
Полная версия:
Как казаки Прометея освобождали

ЖОРА ХАРАКС
Как казаки Прометея освобождали
Глава первая. Непослушное колесо
В те времена, когда старые дороги ещё помнили шаги великанов, а птицы не считали человеческую речь тайной, стояла на берегу быстрой реки казачья станица.
Утром над её крышами поднимался дым, в садах наливались яблоки, у плетней спорили петухи, а за околицей гудели пчёлы. Станица жила так давно, что никто уже не мог сказать, кто первым поставил здесь дом, выкопал колодец и посадил возле ворот шелковицу. Зато каждый точно знал, кто последним сломал соседскую калитку, не вернул рубанок или пустил коня в чужие подсолнухи.
В тот день все знали ещё кое-что: двенадцатилетний Тимко собирался показать своё великое изобретение.
Он называл его Большим Водоподъёмным Колесом. Кузнец Трофим называл просто колесом. Отец Тимко, казак Лукьян, пока никак его не называл. Он ждал, когда устройство хотя бы один раз поднимет воду из ручья в сад.
Тимко вообще любил давать вещам большие имена до того, как они начинали работать. За последний год в их дворе появлялись Самоходная Тележка, Бездымная Печь и Капкан Для Кротов Без Вреда Для Кротов. Тележка проехала от сарая до курятника и остановилась, зато куры ещё долго отказывались нестись. Печь дымила так усердно, словно старалась оправдать своё название от противного. В капкан однажды попался сам Тимко — не весь, а только большой палец, но для важного вывода этого оказалось достаточно.
Каждая неудача сначала казалась ему последней. Он прятал чертежи, клялся больше ничего не изобретать и ходил мрачнее грозовой тучи. Потом замечал, что у тележки можно переставить ось, у печи поднять трубу, а у капкана — выбросить пружину и придумать всё заново. К вечеру у него уже появлялось новое имя.
Лукьян никогда не смеялся над этими попытками. Он приносил обрезки досок, разрешал брать старые гвозди, показывал, как держать пилу и править затупившееся лезвие. Но хвалил редко и коротко. «Ровно», — говорил он, если соединение и правда выходило ровным. Или: «Теперь выдержит». Тимко каждый раз ждал, что отец добавит ещё что-нибудь: назовёт его мастером, посадит рядом со взрослыми в мастерской, доверит настоящее дело. Однако Лукьян лишь переворачивал деталь и спрашивал, почему с обратной стороны осталась щель.
Ганна говорила, что это и есть похвала. Тимко считал, что такой похвалой удобно кормить только очень маленьких и нетребовательных муравьёв.
Поэтому водяное колесо должно было не просто полить яблони. Оно должно было заставить отца посмотреть на сына иначе.
Колесо стояло на деревянной раме у самого берега. Оно было выше Тимко, шире тележного и куда наряднее обоих. На ободе мальчик укрепил ковшики из бересты, лопатки вытесал из старых дощечек, а втулку несколько вечеров вытачивал в мастерской, пока отец не отнял у него резец и не велел сперва научиться держать пальцы подальше от лезвия.
От колеса к саду тянулся длинный деревянный желоб. По замыслу Тимко вода должна была подниматься в ковшиках, переливаться в желоб и бежать к яблоням. Тогда не пришлось бы носить тяжёлые вёдра в жару. И уж после этого, полагал Тимко, никто не сможет говорить, что он слишком мал для настоящего дела.
Перед колесом собралось полстаницы. В первом ряду стояли малыши, которых привлекало обещание брызг. За ними — хозяйки, которым хотелось воды в садах. Чуть поодаль казаки делали вид, что пришли случайно, хотя некоторые даже отложили работу.
На краю мостков устроилась одиннадцатилетняя Ганна — двоюродная сестра Тимко. На коленях она держала тетрадь в кожаной обложке. Тетрадь досталась ей от ворожеи и предназначалась для важных записей: названий трав, птичьих криков, примет погоды и слов, смысл которых Ганна собиралась понять позднее.
Сейчас в тетради был нарисован вал колеса. Рядом Ганна написала: «Левый край опускается на толщину мизинца».
— Тимко, — негромко позвала она. — Оно опять клонится.
Тимко стоял на раме, придерживая рычаг. На нём была чистая рубаха, которую мать велела беречь хотя бы до обеда, и старые сапоги, потому что сам Тимко знал жизнь лучше матери.
— Не клонится, а готовится, — ответил он.
— К чему?
— К работе.
— К работе обычно готовятся прямо.
Тимко посмотрел на неё сверху вниз.
— Когда колесо завертится, всё выровняется.
Ганна провела пальцем по рисунку.
— А если не выровняется?
— Тогда ты нарисуешь, как оно не выровнялось.
Несколько ребят рядом захихикали. Ганна захлопнула тетрадь. Она уже заметила, что левый конец оси лежал в опоре глубже правого. Можно было подложить щепку, ослабить крепление и проверить ход без воды. Но Тимко назначил начало на полдень и боялся опоздать к собственному торжеству.
Лукьян подошёл к раме, опустился на корточки и тронул ладонью ось.
— Нагрелась, — сказал он.
— Солнце, — быстро объяснил Тимко.
— Солнце светит сверху. А горячо снизу.
— Потому что снизу ближе к земле.
Трофим, стоявший рядом, разгладил седые усы.
— Хорошо рассуждает, — заметил он. — Если пустить его рассуждения вместо воды, колесо уже до неба докрутилось бы.
Собравшиеся засмеялись. Тимко покраснел.
Трофим был старейшим кузнецом станицы. Говорили, будто он мог по звону определить, о чём думает железо. Сам Трофим отвечал, что железо думает только о двух вещах: куда его ударят и кто потом станет виноват.
Лукьян не улыбнулся. Он ещё раз проверил опору.
— Сначала подопрём ось, — сказал он. — Потом пустим воду.
— Если мы опять начнём разбирать, все разойдутся.
— Значит, завтра соберутся.
— Завтра скажут, что я не сумел.
— А сегодня что скажут, если оно развалится?
Тимко оглянулся на зрителей. Малыши уже спорили, кого обрызгает первым. Хозяйки посматривали на солнце: до дневных дел оставалось не так много времени. Казаки переговаривались возле коновязи.
Среди них был Семён Кривой Рог — человек совершенно прямой во всём, кроме прозвища. Увидев взгляд Тимко, он поднял большой палец.
— Давай, мастер! Вода ждать не любит!
— Вот, — прошептал Тимко. — Не любит.
Лукьян положил руку ему на плечо.
— Вода подождёт. Люди тоже. Дерево и железо не обязаны слушаться только потому, что на них смотрят.
Но Тимко услышал другое: отец не верит, что он справится.
Он высвободил плечо.
— Всё проверено.
Ганна приподняла тетрадь.
— Не всё.
— Почти всё.
— Это разные слова.
— Для тех, кто ничего не строит.
Ганна побледнела и отвернулась.
Лукьян нахмурился.
— Тимко.
Но мальчик уже дёрнул рычаг.
Заслонка поднялась. Вода ринулась по узкому отводу к лопаткам. Колесо дрогнуло, заскрипело и медленно повернулось.
По толпе прокатился довольный гул.
Первый ковшик вошёл в ручей, набрал воду и поднялся. За ним второй. Третий. На верхней точке вода перелилась в желоб и побежала к саду.
Тимко расправил плечи.
— Видали?
Малыши захлопали. Хозяйки одобрительно заговорили. Даже Лукьян на мгновение улыбнулся.
Колесо сделало второй оборот.
Левый конец оси просел ещё на палец.
Ганна увидела это первой.
— Закрой воду!
Тимко решил, что она просто не хочет признать его успех.
— Ещё быстрее! — крикнул он и передвинул заслонку.
Вода ударила в лопатки сильнее.
Колесо завертелось. Желоб задрожал. Ковшики застучали по ободу, будто маленькие каблуки. Толпа дружно отступила на шаг.
— Тимко, стой! — крикнул Лукьян.
Но теперь остановить механизм было не так просто. Рычаг заклинило. Тимко навалился на него всем телом.
Ось скрипнула.
Трофим поднял палец.
— Вот сейчас железо как раз подумало.
Левая опора лопнула.
Колесо накренилось, зачерпнуло половину ручья разом и с достоинством огромного мокрого гуся выплеснуло воду прямо в зрителей.
Малыши завизжали от восторга. Хозяйки — совсем по другой причине. Семён Кривой Рог снял с головы папаху, из которой лилось так, словно именно её Тимко собирался использовать для полива.
Желоб подскочил. Струя ударила в бочку, бочка покатилась к плетню, а из-под мостков вылетела деревянная шестерёнка — самая ровная и красивая из всех деталей.
— Держите! — крикнул Тимко.
Но держать было уже нечего. Лукьян успел схватиться за раму и не дал колесу рухнуть в ручей. Трофим подставил под ось плечо, крякнул и потребовал клин. Двое казаков бросились к нему. Ганна выдернула из грязи ящик с инструментом прежде, чем его накрыла следующая волна.
На несколько мгновений все забыли, что пришли смотреть на чудо. Каждый делал то, что находилось перед ним. Хозяйки уводили малышей с мостков. Семён Кривой Рог перекрыл ногой покатившуюся бочку. Даже самый маленький зритель подобрал выпавший деревянный штифт и держал его над головой, как найденную саблю.
Тимко тоже мог помочь. Он видел, как отец один удерживает раму. Видел протянутую руку Трофима. Слышал, как Ганна зовёт его к ящику.
А потом увидел шестерёнку.
Она была не просто деталью. В ней оставались три вечера работы, похвала Трофима и короткое отцовское «ровно». Потерять её означало признать, что завтрашнего исправления не будет.
Тимко выбрал шестерёнку.
Шестерёнка запрыгала по воде и поплыла вниз по течению.
Тимко спрыгнул с рамы. Правый сапог остался в грязи, но мальчик не заметил. Он бежал по берегу в одном сапоге и одной мокрой портянке, перепрыгивая через камни.
Позади слышались голоса. Лукьян перекрывал отвод. Трофим командовал ребятам оттащить желоб. Кто-то смеялся, кто-то сердился, а Семён Кривой Рог громко объявил, что давно хотел вымыть папаху изнутри.
Ганна догнала Тимко у старой ивы. На вытянутой руке у неё болтался его сапог, вытащенный из грязи возле колеса.
— Куда?
— За шестерёнкой!
— Колесо падает!
— Отец удержит.
— А если нет?
— Он же взрослый!
Ганна остановилась. Эти слова ей не понравились, но Тимко уже мчался дальше.
Шестерёнка показалась между камней. Течение закрутило её у коряги, потом вынесло на середину. Ещё немного — и деталь уйдёт в быстрый рукав, где вода пряталась между камышами.
Тимко нашёл длинную ветку, лёг на живот и потянулся.
— Правее, — сказала подоспевшая Ганна.
— Вижу.
— Ты ведёшь ветку левее.
— Потому что вода понесёт её вправо.
— Вода несёт шестерёнку влево.
— Она передумает.
Ганна посмотрела на него.
— Вода?
— Не мешай.
Конец ветки коснулся шестерёнки. Та повернулась, будто обиделась, и поплыла ещё быстрее.
Тимко вскочил.
— Теперь точно поймаю.
В этот миг из прибрежной травы донёсся резкий хриплый крик.
Дети замерли.
Крик повторился. Он был похож на карканье, только сдавленное, будто птица спорила с кем-то, кто держал её за горло.
Ганна раздвинула камыши.
На песке билась ворона. Её лапу стягивала старая рыболовная леска. Конец лески обмотался вокруг корня, а к другому был привязан ржавый крючок. Каждый раз, пытаясь взлететь, птица затягивала петлю сильнее.
— Не трогай! — сказал Тимко. — Клюнет.
Ворона повернула к нему голову. Один её глаз блестел сердито, другой — ещё сердитее.
— Она просит помочь, — сказала Ганна.
— Она каркает.
— Иногда это одно и то же.
По воде мелькнула шестерёнка.
Тимко увидел её и метнулся к ручью.
Ворона снова забилась. Леска впилась в лапу.
— Тимко!
Он остановился. До быстрого рукава оставалось несколько саженей. Если побежать сейчас, деталь ещё можно было перехватить ниже по течению. На неё ушло три вечера. Трофим похвалил зубцы. Отец впервые сказал, что получилось чисто.
Без шестерёнки колесо нельзя будет запустить завтра.
Позади хрипела птица.
Тимко зажмурился, словно собирался прыгнуть в холодную воду.
Потом швырнул ветку на землю и опустился рядом с Ганной.
— Держи ей крылья.
— Она испугается.
— А если не держать, вырвет лапу.
Ворона явно не собиралась помогать спасателям. Она щёлкнула клювом возле пальцев Тимко. Мальчик отдёрнул руку.
— Вот видишь!
— Ей больно.
— Мне тоже будет больно, если она попадёт по пальцу.
Ганна сняла с головы платок.
— Накроем глаза. Ворожея так делает с ранеными птицами.
— Ты уверена?
— Нет.
Тимко удивлённо посмотрел на неё. Обычно Ганна отвечала уверенно даже тогда, когда уверенности у неё было на две крошки.
— И что теперь?
— Теперь проверим осторожно.
Они набросили платок вороне на голову. Птица дёрнулась, но перестала целиться клювом. Ганна придержала крылья, а Тимко принялся распутывать леску.
Узел затянулся мокрой петлёй. Пальцы скользили. Ржавый крючок цеплялся за траву.
— Нож, — сказал Тимко.
— Ты оставил его у колеса.
— Не оставил. Положил рядом с опорой.
— Это и называется оставил.
Тимко хотел возразить, но ворона дёрнулась, и петля снова натянулась.
— Ладно. Ищи острый камень.
Ганна нащупала плоский кремень. Тимко подложил под леску щепку, чтобы не задеть лапу, и начал перетирать тонкую нить о край камня.
Издалека донёсся голос Лукьяна:
— Тимко! Ганна!
— Здесь! — крикнула девочка.
— Не кричи над ухом, — буркнул Тимко.
— Я кричу не тебе.
— А слышу я.
Леска лопнула.
Ворона вырвала голову из-под платка, подпрыгнула и взмахнула крыльями. Дети отшатнулись. Птица поднялась над камышами, сделала круг и села на ивовую ветку.
Лапа у неё была цела. Ворона несколько раз сжала пальцы, проверяя опору, потом посмотрела вниз.
— Лети, — сказал Тимко. — И не благодари. Всё равно уже поздно.
Шестерёнки на воде не было.
Он стоял, глядя на пустой ручей, и чувствовал, как вместе с деталью уплывают завтрашний запуск, похвала отца и возможность доказать всем, что сегодняшняя неудача была случайностью.
Пока он гнался за шестерёнкой, отец и Трофим удерживали колесо, Ганна спасала инструменты, соседи уводили малышей. Тимко перебрал в уме их дела одно за другим. Своего среди них не нашёл.
Он попытался отогнать эту мысль. Можно было сказать, что настоящий мастер обязан беречь редкие части. Можно было решить, что без шестерёнки помощь у рамы всё равно не имела смысла. Можно было сердиться на ворону, потому что она подвернулась именно сейчас.
Но леска всё ещё лежала у его ног, и на ней темнела затянутая петля. Если бы дети пробежали мимо, птица продолжала бы рваться до тех пор, пока не повредила лапу. Шестерёнка была красивой и нужной. Ворона была живой.
Даже правильный выбор оставлял горечь.
— Мы сделаем другую, — сказала Ганна.
— «Мы»?
— Я нарисую ровнее.
— Значит, эта была неровная?
— Я хотела утешить.
— У тебя плохо получается.
— Зато честно.
Тимко сел на корень и принялся натягивать сапог, который Ганна молча сунула ему в руки. Внутри плескалась вода.
Сверху каркнула ворона.
— Вот ещё ты, — сказал Тимко. — Могла бы улететь.
Птица перелетела ниже.
— Не гони, — попросила Ганна.
— Я её спас. Теперь она свободна.
— Свободные сами решают, когда улетать.
Ворона наклонила голову и издала три коротких звука, потом один длинный.
Ганна нахмурилась.
— Что? — спросил Тимко.
— Не знаю.
— А похоже было, будто знаешь.
— Первый звук означает «человек». Или «большой». Иногда «старый». Второй — что-то про камень. Третий я не поняла.
Ворона повторила крик и ударила клювом по ветке.
— Может, просит каши, — предположил Тимко.
Птица сорвала сухую веточку и бросила ему на голову.
— Не просит, — решила Ганна.
К ним подошёл Лукьян. Рукава у него были мокрыми, на щеке темнела полоска грязи. За ним шагал Трофим с целой левой опорой колеса на плече. Лопнувшую часть он нёс под мышкой.
— Все живы? — спросил Лукьян.
— Да, — ответила Ганна.
— Шестерёнка?
Тимко указал вниз по течению.
— Ушла.
Лукьян посмотрел на ворону, на обрезок лески и кремень в руке сына.
— Понятно.
— Ничего тебе не понятно, — огрызнулся Тимко.
Отец присел рядом.
— Колесо мы удержали. Желоб цел. Опора треснула там, где я показывал.
Тимко упрямо смотрел на сапог.
— Можешь сказать, что предупреждал.
— Могу.
— Ну так скажи.
— Зачем? Ты и без меня помнишь.
От этого ответа стало ещё обиднее.
— Я почти запустил его.
— Запустил, — согласился Лукьян. — И вода пошла в сад.
Тимко поднял глаза.
— Тогда почему ты смотришь так, будто я всё испортил?
— Потому что ты увидел опасность и решил прибавить воды. Ганна предупредила, я предупредил. Ты услышал только тех, кто хлопал.
— Вы бы разбирали его до зимы.
— Возможно. А возможно, потратили бы четверть часа.
— Всё равно теперь без шестерёнки.
Лукьян кивнул в сторону вороны.
— Зато с птицей.
— От неё сад не польёшь.
— Не всякое дело сразу приносит то, что можно налить в ведро.
Трофим опустил доски на траву.
— Иной раз, — сказал он, — сначала надо поддержать ось. Иной раз — человека. Иной раз — птицу. А уж потом вертеть весь мир.
— Вы оба говорите так, будто заранее придумали мудрость и только ждали, когда я ошибусь.
— Нет, — ответил Трофим. — Я эту мудрость вчера для козы придумал. Она через плетень лезла. Но тебе тоже подходит.
Ганна прыснула. Даже Лукьян не удержался от улыбки.
Тимко не хотел смеяться. Он держался несколько мгновений, потом всё-таки фыркнул.
Ворона каркнула снова.
На этот раз в звуках было что-то такое, что Ганна перестала улыбаться.
Птица перелетела на землю. Осторожно ступая освобождённой лапой, подошла к мокрому песку и начала чертить клювом.
Сначала появилась длинная неровная черта. Потом над ней — острый выступ. Под выступом ворона выскребла маленькую фигурку с раскинутыми руками.
Трофим присел на корточки.
— Скала, — сказал он.
Ворона стукнула клювом рядом с фигуркой.
— Человек у скалы, — прошептала Ганна.
Птица расправила крылья, будто показывала что-то огромное. Затем опустила голову и несколько раз ударила клювом по нарисованной груди.
— Его клюют, — сказала Ганна.
Тимко вспомнил собственные слова о каше и почувствовал, как по спине пробежал холодок.
Ворона провела вокруг рук фигурки две глубокие полосы.
Трофим коснулся рисунка пальцем.
— Цепи.
Лукьян внимательно посмотрел на птицу.
— Где?
Ворона взлетела на ветку и повернулась к югу.
За садами, степями и морем, далеко отсюда, лежали горы Крыма. В ясные дни старики говорили о них так, будто сами вершины могли различить на краю неба. А у одной горы было имя, похожее на звон кузнечного молота: Демерджи.
Птица снова издала три коротких крика и один долгий.
— Она не может объяснить мне всё, — сказала Ганна. — Надо вести её к ворожее.
— Сейчас? — спросил Тимко.
Ганна посмотрела на нарисованного человека.
— Если бы тебя приковали к скале, ты бы хотел, чтобы мы сперва высушили сапоги?
Тимко вылил из сапога воду.
— Нет.
— Тогда идём.
Лукьян поднял обломок опоры.
— Сначала вернёмся к колесу. Закроем отвод и уберём инструмент. Дело, которое бросили из-за другого дела, не должно стать третьей бедой.
Тимко уже хотел возразить. Потом посмотрел на треснувшее дерево, на ручей и на ворону.
— Хорошо, — сказал он. — Только быстро.
Они пошли обратно. Ворона перелетала с ветки на ветку следом.
На повороте Тимко в последний раз оглянулся на ручей. Ему показалось, что далеко внизу мелькнул круглый деревянный край пропавшей шестерёнки. Но течение уже унесло её за камыши.
Тимко нёс ящик с инструментами. Два раза за дорогу он собирался спросить отца, можно ли ещё спасти колесо, и оба раза вместо вопроса покрепче перехватывал тяжёлую ручку.
Ворона каркнула над его головой и полетела к станице.
На этот раз никто не подумал, что она просит каши.
А далеко в Крыму камень, державший Прометея, поднялся ещё на одну незримую для них ступень.
Глава вторая. Свидетельница с чёрными крыльями
Когда Тимко, Ганна, Лукьян и Трофим вернулись к водяному колесу, оно уже не походило на великое изобретение. Оно походило на очень большой мокрый вопрос, который положили поперёк ручья и теперь не знали, кому задать.
Левая опора лежала в траве. Желоб перевернули, чтобы он не мешал течению. Ковшики на ободе смотрели в разные стороны, словно каждый отдельно отрицал своё участие в происшествии. Возле мостков стоял Семён Кривой Рог и выливал из папахи последнюю воду.
— Вот что значит настоящее мастерство, — объявил он. — Хотел полить сад, а вымыл всю станицу.
— Не всю, — возразил Тимко. — Тебя одного.
— Тогда устройство работает точнее, чем я думал.
Несколько казаков засмеялись. Тимко уже собирался ответить, но Лукьян положил обломок опоры рядом с целой частью и провёл пальцем по трещине.
— Смотри.
Тимко присел. Трещина начиналась у гнезда, в котором лежала ось, и расходилась по волокнам.
— Дерево слабое, — сказал он.
— Может быть.
— Значит, я был прав.
— Если хочешь узнать, почему сломалось, слова «я был прав» лучше оставить на потом.
Лукьян попросил казаков приподнять раму. Трофим подложил под ось чурбак, и только после этого они попробовали повернуть колесо. Оно подалось легко, но в одном месте втулка снова зацепилась за край гнезда.
— Перекос, — сказала Ганна.
Тимко посмотрел на неё. На кожаной обложке тетради расплылось мокрое пятно. Девочка держала тетрадь прижатой к боку, будто та могла выдать её без спроса.
— Я и сам вижу.
— Сейчас видишь.
— А ты раньше видела и ничего не сделала.
Ганна вскинула голову.
— Я сказала.
— Тихо сказала. Чтобы потом можно было говорить, что предупреждала.
— А как надо было? Уронить тебя с рамы?
— Можно было показать рисунок.
Ганна сильнее прижала тетрадь. Тимко заметил это движение.
— Там что-то не так?
— Всё так.
— Тогда покажи.
— Не обязана.
Лукьян не повысил голоса, но оба замолчали.
— По одному, — сказал он. — Тимко, что сделал ты?
— Пустил воду.
— После того как тебе сказали о перекосе.
— Я думал, колесо выровняется.
— Проверил?
— Нет.
— Ганна?
Девочка помедлила и раскрыла тетрадь. Рядом с рисунком вала стояла точная запись о левом крае. Ниже была проведена линия желоба. Она сходилась с колесом под неверным углом.
— Я измеряла шагами, — призналась Ганна. — Отсюда до яблони. Но один раз считала от мостков, а другой — от камня. Думала потом поправить.
— И не показала, — сказал Тимко.
— Ты сказал, что всё проверено. Я не хотела, чтобы ты при всех увидел ещё одну ошибку.
— Мою или свою?
Ганна закрыла тетрадь.

