Читать книгу Лессепсово путешествие по Камчатке и южной стороне Сибири (Жан-Батист-Бартелеми Лессепс) онлайн бесплатно на Bookz (14-ая страница книги)
bannerbanner
Лессепсово путешествие по Камчатке и южной стороне Сибири
Лессепсово путешествие по Камчатке и южной стороне СибириПолная версия
Оценить:
Лессепсово путешествие по Камчатке и южной стороне Сибири

3

Полная версия:

Лессепсово путешествие по Камчатке и южной стороне Сибири

На рассвете мы достигли подножия горы в пятидесяти верстах от Ямска. Коряки дали ей название Бабушка. На вершине, говорят они, – могила старой колдуньи, знаменитой и грозной. Мои проводники утверждали, что это высочайшая гора в этой части света, но их суеверные страхи, по-видимому, преувеличивали её высоту, так как, по моему мнению, Вилига гораздо выше, по крайней мере, мне было труднее подняться на неё. Добравшись до вершины Бабушки, они надели на обувь железные скобы с шипами и закрепили поперек саней, под полозьями, довольно большие палки, чтобы уменьшить скорость спуска. Более ничего, кроме того, чтобы направлять нарты с помощью «остолов» – палок с железными остриями, не понадобилось, и мы добрались вниз без всяких происшествий. Местные жители, однако, считают этот спуск опасным, особенно когда неровности склона заполнены снегом, под которым остаётся много невидимых расщелин и обрывов, которые, я склонен полагать, могут оказаться смертельными для путешественников.

По всей вероятности, страх, который коряки испытывают перед этой бабушкой, возник следующим образом. Как естественный результат их предрассудков, они склонны к актам благодарности в тот момент, когда оказываются вне опасности. На вершину холма, где, как они полагали, спала колдунья, мои коряки привезли свои подношения: табак, кусочки рыбы, обломки железа и т.д. Другие до нас тоже оставляли там старые железяки, сломанные ножи, стрелы и т.п. Я увидел чукотское копье, украшенное слоновой костью, и подался было вперёд, чтобы схватить его, но коряки закричали на меня. «Что ты делаешь?! – воскликнул один из них. – Ты хочешь нас погубить?! Такое кощунство навлечёт на нас величайшие несчастья! Мы все погибнем в пути!». Я мог бы, конечно, посмеяться над боязливым прорицателем, если бы не нуждался в помощи этих людей. Чтобы не потерять её, приходилось уважать их заблуждения; потому я сделал вид, что осознал грозящую нам опасность, но как только они отвернулись, я улучшил момент и стащил эту «ужасную» стрелу, как памятник их глупого легковерия.

Следующее селение, которое было на нашем пути, был острог Средний[195], в его положении есть что-то живописное, он находится на берегу моря, у входа в глубокую бухту, в которую впадает небольшая река. Вода в бухте свободна от какого-либо солоноватого привкуса. Коряки, населяющие деревню, приняли меня с большой сердечностью. Я отдохнул несколько часов в одной из двух юрт, которые вместе с несколькими амбарами составляют весь острог. Юрты эти построены так же, как и юрты оседлых коряков, с той лишь разницей, что они не подземные, и вход у них расположен на уровне земли. У этих берегов водятся разнообразные съедобные моллюски, они являются главной пищей местных жителей.

Мы выехали вечером со свежими собаками и проехали восемь вёрст по реке Средней. Лёд в некоторых местах ломался под нашими санями, но смелость и ловкость моих проводников справились с этими препятствиями. Если им надо было выйти на берег, они предусмотрительно надевали свои снегоступы, чтобы иметь более широкую опору на хрупком льду. Но самым большим неудобством был скользкий лёд; собаки не могли удержаться на ногах и ежеминутно падали.

Ещё до полудня 26-го числа мы достигли острога Сиглан[196], последнего на корякских землях, расположенного на реке с тем же названием. Он находится в семидесяти семи верстах от Среднего и не отличается от него ни размером, ни населением. В нём есть только одна юрта, построенная на якутский манер; описание её я отложу до моего прибытия к этим людям. Мы задержались в Сиглане, чтобы поработать с нашими санями, а именно – закрепить под полозьями пластины из китовой кости, которые стали необходимы на рыхлом снегу, и уехали в пять часов вечера.

Сначала мы пересекли бухту, названную по имени деревни. Она была большой и хорошо защищённой, за исключением, кажется, юга и юго-востока. Берега её весьма высокие, а сама бухта так широка, что мы добирались до её западного мыса целых восемь часов[197]. Дальше я обнаружил ещё один изгиб береговой линии, ещё более значительный, называемый бухта Ола[198]. Несмотря на скорость нашего бега, мы десять часов пересекали её в самой широкой части.

27 апреля, около трёх часов пополудни, я остановился в Оле, тунгусской деревне в ста четырнадцати верстах от Сиглана. Она расположена на песчаной равнине в устье реки Ола, которая, расширяясь в этом месте, образует небольшую гавань, у оконечности которой в зимнее время укрываются тунгусы. Два дня назад они переехали оттуда в деревню, состоящую из десяти юрт, в которых будут жить, пока стоит тёплая погода.

Эти юрты не подземные, как у камчадалов и большинства оседлых коряков; они также длиннее и выше. Стены опираются на толстые столбы, а в верхней части крыши узкая щель, которая тянется через всю крышу; очаг также вытянут во всю длину дома. В восьми футах над огнём, который поддерживается всё лето, они вешают на поперечные балки весь свой запас рыбы и тюленей, чтобы высушить и закоптить их, и это на самом деле главное преимущество таких домов. С помощью пары дверей в противоположных сторонах юрты они могут заносить огромные куски дерева, целые деревья для очага. У каждой семьи есть своя постель в маленьких отдельных пологах по бокам жилища. Юрта, в которой я побывал, была разделена на отдельные комнаты, стены которых были сшиты из выделанных рыбьих кож, сшитых вместе и окрашенных в разные цвета. Этот необычный гобелен весьма хорошо выглядит.

Зимние юрты круглые и построены на земле, как и летние. Стены сложены из больших вертикальных брёвен, крыша наклонная, как у нас, с отверстием в верхней части для выхода дыма. У них есть дверь, на одном уровне с фундаментом. Чтобы дым выходил лучше, некоторые из юрт имеют внутри своего рода коридор для прохода воздуха.

Вскоре после моего прибытия в Олу, ко мне пожаловали несколько женщин, некоторые были одеты по-русски, а другие – по-тунгусски. Я выразил своё восхищение их красотой и узнал, что это был деревенский праздник; я также понял, что это было их своеобразным кокетством – появляться в своем лучшем наряде перед незнакомцами. Из их самых любимых украшений предпочтение, по-видимому, отдаётся вышивкам из стеклянного бисера. Некоторые из них сделаны с хорошим вкусом; на сапоге одной молодой девушки я видел вышивку, восхитившую меня своим изяществом; но и она не могла поспорить с красотой ножки, обтянутой чем-то вроде кожаных панталон, поверх которых свисала коротенькая юбка.

Есть поразительное сходство между тунгусами и ламутами, у них схожие черты лица и один и тот же язык. Мужчины крепки и хорошо сложены; некоторые женщины имеют азиатскую внешность, но не плоский нос и широкое лицо, как у камчадалов и большинства коряков. Мягкость и гостеприимство, по-видимому, являются характерными качествами этих людей. Они искренне хотели мне помочь, но возможности их были так невелики, что они могли заменить только часть моих собак.

Покинув деревню, мы двинулись дальше по морю. Нас сильно беспокоило состояние льда той ночью, частые звуки от образующихся в нём трещин, которые мы слышали под собой, отнюдь не рассеивали наши страхи.

На рассвете мы достигли берега и взобрались на крутой мыс. Подъём был так сложен, что мы дали себе семь часов отдыха, прежде чем снова выйти к морю, но спуск оказался ещё более трудным, чем представлялось. Нам пришлось пробираться через берёзовый лес. Один из проводников, был сбит санями, которые врезались в него, когда он поворачивал. Он попытался ухватиться за ствол дерева, но, к несчастью, упал на остриё своего остола, которое вошло ему в бок; он также сильно ударился головой, и нам пришлось посадить его на одни из грузовых нарт.

У подножия горы мы столкнулись с ещё одним затруднением – лёд на море был разбит. Как же рисковали мы ночью! Мои проводники были напуганы не меньше, чем я сам. «Что же теперь будет? – восклицали они. – Нам как раз предстоит самая опасная часть пути!». Скрывая свое беспокойство, я попытался ободрить их. Некоторое время мы продолжали свой путь вдоль берега; печальное молчание царило среди моих людей, на лицах их застыло выражение ужаса.

Примерно через полчаса человек во главе нашего отряда вдруг остановился, воскликнув, что дальше идти нельзя. Сначала я подумал, что он преувеличивает трудности от страха, и послал моего солдата Голикова с одним из самых опытных моих проводников, чтобы узнать в чём дело. Они вскоре вернулись и подтвердили дурную весть. Голиков посоветовал вернуться и попытаться найти дорогу по суше, но мои проводники отвергли его совет, заявив, что с этой стороны почти невозможно взобраться на гору, которую мы только что миновали, и что даже если нам это удастся, путь будет слишком трудный, а также опасный из-за быстрой оттепели и их плохого знакомства с местностью. В заключение они предложили бросить сани, взять только самое ценное из моего имущества и пересечь залив, перепрыгивая с одной льдины на другую. Но течение уже начало приводить их в движение, льдины стали отделяться друг от друга, поэтому я не проявил большой охоты к такому способу передвижения, к которому, однако, часто прибегают местные жители. Я не знал, что мне делать дальше, и в конце концов решил сперва попробовать найти какую-нибудь подходящую тропинку вдоль воды.

Берег, который я увидел, представлял собой непрерывную скалу, отвесно падающую в море, и, естественно, не имеющую ни малейшего намёка на какую-нибудь тропку. Море, унеся с собой горы льда, сковывавшего его поверхность, оставило на скале горизонтальную ледяную полку не более двух футов шириной, а местами не более одного, и едва ли один фут толщиной. В восьми футах под этим своеобразным карнизом ревели волны, бьющиеся о скалу, и всюду в море виднелись бесчисленные рифы и отмели в нескольких футах под его поверхностью.

Я не стал отвлекаться на столь драматическое зрелище и забрался на сомнительный карниз. Прочность его показалась мне достаточно убедительной, и я осторожно двинулся по нему, повернувшись лицом к скале. На ней не было ничего, за что бы можно было зацепиться руками, но время от времени попадались узкие полости, в которые я втискивался, чтобы перевести дух. В карнизе то и дело попадались небольшие щели, а в некоторых местах лёд полностью отсутствовал, оставляя брешь длиной в два-три фута. Признаться, сначала мне было страшно, и я перешагивал через них, дрожа от волнения: малейшее неверное движение, самая незначительная случайность могли погубить меня. Мои спутники смотрели на меня, затаив дыхание. Это продолжалось с три четверти часа, в конце концов я достиг другого конца скалы, и не успел я туда добраться, как уже забыл об опасностях и думал теперь только о своих депешах. Они остались под присмотром моих людей, но только я один мог взять на себя ответственность за их сохранность. Проведённый мною эксперимент ободрил меня, и, гордясь своим достижением, я без колебаний проделал обратный путь.

Мои люди, однако, осудили моё поведение, назвав её безрассудством; они, кажется, даже удивились, увидев меня снова. Я не скрывал от них, что этот путь опасен. «Но если со мной ничего не случилось, то почему же, – спрашивал я их, – вам не последовать за мной? Я ещё раз попытаюсь это сделать и надеюсь, что по возвращении ваши опасения развеются, и вы будете готовы последовать моему примеру».

Не теряя времени, я взял свой кожаную сумку и шкатулку с депешами. Два моих солдата, Голиков и Недорезов, ловкость которых была уже испытана, согласились сопровождать меня. Без их помощи, я думаю, было бы невозможно сохранить этот драгоценный груз; мы несли его по очереди, передавая друг другу или оставляя его в углублении скалы для идущего следом. Я не могу выразить словами, что я чувствовал всё это время; каждый раз, когда несущий его переступал через разрывы в карнизе, мне казалось, что шкатулка вот-вот упадёт в море. Двадцать раз она был на грани того, чтобы вырваться из наших рук, и я чувствовал, как кровь застывает в моих жилах, как будто я видел саму смерть, глазеющую на меня из бездны под ногами. Действительно, я не могу сказать, что бы я сделал от отчаяния, если бы имел несчастье потерять её. Я не успокоился, пока, наконец, не положил бесценный груз в безопасное место.

Очередная удача внушила мне такую уверенность, что я уже не сомневался в возможности перенести таким же образом наши сани. Я поделился своими соображениями с моими солдатами: воодушевлённые моим примером и успехом их первой попытки, они бодро вернулись со мной за нашими упряжками. По моему приказу часть собак распрягли; затем к четырем углам саней привязали длинные кожаные ремни, которые я велел держать тем, кто шёл впереди и позади каждой нарты. Вскоре мы убедились в полезности этой меры предосторожности; наши сани иногда были шире карниза и, следовательно, держались только на одном полозе, так что без надёжной поддержки груз неминуемо опрокинул бы их в воду. В иных местах карниз, как я уже говорил, полностью исчезал, тогда нужно было быстро приподнимать их на руках. Мускулистые руки моих проводников едва справлялись с весом, и иногда мы все спешили друг друга на помощь. Ко всем трудностям прибавлялось то, что не было никакой возможности удержаться за скалу; кроме того, мы постоянно боялись, что один из нас утянет вниз другого или что карниз вдруг обломится под нашими ногами.

Затем мы ещё раз вернулись за остальными собаками. Казалось, эти бедные животные лучше нас понимали степень опасности, так сильно они лаяли и не желали идти, особенно в трудных местах. Бесполезно было подбадривать их голосом, нужно было подгонять их ударами или силой тащить за собой. Среди них было четверо, которые от неловкости или страха не могли перепрыгнуть, через разрывы карниза, как остальные. Один пёс погиб на наших глазах, и у нас не было возможности помочь ему[199], второй удержался за лёд передними лапами, и одному из проводников, при поддержке своего товарища, удалось спасти его; ещё двоих удержали от падения за их постромки.

Эти переходы туда и обратно стоили нам семи часов непрестанного труда и волнений. Как только мы оказались вне опасности, мы возблагодарили небеса, как и всякие, спасшиеся от смерти. Мы все крепко обнялись, словно каждый из нас был обязан своему товарищу спасением жизни. Короче говоря, счастье наше было так велико, что у меня не хватает слов, чтобы описать его!

Мы поскорее исправили беспорядок в нашем снаряжении и немедленно двинулись по каменистой дороге, ширина и твёрдость которой избавили нас от всякого беспокойства. Примерно через два часа, на небольшом расстоянии от острога Армань[200], мы встретили несколько упряжек, возвращавшихся пустыми в Олу, и которые, конечно, не имели другого пути, кроме того, которым мы только что проехали. Мы рассказали проводникам об ожидающих их трудностях и пожелали им такого же успеха.

Деревня Армань находится в восьмидесяти верстах от Олы. Она состоит всего из двух юрт, летней и зимней, расположенных на берегу одноимённой реки. Мы проехали ещё триста шагов до дома одного якута, где, как мне сказали, я найду себе хорошее жилье. В этой юрте, стоявший посреди большого хвойного леса, он жил уже тридцать лет.

В его отсутствие меня с величайшей сердечностью приняла его жена. Она предложила нам молоко и кисловатый напиток, приготовленный главным образом из кобыльего молока, под названием «кумыс». Вкус его был вполне приятен, и мои русские, несмотря на своё суеверное отвращение ко всякой еде, которую доставляет лошадь, очень любили его. В это время приехал муж, почтенный старик, но ещё полный сил и здоровья. Жена и Голиков, который, будучи уроженцем Якутска, служил переводчиком, сообщили ему о цели моего путешествия, и мой хозяин тотчас же убрал самое почётное место в комнате, чтобы я мог отдохнуть. Вскоре меня разбудило приглушённое мычание стада, вошедшего в юрту. Оказалось, что со мной делили жилище восемь коров, бык и несколько телят. Несмотря на такое общество, здесь царила чистота, а воздух был свежим. Этот якут не тратит жизнь, подобно корякам и камчадалам, на ловлю и заготовку рыбы – пищи, которой он придаёт мало значения; охота и уход за скотом занимают всё его время и удовлетворяют все его потребности. Кроме стада, у него есть ещё десять лошадей, которых он использует для различных целей и которые содержатся в загоне на небольшом расстоянии от юрты. Каждая вещь в его жилище удобна и радует глаз. Я не знаю, что придало особое очарование нашей трапезе – вид стада, изобилия на столе или превосходные молочные продукты, но мне показалось, что это было самое роскошное застолье из всех, на которых я присутствовал за долгое время. Хозяин дома был так любезен, что перед отъездом добавил к моему запасу провизии немного дичи.

Мы расстались в тот же вечер, довольные друг другом. Ехали мы всю ночь и утром прибыли в острог Тауйск, находившийся на расстоянии сорока двух вёрст. Этот острог, где, согласно намеченному нами плану, мы провели весь день, расположен на реке Тауй[201]. В нём около двадцати изб, небольшая церковь, обслуживаемая священником из Охотска, и здание для приёма ясака, окружённое частоколом в виде бастионов. Все население состоит из двадцати якутов и несколько коряков с двумя вождями, которые поселились там, привлечённые удачным расположением острога. Гарнизон состоит из пятнадцати солдат, которыми командует сержант Охотин, в доме которого я остановился до вечера.

Ночью мы проехали через деревню Горбея[202], населённую якутами и несколькими коряками. На рассвете мы потеряли море из виду. Некоторое время мы шли по берегам реки Тауй и постепенно продвигались все дальше вглубь материка. В течение 1 и 2 мая мы путешествовали по равнине и по реке Кава[203], не видя ни одного жилья.

В тот самый момент, когда мы собирались остановиться посреди хвойного леса, поднялся сильный ветер со снегопадом. Мы укрылись под палаткой, растянутой над грузовыми нартами. Нужно было как-то развести костёр. Проводники, взявшиеся добывать дрова, погружались в снег по пояс и даже на снегоступах проваливались по колено. После полудня ветер переменился, и небо прояснилось. Мы тотчас же тронулись в путь, но глубокий снег заставил нас по очереди протаптывать путь для собак.

Утром 4 мая мы перевалили через гору Иня[204], в двухстах двадцати верстах от Тауйска. По высоте её можно сравнить с горой Бабушка. Когда мы достигли вершины, холод пронзил нас до такой степени, что мы остановились, чтобы разжечь огонь и согреться. Примерно через пять часов мы вышли на берег моря и в вечерних сумерках прибыли в деревню Иня.

Этот острог находится в тридцати верстах от гор, которые мы пересекли и населён русскими и якутами, чьи жилища – избы и юрты. Их стадо из двухсот лошадей мы видели в десяти верстах от деревни. Я намеревался лишь сменить упряжки и немедленно снова пуститься в путь, но нас задержала неожиданная трудность: начальник этого места оказался мертвецки пьян, и только через час настойчивых поисков нам удалось раздобыть достаточное количество собак.

В двадцати пяти верстах от Ини мы миновали две юрты, населённые якутами и тунгусами. Эта деревушка называется Ульбея[205]. Здесь я оставил мои экипажи под присмотром моего верного Голикова с приказом следовать за мной как можно скорее, а сам с Недорезовым отправился далее. Через некоторое время мы встретили несколько конвоев с мукой, которая должна была быть распределена в соседних деревнях и превращена в сухари для снабжения кораблей господина Биллингса, о котором мне вскоре представится случай рассказать.

Мы снова подошли к берегу, и прошли по нему сорок семь вёрст. За это время я увидел множество тюленей и выброшенного на берег кита. На вершине горы под названием Марекан[206], то есть на расстоянии двадцати пяти вёрст, я имел удовольствие видеть город Охотск[207], но тут поднялся сильный ветер, который заставил меня опасаться новой задержки. Я решил продолжить наш путь, несмотря ни на что. Однако мужество моё не было подвергнуто испытанию; прежде чем мы достигли берега, погода успокоилась, и я смог удовлетворить свое любопытство, осмотрев обломки судна, выброшенного на берег. Осторожно[208] перейдя реку Охоту, мы вошли в Охотск 5 мая, в четыре часа пополудни.


Глава XIV

Прибытие в Охотск – Визит к госпоже Козловой – Не можем купить оленей – Описание Охотска – Отъезд из Охотска – Опасная ситуация на реке – Протест проводника – Вынужден вернуться в Охотск – Известие о прибытии г-на Козлова в Гижигу – История торговли в Охотске – Администрация Охотска – Экспедиция г-на Биллингса – Ледоход на реке Охота – Голод долгой зимой – Подготовка к отъезду.


Я остановился у дома майора Коха[209], которому было поручено командование в отсутствие господина Козлова, прибытия которого он давно ожидал. Письмо коменданта сообщало ему о причине нашего расставания, и я вкратце рассказал ему о печальных обстоятельствах, сопровождавших его. Я поспешил засвидетельствовать моё почтение госпоже Козловой и передать доверенные мне пакеты, но она была в деревне в четырёх верстах от Охотска, а я так устал, что господин Кох не разрешил мне нанести ей визит в этот день. С письмами и моими извинениями был отправлен посыльный, а я назначил свой визит на следующий день. Полагая, что я главным образом нуждаюсь в отдыхе, майор любезно проводил меня в предназначенную мне квартиру в доме господина Козлова. В ней я нашёл все удобства, которых был лишён с тех пор, как покинул Гижигу. Я не спал в постели на протяжении трехсот пятидесяти лье, за исключением одного раза в Ямске.

Как только я встал утром, меня навестил господин Кох, а также главные чиновники и купцы города. Среди них был и господин Аллегретти, хирург экспедиции господина Биллингса. Судя по лёгкости, с которой он говорил по-французски, я принял бы его за соотечественника, если бы он, представившись, не сказал, что он итальянец. Моя встреча с ним была тем более удачной, что меня беспокоила возобновившаяся боль в груди. Я тут же посоветовался с ним и рад возможности заявить, что благодаря его искусству и заботе, которой он окружил меня во время моего пребывания здесь, я совершенно излечился.

Господин Кох пригласил меня к себе на обед, где я имел возможность познакомиться с ним поближе[210]. Он был так любезен, что составлял тысячи планов развлечений, которые он охотно сообщал в надежде побудить меня остаться с ним.

Если бы мой долг не запрещал всякую самовольную задержку, я, наверное, не смог бы устоять перед настойчивостью его приглашений и очарованием его общества; но верный оказанному мне доверию, я должен был пожертвовать своими желаниями и отдыхом ради быстрого путешествия. Я убедил в этом своего хозяина, и, уступая моим доводам, он удовлетворился моим стремлением покинуть его и даже поддержал моё рвение, пунктуально предоставив мне всё необходимое для скорого отъезда.

Всё время моего пребывания в Охотске не прекращался дождь, а люди, посланные обследовать дороги, считали их непроходимыми, по крайней мере для собак. Судя по их донесениям, ежедневное приближение оттепели лишало меня всякой надежды продвинуться дальше, разве что с помощью оленей, и потому господин Кох послал гонца к племени кочевых тунгусов, покинувших Охотск за несколько дней до этого, чтобы найти для меня этих животных.

Приняв эти меры, майор сопроводил меня в Булгин[211], в загородный дом госпожи Козловой, которая приняла меня как друга и соратника своего мужа. Её супруг был предметом всего нашего разговора. Сначала она потребовала рассказать о наших трудностях в то время, когда мы расстались. Напрасно я старался смягчить в своем описании те обстоятельства, которые могли произвести на нее слишком сильное впечатление; ее чуткость подсказала ей, что я боюсь причинять ей боль, и это только ещё больше встревожило её. Я не очень хорошо знал, как утешить её, так как сам тревожился за её мужа; но с помощью господина Коха мне удалось придать разговору необходимую долю спокойствия. Я старался делать лишь предположения, а майор, со своей стороны, упоминал различные утешительные обстоятельства, и в конце концов мы восстановили спокойствие в душе этой любящей женщины, обнадёжив её скорым приездом господина Козлова. Эта дама родилась в Охотске и, по-видимому, получила прекрасное образование; она изящно говорила по-французски. В уединении своем она больше всего радовалась тому, что воспитывала трёхлетнюю дочь, точную копию своего отца.

Совершив все свои визиты к офицерам гарнизона, я вернулся в Булгин, как и обещал, чтобы отобедать с госпожой Козловой. Она передала мне письма к своим родственникам в Москве.

На следующий день прибыл наш посыльный, но он не смог догнать тунгусов, они разъехались по своим кочевьям. Наша надежда найти оленей на этом закончилась. Между тем я понимал, что откладывать отъезд нельзя, так как дороги с каждым днём становились всё хуже. «Чем дольше я буду ждать, – сказал я себе, – тем меньше будет шансов добраться до Юдомского Креста до того, как реки совсем вскроются, и тем больше будет опасность, что меня остановят паводки. С этими размышлениями я вновь стал умолять господина Коха позволить мне продолжить путь. Напрасно он перечислял все те многочисленные неприятности, которые мне предстояло пережить, препятствия, с которыми я должен был столкнуться, опасности, которым я должен был подвергнуться, так как время года было слишком позднее, чтобы путешествовать на санях, но я настаивал на своем решении. Наконец он уступил и пообещал отдать необходимые распоряжения, чтобы ничто не могло помешать моему отъезду на следующий день, при условии, что я вернусь, как только окажусь в неизбежной опасности. Я был рад получить свободу и согласился на всё, что он предлагал. Остаток дня я провёл, прогуливаясь по городу, чтобы дать его описание, в сопровождении нескольких человек, которые могли помочь в моих изысканиях.

bannerbanner