
Полная версия:
Как казаки Прометея освобождали
— Достаточно, — велел мастер. — Их ещё можно починить. А теперь переставьте болванку.
Лукьян придержал тяжёлую деревяшку за ремень, пока Трофим подставлял низкий козелок. Вес частично перешёл на опору, ремень ослабел. На лицевой стороне скобы выступила тонкая линия.
— Штифт, — сказал Тимко.
— Не спеши. Он всё ещё под остатком нагрузки. Что сначала?
Мальчик взял второй козелок и попросил Ганну подвинуть его ближе. Теперь болванка лежала устойчиво, ремень провисал. Тимко просунул тонкий стержень в отверстие и легко повернул его.
Штифт вышел.
Два звена разошлись так просто, что мальчик от неожиданности чуть не уронил их.
— Смотри! — воскликнул он. — Клещи не понадобились!
— Понадобились руки, которые не тянули, — ответил мастер. — И опора. Не думай, будто секрет в том, чтобы вообще ничего не делать. Если человек висит на цепях и камень держит его снизу, ты сперва выяснишь, какая тяжесть куда идёт. Снимешь не ту — навредишь сильнее, чем молотом.
Трофим взял модель, собрал её обратно и попросил Тимко показать всё по порядку. Тот охотно взялся за железо, но кузнец отодвинул его руку.
— Расскажи, что сделаем, прежде чем трогать.
— Поддержим тяжесть. Затем проверим, какая цепь натянута. Потом освободим штифт.
— А человек?
— Его тоже поддержим.
— Чем?
Тимко оглянулся на свёрнутые у двери верёвки, ремни и ящик.
— Нашими снастями. Только надо понять, за что крепить.
— Вот этого пока не знаешь, — сказал мастер. — И правильно. Скала у Демерджи не лежит у меня на столе.
Они проверяли модель ещё несколько раз. Сначала на одном козелке, потом на двух, затем с болванкой, которую качали, как тело на ветру. Когда опора была нестойкой, штифт снова заедало. Когда подкладка оказывалась слишком высокой, нагрузка переходила на другую цепь, и та затягивалась. Однажды Тимко поспешил и ударил стержнем по штифту; он лишь сильнее заклинил железо.
— Не сердись, — сказал мастер, принимая от него стержень. — Металлу всё равно, с каким выражением лица ты ошибаешься.
Ганна обвела рисунок соединения жирной чертой и поставила рядом три отметки: «Нагрузка», «Подпор», «Штифт».
— Я могу не всё запомнить, — сказала она. — Поэтому нарисую и для Трофима.
— Для Тимко, — поправил кузнец.
— И для тебя. Ты сегодня два раза перепутал левую и правую сторону.
Трофим посмотрел на рисунок с почтением.
— Так и запиши: даже великие кузнецы нуждаются в свидетелях, способных отличить левую руку от правой.
Когда модель наконец убрали, Тимко почувствовал усталость, словно собственными плечами держал болванку всё время, пока учился. Седой мастер налил им воды из глубокого кувшина, подал горячий хлеб, пахнувший печью и зерном, и только теперь спросил:
— Вы далеко едете?
— На Демерджи, — сказал Лукьян.
— Не туда, откуда приехали. Это я уже понял.
Ганна достала лист с дорогами, скопированный по вороньим рисункам. Она показала нижний подход вдоль стены и верхнюю Тропу привидений. Мастер долго рассматривал линии, затем указал пальцем на место, где нижняя тропа соприкасалась с каменным выступом.
— Снизу вы можете подойти к рукам пленника, если дорога сохранилась. Сверху будете над его головой, а не у оков. Оттуда работать трудно. Понадобится опустить человека или снасть — без надёжного крепления не получится.
— Значит, пойдём снизу, — сказал Тимко.
— Значит, сперва проверите снизу, — ответил Лукьян.
— А зачем тогда верхнюю рисовать? — спросил мальчик.
— Потому что сегодня она существует, даже если мы её не выбираем, — сказала Ганна. — И потому что завтра может случиться то, чего мы не знаем.
Мастер положил рядом ещё один лист — старую дощечку с двумя вырезанными дорогами. Нижняя была обозначена непрерывной линией, верхняя подходила к краю и там обрывалась. Ни чудесного перехода, ни тайной лестницы у верхнего пути не значилось.
— Это что, карта? — спросил Тимко.
— Память тех, кто ходил прежде вас. Она ошибается меньше, если не приказывать ей показывать желаемое.
Они сравнили доску с тетрадью. Ганна подправила поворот нижнего подхода, а у верхнего поставила маленький знак обрыва. Теперь было ясно: если они не сумеют пройти снизу, одной смелости сверху не хватит.
Трофим попросил одолжить особые клещи. Мастер вынес огромную пару с длинными рукоятями, такими тяжёлыми, что Тимко с трудом поднял их от земли.
— Вот эти? — удивился мальчик. — Они точно перекусят любое железо!
Мастер поставил клещи у стены.
— Нет. Они возьмут железо, которое сумеют обхватить. Против замка, который крепнет под нагрузкой, и эти клещи ничего не сделают. Если вам хватит обычных — берите обычные. Большие оставьте для того, кто способен тащить их до седьмого рассвета и обратно.
Лукьян переглянулся с Трофимом. Они выбрали клещи поменьше, но с тонкими губками. Трофим проверил ход шарнира, Тимко — скобу и ремень, Ганна записала вес в условных долях от пустого ящика. Дело оказалось таким важным, что никто не засмеялся, когда она спросила, сколько ещё можно взять хлеба.
— Есть у меня ещё одна вещь, — сказал мастер.
Он принёс узкую железную пластину, на которой была вырезана риска такой же формы, как на штифте модели. Пластину можно было использовать вместо маленького рычага, если обычная лучина сломается. Никакого чудесного свойства мастер ей не приписывал.
— Отдам вместе с клещами, — сказал он. — Но запомните: пластина не создаст опору из воздуха. Берегите ремни и не тяните живого человека за руки, если он уже скован.
Тимко спрятал пластину в малый ящик, где лежали знакомые инструменты. Хотел положить поближе к себе, но решил, что общий инструмент должен быть там, где его быстро найдут все. Это решение никто не заметил, и тем оно было особенно приятным.
К закату ворона вернулась с края долины. Её перебинтованное крыло за день окрепло, но она всё ещё берегла его при посадке. Ганна села перед птицей с тетрадью.
— Что мы можем передать в станицу точно? — спросила она спутников.
— Мы получили самые сильные клещи, — предложил Тимко.
— Не самые, — возразил Трофим. — Самые остались в кузнице.
— Тогда: научились снимать цепь.
— С модели, — напомнила Ганна.
— Надоело это «с модели»!
— Если отправить домой, что Прометей уже свободен, потом будет ещё надоедливее, — сказал Лукьян.
Вместе они составили короткую весть. Четыре условных знака: прибыли в нартовскую кузницу; проверили, как затягивается обруч под весом; научились разгружать соединение и вынимать штифт; путь к скале ещё впереди. Мастер дал им кусочек тонкой бересты, чтобы знаки можно было начертать и привязать к птице. Но Ганна не стала надеяться лишь на бересту: она ещё раз повторила вслух, что ворона видела сама, а что услышала от людей.
— Ты не обязана пересказывать всё слово в слово, — сказала девочка птице. — Только долети. И, пожалуйста, не спорь с орлом.
Ворона наклонила голову. Отступила на шаг. Потом внезапно ухватила Тимко за ремень сумки.
— Мне кажется, она напоминает про рыбу, — сказал он.
— Это не перевод, — заметила Ганна.
— Это просьба человека, которого дёргают за ремень.
Они дали ей немного рыбы и воды. Перед вылетом ворона дважды пролетела низко над узким проходом между домами, затем поднялась к древней дороге. Тимко смотрел ей вслед, пока птица не исчезла на фоне далёкого тёмного хребта.
На самой границе заката в долине раздался другой крик — низкий, короткий, такой резкий, что все замолчали. Трофим поднял голову. Над верхним гребнем скользнула огромная тень.
— Орёл? — спросил Тимко.
— Большая птица, — ответила Ганна. — Кого именно видели, пока не знаю.
Ворона на мгновение зависла в воздухе, затем резко свернула к узкому ущелью. Тень скользнула следом, но исчезла за хребтом, не приближаясь к двору. Отряд мог только смотреть. Их связная не вернулась и не подала условного сигнала; значит, нельзя было ни считать её спасённой, ни объявлять пропавшей.
— Хоть бы успела передать весть, — тихо сказал Тимко.
— Хоть бы просто долетела, — ответил Лукьян.
Ночевали они на краю аула, под навесом, с тележкой у стены. Трофим проверил новые клещи и смазал шарнир. Ганна переписала рисунок, чтобы в дороге не зависеть от одного листа, а Тимко взял обломок старого обруча и попробовал показать отцу весь приём заново. В темноте он путал, где у скобы перед, а где зад, и сердился на свои пальцы. Лукьян не торопил его.
— Когда Прометей будет у тебя перед глазами, — сказал отец, — не будет времени вспоминать урок с закрытыми глазами. Потому и повторяем сейчас.
— Я повторю десять раз.
— Повторишь столько, сколько нужно, чтобы не ошибиться от страха. Не ради числа.
Тимко наконец нашёл нужную выемку и чуть повернул учебный штифт. Кольцо раскрылось. Отец молча подставил ладонь, чтобы железо не упало на землю.
— Теперь выдержит, — сказал Лукьян.
Тимко услышал знакомые слова и посмотрел не на лицо отца, а на его ладонь под железом. Лукьян всё ещё удерживал кольцо, чтобы оно не упало коню под ноги. Мальчик подставил свою руку рядом.
В это время в станице Семён Кривой Рог собрал у колодца соседей и объявил, что по его подсчётам отряд вот-вот победит всех богов. Ворожея попросила показать счёт. Семён честно признался, что считает по слухам, и услышал в ответ: слухи к седьмому рассвету не прибавляют ни часа.
Когда ворона, наконец, спустилась на край её крыльца, крыло дрожало от усталости. Берестяная записка сохранилась. Ворожея развернула её, прочитала и объяснила людям только то, что было написано. Никто не называл это победой. Но женщины принесли новую верёвку, плотники начали подгонять лёгкие доски для носилок, а Семён вызвался сторожить посыльную, пока она ела.
— От кого сторожить? — спросила ворожея.
— От моего языка, — ответил он. — Он любит рассказывать раньше, чем узнает.
Птица долго пила воду из чашки — той самой, которую не удалось поднести Прометею. Потом подняла голову и посмотрела в сторону юга. Над крышами ходила незнакомая широкая тень. Она не опускалась к людям, не касалась ни одного крыла. Но её круги были слишком ровными, а высота слишком большой для обычного вороньего полёта.
Ворожея закрыла окно на деревянный крючок, поставила перед птицей ещё воды и загасила лампу.
— Отдыхай, — сказала она. — Завтра узнаем, кого ты привела за собой.
А на другой стороне старой дороги Тимко заснул, положив ладонь на ящик с инструментом.
Ему снилось, будто скала уже перед ним: Прометей смотрит вниз и улыбается, штифт легко выходит из цепи, все радуются. Только потом выясняется, что никто не подумал, на чём держался узник. Камень под его ногами исчезает, и вместе с ним исчезает опора.
Мальчик проснулся ещё до рассвета. В темноте он долго сидел неподвижно, стараясь понять, что страшнее: не суметь разомкнуть цепь или разомкнуть её слишком рано.
На тележке лежали верёвки, ремни и исправное малое колесо от недостроенного водоподъёмного устройства. Тимко приподнял обод, ощутил его тяжесть и осторожно поставил на место. У самой скалы, возможно, придётся удерживать совсем иной груз.
И именно тогда за дверью навеса послышался осторожный скрежет — будто кто-то снаружи проверял, насколько крепко привязаны их верёвки.
Глава шестая. Туман помнит не всех
Тимко подскочил, разбудил Трофима и выскочил из-под навеса с ножом в руке.
У тележки стояла коза.
Коза была невелика, совершенно не похожа на ночного разбойника и занята делом, которое считала чрезвычайно важным: она жевала край ремня, пропитанного жиром для защиты от сырости. От её стараний дерево скрипело, словно кто-то отвязывал снасти. Завидев Тимко, коза сперва подумала, не дадут ли ей ещё ремень, потом решила не рисковать и отошла в сторону.
— Вот он, похититель, — сказал Трофим, возникнув в дверях. — Ужас аульских кузниц. Гроза ремней и невинных сухарей.
Тимко, не зная, куда девать нож, осторожно вложил его в ножны.
— Я думал, кто-то нас выслеживает.
— Может, и выслеживает. Но пока я вижу только козу, которая разобралась в нашем снаряжении лучше тебя: она нашла самое вкусное место.
Лукьян вышел следом, поднял покусанный ремень и согнул его. На внутренней стороне оказалась неровная борозда. Если бы в дороге этот участок взял тяжесть, волокна могли разойтись.
— Меняем, — сказал отец.
— Из-за козы? — спросил Тимко.
— Из-за ремня. Коза уже закончила свою работу.
Они заменили длинный ремень двумя короткими, проверили соединение, распределили груз. Тимко заметил, что при новом креплении маленькое колесо от водоподъёмного устройства сместилось вправо, и переложил его ближе к оси. Движение получилось почти привычным. Теперь он не представлял дорогу без этих остановок, как раньше не представлял её без быстрых подвигов.
— Зачем ты вообще выбежал с ножом? — спросила Ганна, когда они уже свернули постель.
— Чтобы защитить всех.
— От козы?
— Я не знал, что это коза.
— Так и скажи: чтобы узнать, кто там.
— С ножом узнавать быстрее.
Ганна показала на отцовский ремень, который коза так старательно жевала.
— Если не посмотреть сначала, можно перерезать то, что ещё нужно.
Тимко не нашёл ответа. Оттого её слова запомнил особенно хорошо.
На рассвете они попрощались с хозяином кузницы. Тот не дал им ни заколдованного молота, ни обещания, что гора непременно уступит. Он только проверил, правильно ли связана тележка, приложил большой палец к краю тонких клещей и кивнул Трофиму.
— Если железо молчит, сначала спросите, не кричит ли человек, которого оно держит.
— А если кричит железо? — спросил Тимко.
— Значит, кто-то ещё не научился слушать.
Пока они спускались к широкой дороге, ворона не появлялась. Ганна несколько раз оглядывалась на аул, но над дымящими крышами летали только маленькие птицы. Лукьян велел детям идти, не высматривая без конца связную: в этом деле отряд мог двигаться и без неё, если помнить известное, а не строить планы на неизвестном.
К полудню земля стала пахнуть иначе. Воздух потяжелел от соли, ветер приносил голоса чаек, а низкие холмы один за другим уступали место широкому, почти плоскому берегу. Впереди открылась вода, большая настолько, что Тимко сперва принял её за продолжение неба.
— Море, — сказал он.
— Пролив, — уточнил Трофим.
— Но вода морская.
— Верно. Когда станешь писать название на тележке, можешь выбрать любое. А пока нам на ту сторону.
Они вышли к таманской переправе. На берегу лежали толстые канаты, мокрые сети и перевёрнутые лодки. Рыбаки чинили паруса. Между свай стояла просторная плоскодонная лодка с высоким носом, рассчитанная на груз и пассажиров. Её хозяин, загорелый человек с короткой седой бородой, строго наблюдал, как помощник сматывает канат.
— До керченского берега возьмёшь? — спросил Лукьян.
Хозяин посмотрел на небо.
— Возьму, если ветер не станет спорить.
— Дорога нужна сегодня.
— Вода о сроках не договаривается.
Тимко обошёл лодку. Кормовой настил был широким, места для тележки хватало, но её железо требовалось закрепить особенно тщательно. Борта были низкими, над носом крепилась мачта с полотняным парусом. Ни крыльев, ни чешуи, ни лошадиной головы спереди. Доски под каблуком скрипнули, и Тимко решил прежде всего спросить лодочника, на чём держится груз.
— Я умею вести лодку, — сказал он.
Лукьян посмотрел на сына так, будто пытался вспомнить, в какой именно день их домашний ручей превратился в пролив.
— На ручье ты умеешь направлять плот. Здесь течение и ветер с разных сторон.
— Вода всё равно течёт.
— Потому и договоримся сперва, кто за что отвечает.
Лодочник согласился взять их с грузом после того, как Лукьян помог заменить стеревшуюся петлю на креплении паруса, а Трофим подправил железный крюк на борту. Они могли расплатиться припасами, но лодочник, увидев, как мастерски кузнец владеет инструментом, попросил сначала о работе: времени оставалось немного, а неисправный крюк мог стоить лодке дорого. Ганна отмечала, какие снасти чужие и какие свои, чтобы не унести по ошибке ни одного ремня. Тимко отнёс к воде пустые вёдра, затем с разрешения хозяина проверил, как установлена банка, на которой будет сидеть гребец.
— Всё-таки я могу вести? — спросил он Лукьяна.
— Можешь грести, пока я скажу. Но не будешь сам менять курс. Даже если увидишь берег ближе.
— Берег ведь должен быть ближе.
— Ближний берег не всегда тот, к которому надо плыть.
На носу лодки лежал старый деревянный ковш. Тимко взял его, примерил к ладони и вспомнил своё водяное колесо. Ковшики должны были поднимать воду к яблоням. Здесь же такой ковш служил для совершенно противоположного дела — вычерпывал воду из лодки.
— Вещи работают не только там, где их придумали, — заметил Трофим.
— Это Прометей научил людей строить лодки? — спросила Ганна.
— Так нам рассказал пленник через ворону, — ответил Лукьян. — И этим знанием пользуются даже те, кто о нём не слышал. Вот почему мы здесь.
Ганна записала в тетрадь: «Для перехода нужна настоящая лодка. Дар не перевезёт сам, если не работать». Тимко заглянул через плечо.
— У тебя везде объяснения.
— А у тебя везде названия.
— Для этой лодки у меня есть: «Быстрая победа».
Лодочник услышал и покачал головой.
— Переименовывать не позволю. Она уже называется «Терпеливая».
— Почему?
— Потому что другим моим лодкам не хватало терпения дождаться, когда хозяин перестанет делать глупости.
Они засмеялись. Даже Лукьян улыбнулся, хотя тут же велел Тимко принести ещё один крепёжный ремень.
При погрузке выяснилось, что тележку нельзя поставить поперёк: железо будет тянуть лодку на левый борт. Тимко потянулся к верёвке, но попросил Трофима поднять вместе с ним одну сторону, а лодочника — показать, где у днища поперечные балки. Они расположили тележку вдоль лодки и уравновесили её мешками так, чтобы никто не сидел на стороне тяжелее остальных. Лукьян проверил всё сам, однако не стал переставлять за сыном ни одного узла.
— Можно? — спросил Тимко.
— Можно, — ответил отец. — Пока никто не нарушил договор.
Ганна поднялась на нос с тетрадью. Ей поручили следить за направлением ветра, белой полосой пены и положением берега. Трофим сел возле груза: если тележка сдвинется, первым заметит он. Тимко взял правое весло; левое оставалось у помощника лодочника. Лукьян вместе с хозяином отвечал за курс.
Перед отплытием лодочник на минуту снял шапку. Остальные сделали то же, каждый по-своему. Никто не произнёс громкой клятвы: возле настоящего моря слова всегда звучали немного скромнее.
«Терпеливая» отчалила.
Первые удары вёсел были трудны. Лодка, гружённая железом и припасами, шла тяжело, но уверенно. У воды оказался свой порядок: нос то поднимался на волне, то уходил вниз, течение медленно уводило корму, парус ловил ветер, которого на берегу почти не чувствовалось. Тимко хотел грести быстрее всех; на третьем ударе его весло ударилось о соседнее.
— В одном ритме, — сказал Лукьян.
— Я сильнее тяну.
— Оттого и мешаешь.
Тимко подождал, прислушался к скрипу уключин и подстроился. Теперь лодка шла ровнее. Он чувствовал, как новая сила появляется не от его собственных рук, а от того, что все гребут в одно время. Но признаться в этом было пока труднее, чем поднять тяжёлые клещи.
Между ними и берегом вырос туман.
Сначала это была тонкая прозрачная полоса над водой. Потом к ней протянулись клочья белого, и за несколько минут Тамань превратилась в серый рисунок без очертаний. Исчезли лодки у пристани, соляные насыпи, чайки. Даже звук волн изменился: теперь вода стучала в борт так, будто лодка плыла внутри закрытого двора.
— Парус убираем наполовину, — приказал хозяин.
Трофим помог спустить полотнище. Ганна указала на пену у правого борта.
— Нас сносит.
— Отмечай, куда, — ответил Лукьян.
Она положила на колени тетрадь, но бумага сырела. Тогда девочка стала повторять направление про себя и проверять по коротким волнам, насколько изменился ход лодки. Тимко увидел, что она не просто смотрит: каждый раз находила второй признак, прежде чем что-нибудь сказать.
— Я тоже вижу течение, — сказал он.
— Тогда смотри вместе со мной.
Вдали послышался плеск других вёсел.
Лодочник поднял ладонь. Все замерли.
Из тумана выплыл узкий тёмный нос старой лодки. Она шла против волны, почти без шума. По бортам сидели гребцы, но Тимко видел их неясно, будто между людьми и зрителем лежало мутное стекло. На корме стоял человек в мокрой рубахе. Он не смотрел на казаков, пока не приблизился к «Терпеливой» на расстояние нескольких саженей.
Тогда поднял голову.
Лукьян уронил конец верёвки.
— Не может быть, — произнёс он.
Человек в старой лодке улыбнулся. Улыбка была спокойная, немного усталая, словно встреча происходила не среди морского тумана, а на знакомом берегу после обычной дороги.
— Лукьян, — позвал он. — Поворачивай. Ты тогда повернул не туда. Теперь есть время.
Тимко никогда не слышал, чтобы отца звали таким голосом. Не приказом, не упрёком — так зовут человека, которого долго ждали.
— Кто это? — спросил мальчик.
Лукьян не ответил. Он смотрел в туман и медленно поднимался с места, забыв о натянутой снасти. Лодочник окликнул его, но казак словно не услышал.
— Держи вёсла ровно, — сказал хозяин помощнику. — Слева камни, если нас занесёт.
Тимко почувствовал, что «Терпеливая» поворачивается. Сначала едва заметно, затем всё быстрее. Никто не отдавал такого приказа; течение само забирало её корму. Но отец почему-то не поправлял курс.
— Лукьян! — позвал Трофим.
Из тумана донеслось:
— На этот раз успеешь!
Отец шагнул к борту. Тимко встал между ним и водой.
— Папа, у нас лодка уходит!
Лукьян отодвинул сына, не грубо, а с отчаянной поспешностью человека, который боится опоздать к единственной нужной встрече.
— Подожди. Я должен ему ответить.
Тимко никогда прежде не видел отца таким. Дома Лукьян был тем, кто первым замечал слабую опору, чужую усталость, загнутый гвоздь. Сейчас он будто превратился в мальчика, потерявшего дорогу, и от этого стало страшнее, чем от любого орла.
Ганна прижала мокрую тетрадь к груди. Ей тоже хотелось посмотреть на незнакомца. В одной стороне моря стоял человек, который звал, в другой — невидимые камни, о которых говорил лодочник. Казалось, можно выбрать только одно из двух: поверить отцу или самой воде.
— Дядя Лукьян, — сказала она негромко, — куда идёт пена?
Он не ответил.
— Тимко, смотри не на лодку. На воду между нами.
Мальчик хотел сказать, что теперь неподходящее время для её измерений. Но вспомнил пустую щель между цепью и чашкой у Прометея: близкое не всегда достижимо. А здесь даже не было уверенности, что чужая лодка действительно близка.
Ганна указала на белую полоску пены у самой кормы незнакомого судна.
— Видишь? Она на одном месте.
— Потому что они стоят, — ответил Тимко.
— Но вёсла движутся. И вода должна уходить. У нас пена течёт к левому борту. А там отражение неподвижно.
Он пригляделся. Действительно, лопасти чужих вёсел входили в воду, но на гладкой поверхности под ними не появлялись ни круги, ни крошечные расходящиеся волны. Туман колебался, голос звучал, гребцы двигались — и только вода оставалась такой, словно лодка была нарисована над ней.
— Это видение, — сказал Тимко.
— Мы не знаем, что оно такое, — возразила Ганна. — Но знаем, что по его волнам нельзя выбрать путь.

