Читать книгу Как казаки Прометея освобождали (ЖОРА ХАРАКС) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Как казаки Прометея освобождали
Как казаки Прометея освобождали
Оценить:

3

Полная версия:

Как казаки Прометея освобождали

— Обе.

Трофим разгладил усы.

— Хорошая работа, — сказал он.

Тимко даже оглянулся, решив, что кузнец хвалит кого-то за спиной.

— Что хорошего?

— Две ошибки наконец лежат рядом. Поодиночке они могли бы ещё неделю прятаться.

Лукьян велел снять ось. Тимко ухватился за втулку и потянул.

— Не идёт.

— Потому что вес всё ещё на ней.

— Мы же держим раму.

— Раму. Не ось.

Трофим подставил плечо, Лукьян приподнял обод, Ганна подсунула под него чурбак. Лишь тогда Тимко вытянул ось без усилия.

— Сначала поддержи то, на чём лежит тяжесть, — сказал Лукьян. — Потом освобождай соединение.

— Для колеса, — уточнил Тимко.

— Для начала — для колеса.

Над ручьём каркнула ворона.

Все подняли головы. Птица сидела на плетне, куда её никто не приглашал, и сердито дёргала освобождённой лапой.

— За нами идёт, — сказала Ганна.

— Может, хочет вернуть шестерёнку, — предположил Тимко.

Ворона слетела с плетня, опустилась возле ящика с инструментами и клюнула его крышку.

— Или нож, который ты оставил, — добавила Ганна.

— Положил.

— Рядом с опорой.

— И нашёл бы.

Ворона снова клюнула крышку, потом повернулась к дороге и издала три коротких крика и один долгий.

Ганна перестала улыбаться.

— Она повторяет то же самое.

— Человек, камень и что-то непонятное?

— Может быть.

— Теперь ты говоришь «может быть»?

— Теперь я мокрая и умная.

Трофим посмотрел на птицу внимательнее.

— К ворожее её отведите. Если гость так настойчив, значит, либо принёс важную новость, либо хочет обедать за чужой счёт.

— Она уже отказалась от каши, — сказал Тимко.

Ворона взмахнула крыльями и полетела по улице. Через несколько домов оглянулась. Убедившись, что дети стоят на месте, вернулась и едва не сбила с Тимко шапку.

— Понятно, — сказал он. — Вежливостью она не задержит.

— Идите, — разрешил Лукьян. — Мы с Трофимом закончим здесь. Но сначала уберите нож и закройте ящик.

Тимко хотел напомнить, что речь идёт, возможно, о человеке у скалы. Однако посмотрел на раскрытый ящик, на ржавый крючок в руке и молча собрал инструмент. Дело, которое бросили ради другого дела, и правда могло стать третьей бедой.

Дом ворожеи стоял у края станицы, там, где огороды переходили в степь. Крыша была низкая, стены выбелены, под навесом сушились пучки полыни, зверобоя, чабреца и трав, названия которых Ганна пока не знала, но записала заранее, оставив пустые строки.

На крыльце лежал рыжий кот. Увидев ворону, он приоткрыл один глаз и решил, что возраст позволяет ему не вмешиваться в чужие тайны.

Ворожея сидела за столом и перебирала семена. Маленькие кучки были разложены на белой ткани. Рядом стояла миска пшённой каши.

— Я не звала вас до вечера, — сказала она, не поднимая головы.

— Это не мы, — ответила Ганна. — Это ворона.

— Тем более. Ворону я вообще не звала.

Птица села на край стола. Семена подпрыгнули. Кот открыл второй глаз.

— Она хочет сказать что-то важное, — продолжила Ганна.

— Что именно?

Ганна быстро ответила:

— Что голодна.

Тимко повернулся к ней.

— Ты же говорила про человека.

— «Человек» иногда значит «старший». Старшие часто хотят есть.

— А камень?

— В каше мог попасться камень.

Ворона посмотрела на Ганну так, как смотрят на человека, который не просто говорит глупость, а старается придать ей законченную форму. Потом ухватила клювом край миски и опрокинула её.

Каша легла на стол ровным жёлтым холмом.

Кот бесшумно спрыгнул с крыльца и исчез под лавкой.

— Не голодна, — сказал Тимко.

— Это мы установили, — спокойно ответила ворожея. — Теперь установим, зачем она пришла.

Старуха не умела говорить по-птичьи так, как люди говорят друг с другом. Она не переводила карканье готовыми фразами. Сначала она открыла ставни, чтобы птица видела небо. Потом поставила на стол плоский поднос с песком, чашку воды, уголёк и несколько предметов: обломок цепи, кусок парусины, сухую ветку и серый камень.

— Птицы сообщают не словами, — объяснила она. — Они повторяют звук, движение и то, что видели. А человек слишком любит вставлять между ними собственные мысли.

Ганна опустила глаза.

— Я хотела понять быстрее.

— Быстрее поняла?

— Нет.

— Значит, спешила не к пониманию.

Ворожея указала на тетрадь.

— Записывай отдельно. Что птица показала. Что ты узнала. Что только предполагаешь.

Ганна разделила страницу тремя чертами.

Ворона трижды каркнула, ударила клювом по серому камню, потом схватила обломок цепи и потянула. Цепь звякнула, но не сдвинулась: другой конец старуха незаметно прижала ладонью.

— Человек у скалы, — сказала Ганна. — Связан.

— Это видела птица? — спросила ворожея.

Ганна проследила за её движениями.

— Камень видела. Цепь… да, наверное.

Ворона расправила крылья, несколько раз ударила клювом в воздух перед собственной грудью и издала резкий болезненный крик.

Тимко вспомнил рисунок на песке.

— Его клюют.

Ворона повернулась к нему и коротко каркнула.

— Это было согласие? — спросил он.

— Или она удивилась, что ты наконец понял, — сказала Ганна.

Ворожея положила перед птицей уголёк. Ворона коснулась его клювом, потом подтащила к парусине. После этого опустила сухую ветку на песок и провела ею несколько линий, похожих на рёбра лодки.

— Огонь, ткань, лодка, — перечислил Тимко. — Что общего?

— Человек, — сказала Ганна. — Тот человек.

Старуха кивнула.

— Теперь слушайте то, чего ворона не видела собственными глазами. Это ей рассказал пленник.

Птица снова ударила по цепи, затем подняла голову к небу и дважды резко щёлкнула клювом. В комнате стало тихо. Даже семена перестали перекатываться по ткани, хотя никто к ним не прикасался.

Ворожея взяла уголёк.

— Давным-давно жили два бессмертных родича. Зевс был сыном Кроноса, Прометей — сыном Иапета. Их отцы приходились друг другу братьями, а сами они с давних времён звали друг друга просто братьями. Но людей они видели по-разному.

Уголёк оставил на песке две фигуры. Одна стояла на высокой линии, другая — среди маленьких человеческих следов.

— Зевс полагал, что людям достаточно жить под защитой богов и выполнять установленный порядок. Прометей видел, как они мёрзнут, боятся ночи, теряют лодки в море и начинают всякое ремесло заново после смерти мастера.

Старуха коснулась угольком чашки. На поверхности воды дрогнуло отражение огня.

Тимко увидел не комнату. На мгновение ему почудился берег под огромным тёмным небом. Люди жались к холодной скале. Прометей опустился рядом с ними и показал, как сухая ветка принимает искру. Он не бросил им готовый костёр. Он положил рядом кремень, дал второй камень и ждал, пока человеческие руки сами высекут свет.

Отражение изменилось. На берегу выросли мастерские. Молот бил по раскалённому железу. Глина становилась сосудом. Доски сходились в борта лодки. Натянулась ткань паруса, и лодка двинулась туда, где прежде люди видели только край воды.

Тимко подался к чашке.

— Он научил строить колесо?

— Не твоё, — сказала Ганна.

— Я спрашиваю вообще.

— Он учил не только готовым вещам, — ответила ворожея. — Он учил замечать, почему одна вещь держится, а другая ломается. Давал начало, не конец.

Вода в чашке потемнела. Над мастерскими появилась высокая фигура Зевса.

— Братья поссорились. Зевс сказал: «Ты хочешь сделать людей равными богам». Прометей ответил: «Я хочу, чтобы они не оставались беспомощными только потому, что мы сильнее».

Видение в чашке не исчезло. Оно стало яснее, будто вода запомнила больше, чем собиралась показывать.

На высокой террасе стоял длинный стол богов. На нём лежали золотые плоды, сосуды с нектаром и инструменты, которыми никто не работал: богам нравилось владеть совершенными вещами, не тратя времени на их изготовление. За краем террасы далеко внизу мерцали человеческие огни.

Зевс смотрел на них с раздражением.

— Вчера там была темнота, — сказал он.

— Вчера был холод, — ответил Прометей.

— Они перестали просить огня у нас.

— Значит, научились беречь свой.

— Они плавят металл.

— Потому что каменные лезвия ломаются.

— Они строят лодки и уходят за горизонт.

— Потому что за горизонтом тоже есть берега.

С каждым ответом Зевс говорил тише, и от этого над Олимпом гуще собирались облака.

— Ты отвечаешь так, будто уже выбрал их своей семьёй.

Прометей долго смотрел вниз.

— Семья не тот, кто слабее и потому обязан слушаться. Семья тот, кому ты не позволяешь остаться во тьме, если у тебя есть огонь.

Зевс сжал пальцы на каменном краю стола. По небу прошёл глухой гром.

— Сегодня они научились плавать по морю. Завтра поднимутся сюда.

— Если поднимутся благодаря знанию и труду, почему это должно тебя пугать?

— Потому что порядок держится на расстоянии.

— Тогда это плохой порядок.

Вода в чашке задрожала. Тимко увидел не весь спор, а отдельные мгновения, сохранённые рассказом: белый свет молнии; опрокинутый стол; золотой плод, катящийся по ступеням; лицо Прометея, на котором было больше печали, чем страха.

Зевс не ударил брата сразу. Сначала он потребовал вернуть людям незнание: погасить очаги, разбить инструменты, увести лодки обратно на берег.

— Даже если я соглашусь, — сказал Прометей, — это уже невозможно. Они помнят.

— Память можно наказать.

— Но нельзя сделать бывшей.

И тогда Зевс придумал кару, которая должна была доказать его правоту. Он решил не только причинить брату боль, но и показать, что люди беспомощны без нового дара свыше. Пусть тот, кто учил их ремёслам, окажется скован работой, против которой будто бы бессильны человеческие руки. Пусть видит море, но не может добраться до воды. Пусть слышит ветер, наполняющий паруса, и знает, что ни одна лодка не поднимется к нему по горной стене.

— Я оставлю им возможность, — объявил Зевс. — До седьмого рассвета. Если твои смертные так умны и благодарны, пусть придут и освободят тебя сами.

— А если придут?

Зевс улыбнулся так, как улыбаются люди, заранее уверенные, что вопрос задан напрасно.

— Тогда я признаю тебя свободным.

— Поклянись законом Олимпа, что ни один бессмертный не помешает им сверх установленной стражи.

Это требование Зевсу не понравилось. Но отказаться значило показать сомнение. Он призвал свидетелями небо, землю и море. Бессмертным запрещалось вмешиваться. Орёл получал право сторожить скалу и отгонять тех, кто приблизится. Камень должен был расти с каждым рассветом.

— Они не придут, — сказал Зевс.

— Возможно, — ответил Прометей. — Но не потому, что не способны. Только потому, что могут не узнать.

Поэтому, уже прикованный к скале, он и позвал ворону. Маленькую чёрную птицу, на которую никто из богов не обратил бы внимания.

Видение погасло. В чашке снова отражались ставни, лица детей и прямоугольник дневного неба.

Тимко разжал кулаки. На ладонях остались красные полумесяцы от ногтей.

— Зевс просто испугался, — сказал он.

— Испуг не делает наказание справедливым, — ответила ворожея. — Но помогает понять, почему сильный человек иногда держится за неправильное решение ещё крепче, чем слабый.

— Потому что все увидят его ошибку? — спросила Ганна.

— Потому что прежде её должен увидеть он сам.

Тимко вспомнил колесо, толпу и собственную руку на рычаге. Сравнивать себя с громовержцем не хотелось. Ещё меньше хотелось замечать сходство.

Ворона пригнула голову. Её перья поднялись от невидимого ветра.

На поверхности воды вспыхнула белая трещина. Люди исчезли. Вместо них возникла горная стена, освещённая холодным рассветом.

— В старых сказаниях оковы Прометея ищут в горах Кавказа. Но ворона показала нам другую дорогу: Зевс перенёс узника к скалам Демерджи, в Крым, туда, где сходятся не только дороги, но и древние истории. Стражем он поставил Орла.

— Того, который клюёт? — спросил Тимко.

Ворона резко ударила крылом по столу.

— Его, — сказала Ганна.

— Но Зевс оставил условие, — продолжила ворожея. — Он был уверен, что люди не сумеют воспользоваться всем, чему научил их Прометей. Поэтому объявил: если смертные сами доберутся до скалы и разомкнут оковы до седьмого рассвета, пленник станет свободен. Ни один бессмертный не имеет права помогать им или мешать сверх назначенного приговором. Орёл остаётся стражем. Камень с каждым рассветом поднимается вокруг пленника. На седьмой раз сомкнётся и усыпит его так глубоко, что ни человеческий голос, ни огонь уже не разбудят.

Тимко посмотрел на свет за окном. День только перевалил за середину, но ему вдруг показалось, что солнце движется слишком быстро.

— Какой сегодня рассвет?

Ворожея задала вороне несколько коротких звуков, приложила к столу семь семян и по одному стала убирать. Птица клюнула четвёртое, потом отбросила ещё одно.

— Она прилетела после четвёртого, — сказала Ганна. — Значит, осталось три?

Старуха не ответила сразу.

— Это её счёт, а не наш. Птица могла начать раньше или позже. Пока запишем: времени мало. Точный срок надо проверить.

— Мы и так знаем достаточно, — сказал Тимко. — Надо ехать.

— Куда именно?

— В Крым. На Демерджи.

— С какой стороны подойти к скале?

— Со стороны дороги.

— Какой?

— Ближайшей.

— Чем размыкать оковы?

Тимко посмотрел на обломок цепи.

— Клещами.

— Какими?

— Большими.

Ворожея слегка улыбнулась.

— Хорошо, что мы знаем всё необходимое.

Ганна закрыла ладонью рот, но смешок всё-таки вырвался.

Тимко насупился.

— Пока будем проверять, камень поднимется ещё выше.

— Поэтому проверять надо не всё на свете, — сказала старуха. — Только то, без чего помощь превратится в новую беду.

Она поставила перед вороной чашку с водой и показала на юг. Потом коснулась цепи, камня и края подноса, изображавшего обрыв. Птица внимательно следила.

— Лети обратно, — велела ворожея. — Узнай, может ли пленник пить. Посмотри подход к скале. Нижний и верхний. Не сражайся со стражем. Увидишь его — уходи.

— Она поймёт всё это? — спросил Тимко.

— Не всё. Поэтому я показала только то, что можно увидеть и принести назад.

Ганна записала: «Проверить воду. Две дороги. Орёл».

Ворона выпила несколько глотков, затем подлетела к двери. На пороге она задержалась возле Тимко. Мальчик протянул руку. Птица посмотрела на пальцы, которые недавно распутали леску, и осторожно коснулась клювом его ногтя.

— Вот теперь благодарит, — сказал он.

Ворона ущипнула его и вылетела во двор.

— Или напоминает, кто здесь свидетель, — заметила Ганна.

Они выбежали следом. Птица поднялась над садами, сделала круг над ручьём и взяла направление на юг.

Далеко впереди лежали степь, море и Крымские горы. Ни Тимко, ни Ганна не могли их отсюда видеть. Но впервые оба почувствовали: рассказанная беда уже не была старой сказкой. Пока они стояли у крыльца, над настоящей скалой поднимался настоящий камень.

И где-то под ним человек, научивший других строить лодки и добывать огонь, ждал, сумеют ли они хотя бы правильно услышать ворону.

Лукьян и Трофим пришли, когда чёрная точка уже исчезла в солнечной дымке. Кузнец принёс с собой обломок цепи, а Лукьян — нож Тимко, тщательно вытертый и вложенный в ножны.

— Ты его всё-таки нашёл, — обрадовался мальчик.

— Он лежал там, где ты его положил. Рядом с опорой.

Тимко забрал нож и пристегнул к поясу.

— Я бы вернулся.

— Вернулся, — согласился отец. — Потому и нашёлся.

Ворожея пересказала взрослым только установленное. Трофим не перебивал. Он взял обломок цепи двумя пальцами, проверил звено на изгиб и положил обратно.

— Обычным железом божественное не перекусишь, — сказал он.

— А необычным? — спросил Тимко.

— Не знаю. С божественным железом меня пока не знакомили. Возможно, оно тоже любит, чтобы о нём сначала всё решили по внешнему виду.

Он попросил Ганну показать страницу. Девочка открыла тетрадь на трёх столбцах. В первом стояло: «видела»; во втором: «слышала от пленника»; в третьем: «думаем».

— Хорошая кузнечная работа, — одобрил Трофим.

— Это же записи, — сказал Тимко.

— В кузнице тоже отделяют то, что видят, от того, что думают. Видишь красный металл. Думаешь, что он достаточно прогрет. Ударяешь — и узнаёшь, где ошибся. Только Ганна предлагает узнать до удара.

Лукьян долго смотрел на южную дорогу.

— Через обычные переправы до Демерджи быстро не добраться.

— Есть старые пути, — сказала ворожея. — Те, что помнят больше человеческих дорог. На Кубани сохранились перекрёстки нартов. Через Тамань проходят туманные переправы. Но короткий путь никогда не бывает просто коротким. Он требует, чтобы путник понимал, куда вошёл.

— Ты знаешь дорогу?

— Начало. Дальше придётся спрашивать тех, кому принадлежит каждая история.

Трофим оживился.

— Если речь об оковах, стоит идти через кузницы нартов. В сказании Батараз освободил прикованного Насрена. Может, там помнят не только силу удара, но и устройство пут.

— Сказание не карта, — сказал Лукьян.

— Верно. Но хорошая карта тоже когда-то была чьим-то рассказом о пройденной дороге.

Тимко следил за взрослыми. Никто из них не объявлял, что знает ответ. Даже ворожея, которой, по мнению половины станицы, было известно всё от погоды до причины соседского кашля, оставляла в объяснениях пустые места.

— Значит, мы пойдём? — спросил он.

Лукьян посмотрел сначала на сына, потом на сломанное колесо, видневшееся между садами.

— Значит, дождёмся птицу и решим на кругу.

— Если она вернётся поздно, потеряем день.

— Если не вернётся, это тоже будет сведением.

— Каким?

— Что дорога опаснее, чем мы думаем.

Тимко уже открыл рот, но вспомнил треск левой опоры и промолчал.

Ворожея собрала рассыпанные семена. Ганна помогла ей, раскладывая каждое в свою кучку. Тимко поднял опрокинутую миску и соскрёб кашу со стола во двор курам. Кот вернулся из-под лавки, убедился, что ворона улетела, и снова занял крыльцо.

Старуха прикрыла ставню от ветра. На столе оставались рассыпанные семена, во дворе требовали корму куры. Беда с другого конца света не отменяла ни одного здешнего дела.

Пока рядом лежал только веник.

Тимко взял его и начал подметать крыльцо.

Ворона тем временем летела на юг с чашкой воды. Она ещё не знала, что у той скалы самая страшная беда — вовсе не отсутствие воды.

Глава третья. До седьмого рассвета

Весть разошлась по станице раньше, чем ворона скрылась за горизонтом.

Сначала её понесли дети. Они знали меньше всех, зато говорили быстрее. У колодца уже рассказывали, будто на крымской горе сидит прикованный великан и просит принести ему кузницу. Возле коновязи к кузнице добавился корабль. У пекарни кто-то уверял, что Зевс собирается уронить на станицу целую скалу, если люди не отдадут ему все железные цепи.

Ворожея вышла на площадь и пресекла это одним вопросом:

— Кто видел?

Рассказчики замолчали.

— Ворона, — сказала Ганна.

— Что именно?

Девочка раскрыла тетрадь.

— Человека у скалы. Оковы. Птицу, которая его клюёт. Остальное пленник рассказал вороне. А про срок мы пока знаем неточно.

— Так и передавайте, — велела старуха. — Иначе к вечеру нам придётся спасать троих Прометеев от семи Зевсов.

А настоящая ворона в это время летела на юг.

Сначала под ней тянулась степь, разделённая дорогами, речными изгибами и полосами полей. Потом блеснула широкая вода. За нею земля становилась каменистой, поднималась складками, и наконец впереди показались горы.

Ворона знала эту дорогу не по названиям. Она запоминала высокие деревья, крыши, где можно было отдохнуть, башни, возле которых били колокола, и места, где ветер подхватывал птицу снизу. На обратном пути ей предстояло найти те же знаки в другом порядке.

К чашке была привязана тонкая петля. Ворона несла сосуд то в когтях, то в клюве. Вода расплёскивалась. Птица несколько раз опускалась к ручьям, снова наполняла чашку и всякий раз теряла часть на взлёте.

К середине пути она поняла то, чего Тимко не спросил: донести воду труднее, чем сказать «принеси воду».

Демерджи поднялась из дымки. Её каменные вершины меняли очертания с каждым поворотом. Издали одна скала напоминала голову великана, другая — башню, третья — согнутую спину человека. Ни одно сходство не длилось долго. Гора будто не позволяла решить за неё, чем она является.

На склоне стояли каменные столбы и глыбы, похожие на замерших путников. Между ними вилась тропа. Днём она была просто горной дорогой. Но ветер проходил среди камней и собирал голоса, оставленные здесь страхом, памятью и одиночеством. Поэтому люди называли её Тропой привидений.

Ворона облетела верхний край. Тропа выводила к обрыву, но не спускалась к пленнику. Снизу вдоль скалы тянулась другая дорога — узкая, осыпающаяся, зато приводившая к выступу возле цепей.

Птица запомнила обе.

Прометей находился там же, где она оставила его. Только камень поднялся выше. Серый наплыв уже охватил ноги и пояс, подступал к груди. Руки были разведены цепями. Каждый вдох давался так, словно гора училась дышать вместо него.

Ворона опустилась на выступ.

Прометей открыл глаза.

— Ты вернулась.

Птица поставила чашку перед ним.

— И даже принесла воду. Значит, где-то ещё помнят гостеприимство.

Она наклонила сосуд к его руке. Пальцы Прометея не дотянулись. Ворона переставила чашку ближе. Цепь звякнула; рука остановилась в двух ладонях от воды.

Птица попробовала поднять чашку в клюве. Край задел камень, вода пролилась на скалу.

Прометей успел поймать языком несколько капель и улыбнулся.

— Не сердись. Иногда попытка приносит меньше, чем мы хотим, но больше, чем было.

Ворона рассердилась ещё сильнее. Она наполнила чашку из тонкой струйки, сочившейся выше по стене, и попыталась снова. Теперь поставила одну лапу на край, удерживая сосуд от наклона. Прометей дотянулся настолько, насколько позволила цепь. Между его пальцами и чашкой всё равно оставался палец пустоты.

Тогда ворона стала бросать воду клювом, капля за каплей. Большая часть падала мимо, но Прометей больше не шутил. Он ждал каждую каплю и благодарил так, будто пил из золотого кубка.

Над скалой прошла широкая тень.

Ворона припала к камню.

Орёл не нападал сразу. Он сделал круг, второй, затем сел на выступ выше. Когти царапнули гранит. Голова повернулась, золотой глаз остановился на маленькой чашке.

— Улетай, — тихо сказал Прометей.

Ворона схватила сосуд.

Орёл расправил крылья.

— Не к станице, — добавил пленник. — Сначала уведи его в сторону.

Слова птица поняла не полностью. Но направление взгляда поняла. Она сорвалась вниз вдоль стены, почти касаясь крылом камня.

Орёл прыгнул следом.

Ветер ударил вороне в спину. Чашка качнулась. Птица пролетела над нижней дорогой, нырнула между двумя каменными башнями и резко ушла вбок. Орёл не смог повторить поворот: его крылья были слишком велики. Он поднялся выше, теряя мгновение.

bannerbanner