листе были две линии подхода, фигура Прометея и грубые кольца у вытянутых рук. Мастер долго смотрел на круг возле запястья.

— Видно мало, — сказал он. — Но одного достаточно, чтобы не тянуть за оба конца.

— Ты можешь дать нам клещи? — спросил Тимко.

— Могу. У меня есть самые сильные на этой дороге.

Тимко расправил плечи: половина дела будто уже была сделана.

— Тогда давай скорее. До седьмого рассвета…

— Сперва поможете здесь, — перебил мастер и кивнул на коня.

— Снять обруч? — Тимко взглянул на железо. — Это просто. Надо зацепить край и потянуть.

Конь в ту же секунду ударил копытом о землю. Помощник отскочил. Седой кузнец даже не изменился в лице.

— Хорошо, — сказал он. — Ты уже знаешь первое средство. Теперь скажи, кого им можешь покалечить.

Тимко хотел ответить: «Никого». Потом увидел над содранной кожей тонкую полоску крови.

— Коня, — произнёс он.

— А если тянешь, когда он боится?

— Тогда ещё и себя.

Мастер кивнул.

— Значит, начинать будем не с железа.

К коню подошла Ганна. Не к ноге — к морде, медленно, сбоку, чтобы животное видело её. Она не говорила волшебных слов. Просто протянула открытую ладонь и подождала. Конь обнюхал пальцы и перестал метаться, но наступать на больную ногу по-прежнему не решался.

— Он не доверяет нам, — заметила девочка.

— А с чего бы? — ответил мастер. — Железо он уже однажды доверил людям.

Лукьян поставил ящик на землю. Трофим снял с плеча клещи. Тимко присел, стараясь разглядеть соединение обруча, но конь снова вздрогнул, и мальчик отодвинулся.

Тогда он услышал нечто странное.

Из тёмного проёма кузницы, где не было ни ветра, ни воды, донёсся тихий металлический вздох. Обруч на лошадиной ноге на мгновение раскалился докрасна, хотя к нему никто не подносил огня. Потом железо снова потемнело.

Мастер наклонился и, не касаясь кольца, произнёс:

— Теперь оно узнало, что его собираются снять.

— Оно живое? — прошептал Тимко.

— Хуже, — ответил кузнец. — Оно умеет держаться.

И на глазах у всех обруч сам собой затянулся ещё на одну железную насечку.

Глава пятая. Урок кузнеца, который не спешил

Обруч затянулся не со звоном, а с едва слышным щелчком.

Тимко отшатнулся. Конь дёрнул ногой, всхрапнул и ударил копытом о деревянную стойку. Ганна прижалась плечом к его шее, но не пыталась удерживать голову силой. Лукьян уже поднял руку, приказав всем отойти от ноги. Только седой кузнец остался на месте — достаточно близко, чтобы видеть каждое движение животного, и достаточно далеко, чтобы не получить удар.

— Кто потянул кольцо? — спросил он.

Никто не ответил.

— Вот и хорошо. Значит, найдём виновника без лишней драки.

— Оно само, — сказал Тимко.

— Железо редко делает что-нибудь само. Но люди любят сваливать на него работу, которой не заметили.

Мастер присел и показал на маленькую пластинку, скрытую под ободом. Когда конь переносил тяжесть на больную ногу, пластинка слегка уходила вниз. Тонкий зубец цеплялся за следующую насечку, и кольцо сжималось. Блеск, который Тимко принял за красный жар, был отблеском горна на натёртой поверхности металла: в ту минуту помощник распахнул дверцу кузницы.

— Тут запор, — выдохнул мальчик.

— И тяжесть, — добавил кузнец. — Запор только слушает её. Заставь коня сильнее давить — и железо станет теснее. Начнёшь тянуть снаружи — ему будет больнее, он сильнее упрётся. А от этого кольцо сожмётся ещё.

— Кто так сделал? — спросила Ганна.

— Не всякому предмету полезно знать имя своего мастера, — ответил тот. — Это старое железо. Его нашли после паводка вместе с частью тележного хомута. Хотели приспособить к работе. Конь наступил в него прежде, чем успели разобраться.

Тимко раскрыл рот, чтобы спросить, почему же у такого мастера обруч валялся возле коня. Но седой кузнец посмотрел на помощника, виновато мявшего шапку, и вопрос стал ненужным. Случается, даже в хорошей кузнице у каждого есть день, когда ошибка находит хозяина раньше, чем хозяин её заметит.

— Теперь снимать? — спросил Тимко.

— Теперь сперва сделать так, чтобы он перестал сжиматься.

Мастер указал на деревянный подпор под стеной. Лукьян подтащил его, Трофим принёс широкую ременную петлю. Ганна осталась у головы коня. Она говорила с ним тихо, не уверяя, будто всё прекрасно. Тимко услышал лишь: «Больно, знаю. Сейчас постараемся». От этой простой честности конь неожиданно успокоился сильнее, чем от любых ласковых обещаний.

— Поднимем? — предложил Тимко, указывая на подпор.

— Поддержим, — поправил Лукьян. — Совсем чуть-чуть. Он должен стоять, а не висеть на нас.

Они провели ремень под грудью коня. Трофим придержал свободный конец, Лукьян проверил узел, седой мастер дождался, пока животное привыкнет к новому прикосновению. Затем с помощью подпора и широкой деревянной перекладины перенесли часть тяжести на крепкую заднюю ногу. Конь перестал упираться больным копытом в землю.

Тимко увидел, как пластинка под обручем поднялась обратно.

— Вот! — воскликнул он. — Зубец отошёл!

— Тихо, — шепнула Ганна. — Он тебя слушает.

Мастер протянул Тимко тонкую деревянную лучину.

— Проверь, входит ли сюда. Не ковыряй кожу. Только найди щель.

Мальчик поставил лучину между запорной пластинкой и ободом. Она прошла на толщину ногтя. Он попробовал двинуть её дальше — конь вздрогнул.

— Стой, — сказал Лукьян.

Тимко отнял руку.

— Я едва коснулся!

— Я не сказал, что ты виноват. Я сказал: стой.

Это было так непривычно — остановиться, не выслушав упрёка, — что Тимко некоторое время просто держал лучину над землёй.

Ганна нащупала у шеи коня место, где ему нравилось, когда его гладят. Животное выдохнуло. Трофим переставил опору на полладони. Мастер кивнул Тимко:

— Теперь снова. Только запор, не нога.

С первой попытки ничего не произошло. Со второй зубец чуть сдвинулся. Мальчик почувствовал, что лучина упирается в железную кромку, и потянулся было сильнее. Потом вспомнил, как под лошадиным весом кольцо затянулось, а на мостике — как одна неправильно поставленная опора превращала крепкую сосну в ловушку.

— Мне нужен другой угол, — сказал он. — И свет.

Трофим без слова протянул маленькое зеркальце, которым проверял блеск на готовых лезвиях. Мастер направил солнечный луч под обруч. На глубине оказалась крохотная поперечная щель, почти невидимая снаружи.

— Здесь не тянуть, а повернуть, — догадался Тимко.

— Вот теперь ты просишь у железа не милости, а ответа, — сказал седой кузнец.

Тимко изменил положение лучины. Лукьян удержал ногу, не сжимая её. Ганна слушала дыхание коня. Трофим придерживал перекладину. Зубец щёлкнул, вернулся на одну насечку, потом на вторую.

Кольцо ослабло.

Когда мастер вынул запорный штифт, обруч раскрылся и упал в траву. Конь постоял неподвижно, словно не веря, что железо больше не принадлежит его ноге. Потом осторожно наступил на землю. Ганна протянула ему половинку яблока; конь взял её губами и тут же попытался обследовать карман Тимко.

— Благодарит, — сказал мальчик.

— И проверяет, сколько у тебя ещё яблок, — ответила Ганна.

Она записала в тетрадь: «Нога цела. Кольцо сжалось под тяжестью. Разгрузили. Нашли штифт. Вынули». Затем добавила: «Больного не тянуть».

Седой кузнец прочитал запись через её плечо.

— Хорошо. Только добавь: если не знаешь, что держит запор, не начинай с клещей. Сила не заменяет устройство.

Тимко поднял с земли маленький штифт. Металл был тёплым от соприкосновения с телом коня, на одной грани виднелась тонкая риска. Он снова представил руки пленника, разведённые над каменной стеной. Если цепи Прометея устроены похоже, самое большое усилие могло лишь сделать их крепче.

— Но разве нельзя просто разбить железо? — спросил он.

Мастер впервые улыбнулся.

— Можно разбить многое. Попробуй разбить дверь, не задев того, кто стоит за ней. С этого места кузнечное дело перестаёт походить на праздник молота.

Трофим поднял кольцо, не наступая на острый край.

— Имя-то у тебя есть, мастер?

— Есть. Только вам нужны не имена, а дорога.

— В кузнечной работе без имени непорядок, — возразил Трофим. — Кому потом поклон передать?

— Передай тем, кто работает рядом с тобой. Мне этого довольно.

Лукьян не стал расспрашивать дальше. По тому, как Трофим и хозяин кузницы обменялись взглядами, Тимко понял: взрослые узнали здесь нечто, чего он ещё не умел назвать. И всё же мастер не был ни призраком, ни богом — по крайней мере, принимался за работу он с тем же терпением, с каким обычный кузнец подковывал лошадь.

В кузницу вошли через низкую дверь. На стенах висели щипцы, молотки, наковаленки для мелкой работы и длинные железные полосы, каждая с отметиной мастера. В глубине стоял горн; меха дышали медленно и ровно. Над горном в дыму проступали старые рисунки: всадники, горы, великаны. Тимко пригляделся — оказалось, изображение складывается из неровностей каменной кладки и копоти. Но стоило огню вспыхнуть, и всадники будто трогались с места.

— Ты слышал о нартах? — спросил мастер.

— О сильных людях? — ответил Тимко.

— Сильных, да. Но не всегда умных. И не всегда добрых. В сказании, которое здесь помнят, был прикованный к вершине Насрен. Был и Батараз, который взялся освободить его. Не превращайте нашу историю в вашу: у Насрена своя судьба, у

Прометея — своя. Но в каждой кузнице есть работа, которую не сделать одним ударом.

Он подбросил в огонь сухую щепку. Пламя поднялось, и на задней стене словно проступил силуэт скалы.

Тимко увидел всадника с копьём, тёмную цепь, фигуру на вершине. Видение не было похоже на театральное чудо, которое заранее ждёт зритель: оно возникало из искр, копоти и света, стоило повернуть голову — пропадало, снова появлялось. Мастер рассказывал негромко, как рассказывали бы вечером у домашнего очага.

В огне Батараз поднимался по склону. Вьюга стирала следы его коня, а тёмная цепь на вершине не становилась ближе. Тимко не мог сказать, где кончалась тень молота на стене и начинался рассказ. Ганна не стала рисовать видение как то, что могла видеть настоящая ворона. Она записала: «Мастер рассказал адыгское сказание о Насрене и Батаразе. Мы видели огонь и тени».

— Он освободил? — спросил Тимко.

— В сказании — да. И потому люди берегут это сказание, — ответил мастер. — Но если ты придёшь к чужой скале и начнёшь повторять чужие удары, скала не обязана их помнить.

— А чему тогда учиться у истории?

— Не тому, как назвать себя богатырём. Тому, что беда начинается раньше, чем слышен первый крик. И что герою надо отличать её от собственной гордости.

Тимко хотел возразить, будто совсем не гордится. Вспомнил, как радовался самым сильным клещам, и промолчал.

Мастер подал знак помощнику. Тот принёс не настоящий обруч, снятый с коня, а меньшую железную модель: два звена, подвижную скобу и продолговатый штифт с поперечной риской. От звена отходил ремень. На ремне висела тяжёлая деревянная болванка.

— Это не оковы Прометея, — сказал кузнец. — Они не лежат у меня под скамьёй. Но принцип, который вы нарисовали, очень похож. Посмотрите, что происходит.

Он велел Тимко взять большие клещи. Мальчик ухватил ими скобу и потянул. Железо не подалось. Трофим добавил своё усилие. Раздался сухой хруст — не скобы, а деревянной рукояти старых клещей.

bannerbanner