Пируэт. Аплодисменты тьмы

Пусть гадает.

– Твой дядя был вполне серьезен, когда говорил, что тебя убили суки Гамбино, – произнес дед, нахмурившись.

Я заметил, как напряглась линия плеч у Даниэля. Все мы были поражены новостью о том, что Даниэль мертв и его место занял его дядя Карло. Однако, как оказалось, Конселло и вправду живучая тварь. И его так называемая «смерть» действовала как триггер.

Я отметил это. Мелочь, но важная: боль – лучший индикатор слабых мест.

Мы сели. Дадео устроился в своем кресле, будто на троне, а я занял место рядом. Даниэль не сводил с нас глаз, и я чувствовал в этом взгляде не только любопытство, но и вызов. Он пришел не просто говорить, а напомнить, что, ещё жив.

Этот человек был угрозой, но не хаотичной. Он играл в долгую партию. А я должен решить, чью игру поддержать.

– Карло пообещал девочку моему второму внуку, – Дадео сделал несколько затяжек, и слова его повисли между нами.

Я почувствовал, как все застывает. Губы Даниэля дрогнули. Он сдержался, но по глазам было видно: за этим спокойствием горело пламя.

Он ответил спокойно, но в его голосе скрывалась злость.

– Карло мертв за предательство. Ты прав, я пришел решить это недоразумение и обговорить соглашение. Ты, как никто, понимаешь меня.

Я чуть склонил голову. Недоразумение? Хорошее слово для кровавых дел.

Я видел, как дед выдохнул дым, лениво, будто знал наперед, что ответит.

– Конечно понимаю, дитя. Но тебе все же нужна наша помощь? – в его голосе была издевка. Старый лис знал, как дергать за нужные нити.

А я наблюдал. Считал дыхание, реакции, мелкие детали.

Даниэль пришел не просто просить. Он пришел проверить и оценить почву. Мы, Каллаханы, всегда были самых тихие. Но это не значило, что мы слабые. Мы играли в свою партию и делали ход в самый подходящий момент. И сейчас нам нужно решить, будет ли наш ход выигрышным или мы потерпим крах.

Но я не собирался давать ответ сразу.

Пусть думает, что все решает Дадео. Пусть не видит, как на самом деле решения проходят через меня. И тут Дуглас перевел разговор на меня.

– Как видишь, я человек уже старый, поэтому это решение отдал своему внуку, – дед указал в мою сторону. – И последнее слово за ним.

Последнее слово.

Они все знали, что я не говорю лишнего. Когда я молчу, люди нервничают. Когда я говорю, начинают бояться.

Я посмотрел на Конселло.

Его глаза были усталыми, но не пустыми. Там горел огонь. Опасный, упрямый.

И все же… Я видел в нем человека, а не только врага. Может, поэтому я и не стал рушить все сразу.

– Через несколько дней открытие моего театра, – наконец произнес, поднимая взгляд. – Приходи на него, Конселло.

Пауза. Ветер усилился, швыряя в нас соленые брызги.

– Будут выступать балерины. Их учительница, Андреа…разве не твоя бывшая жена?

Я сказал это спокойно. Без улыбки, без угрозы.

Показал границу.

Андреа Конселло, сейчас значившаяся под фамилией «Перри» приехала в наши края пять лет назад. Ни одна живая душа не поселилась бы на нашей территории без проверки. Конечно я сразу узнал в ней королеву Итальянского Дона. Но не торопился раскрывать ее тайны, хотя с легкостью мог, когда ее искали люди Даниэля.

Его лицо едва заметно изменилось. В нем что-то хрустнуло.

Я нашел его больное место.

Он сжал кулаки, на грани сорваться.

– Верно, – ответил, откашлявшись. – Только вот ты ошибся в одном: Андреа все еще моя. И я с удовольствием повешу головы её обидчиков на свой забор. Знаешь, в качестве сувенира. Чтобы другие знали: нельзя трогать моё.

Он встал и ушел, застегнув пальто.

Я смотрел ему вслед. Спокойно и без ненависти. Просто запоминал походку, ритм шагов. Он все сказал правильно. Я ошибся.

Именно так говорят люди, у которых действительно есть, что терять.

Я остался сидеть. Море ревело внизу.

Дадео курил, не говоря ни слова.

А я думал. О театре. О встрече. О том, что все только начинается. И я либо начну войну с Итальянцами, либо получу союзников в их лице.

***

Мы с Адой родились в один день с разницей всего в семь минут. Но я всегда считал себя старшим братом. Тем, кто обязан защищать. Даже ценой собственной жизни.

И мог ли я представить, что однажды потеряю свою снежинку?

Прошло пять лет. Пять проклятых лет, а тот день по-прежнему стоит перед глазами так ясно, будто все произошло вчера. День, который забрал у меня Аду. Навсегда.

Она была светом в те моменты, когда вокруг оставалось лишь серое, выцветшее полотно. Ее улыбка умела оживлять воздух, а смех звенел, как колокольчики. Чисто, легко, по-настоящему. И даже после того, что с ней сделал наш мерзавец отец, Ада продолжала жить. Продолжала улыбаться.

Она была самым сильным человеком, которого я когда-либо знал.

Балет стал для нее всем. Воздухом. Якорем. Спасением.

В нашем особняке музыка звучала всегда. Не проходило ни дня без танца. В балете Ада пряталась от воспоминаний, от боли, от реальности. Я знал это. И потому делал все возможное, чтобы никто и ничто не смогло отнять у нее этот мир.

Именно поэтому я построил театр в ее честь.

Место, где ее имя никогда не исчезнет. Где оно будет жить в каждом движении, в каждом звуке, в каждом вдохе сцены.

Имя моей сестры будет увековечено здесь. Даже если мое со временем сотрут.

Стоя перед портретом, смотрел ей в глаза – глаза, которые сверкали жизнью, но в самой глубине зрачков таились монстры. В этом мы были с ней похожи.

Монстры жили в нас всегда. Они въелись под кожу, пустили корни, вцепились когтями в кости и во все живое, что еще могло в нас уцелеть. Они дышали вместе с нами, росли внутри нас, не давая забыть.

Именно эти монстры никогда не позволят стереть из памяти то, что нас сломало. Отца. Человека, который должен был быть опорой и защитой, но стал нашим кошмаром.

И он забрал мою Аду. Мою двойняшку.

Люди проходили мимо, направляясь в зал торжества. Дадео встречал званых гостей, а я все не мог отойти от портрета Ады. Я писал его пять лет. Срок огромный, почти невыносимый, но именно сейчас понял: если бы не эта картина, я бы давно сошел с ума.

Взгляд опустился к прозрачной стеклянной коробке, где покоились пуанты Ады. Ее любимые, те самые, что я подарил перед самым важным выступлением.

– Это самое малое, что я мог для тебя сделать, снежинка, – прошептал, не отрываясь от ее взгляда.

Гости уже собрались в зале. Дадео тоже был там. Я остался один в фойе, пока не обернулся и не увидел, как открывается дверь и входит Даниэль. На нем был неизменный черный костюм, рубашка небрежно расстегнутая у ворота, галстука не было вовсе. В нем чувствовалась та самая буря от которой невозможно предугадать, что ждать в следующий миг.

Наши взгляды встретились, и на его губах заиграла фальшиво-вежливая улыбка. Я лишь хмыкнул и пошел ему навстречу. В конце концов, не подобает не встретить гостя.

Я первым протянул руку для рукопожатия.

– Доброе пожаловать в театр «Хрусталь».

Даниэль Конселло учтиво кивнул и пожал мою руку в ответ. Он даже не заметил мои перчатки, удерживая взгляд. Люди обычно обращают внимание на них, мои кожаные перчатки, которые я никогда не снимал на людях.

– Смею признать, что это стоит уважения, Алекс, – кивнул Даниэль, оглядывая стены, покрытые мрачными фресками, где темные сцены прошлого словно наблюдали за каждым шагом в зале, а потом его глаза остановились на картине Ады.

Мы оба повернулись к ней, но краем глаза я следил за реакцией итальянского Дона.

– То, что произошло тогда…, – начал он, но я его перебил.

– Моя сестра умерла не для того, чтобы я развязал войну. Она бы точно не одобрила. А я не действую опрометчиво.

– Я понимаю, что ты чувствуешь. Я потерял своего брата, как и ты свою сестру. Но я не славлюсь великодушием, Каллахан, – Даниэль скрестил руки за спиной, – Диего доверил мне свою семью, особенно Неру. И не сомневайся, что я начну войну, если понадобится.

Я оставался невозмутим, даже услышав прямую угрозу. На фоне играла музыка, что вовсе не подходила под наш разговор, который с вероятностью в девяносто процентов мог закончиться смертью одного из нас.

– Желаешь аннулировать помолвку? – кинул я.

– Желаешь начать войну? – хмыкнул Даниэль.

Губы прорезала ухмылка. Мы оба пытались подключить провокацию. И оба бились словами. Но я уже знал, чего хочу и как закончу это дело.

– Чего именно ты хочешь, Конселло?

– Нера не выйдет замуж за твоего брата.

– Тогда дай мне причину, почему я должен согласиться на это.

Даниэль прекрасно знал, что все не будет так просто. В наших кругах ничего не делалось за красивые глазки. Каждое решение имело свой вес и последствие.

– Назови цену, – кивнул Конселло.

– Я назову ее, но только когда мне понадобится, – хитро посмотрел я, – А сейчас ты можешь быть уверен, что помолвка будет аннулирована.

Мы оба направились в сторону зала торжества.

– Хочешь, чтобы я поверил тебе на слово? – приподнял Конселло густую бровь.

– Слово чести для нас все, и ты знаешь это. И, если ты не уверен, просто знай, что пять лет твоя жена жила на нашей территории, и она осталась цела и невредима. Если бы я хотел тебе навредить, Конселло, я бы сделал это еще пять лет назад.

Услышав о бывшей жене, Даниэль напрягся и внезапно набросился. Ладони сжали лацканы моей рубашки, прижимая к стене. Смех из моей груди вырвался сам собой, сумасшедший и дикий. Чувствовалось, как едва сдерживаемая ярость готова прорваться. Каждый вдох мог превратиться в смерть. Страх и адреналин смешались, обжигая изнутри.

Охрана среагировала мгновенно. Два парня уже бежали к нам с оружием, но я поднял руку, останавливая их. И они застыли.

– Не смей прикасаться к моей женщине, Каллахан, – свирепо процедил Конселло, – В противном случае я закопаю тебя на дне океана.

Наконец мой смех затих.

– Успокойся, Конселло, – похлопал его по плечу, и он резко отошел, восстанавливая дыхание, – Меня не привлекают чужие женщины. Не мой стиль.

Поправив рубашку, мысленно улыбнулся.

Даниэль Грассо Конселло явно не понимал, что нельзя мне что-то запрещать. Это всегда заканчивалось тем, что я делал наоборот.

Мы оба направились к нашему столику, где ждал Дадео. Он встретил гостя спокойно, без лишней суеты. Все были в сборе. И как только в дверях зала появилась Андреа, я заметил, как взгляд Даниэля не мог оторваться от нее.

Никто точно не знал, что произошло между ними пять лет назад, почему королева «Corvi» сбежала из страны и поселилась у нас. Но я был уверен: для Даниэля она небезразлична. И, похоже, Андреа тоже не собирается сдаваться. Он приехал к нам не только для того, чтобы отменить помолвку своей семилетней племянницы.

Наконец основной свет в зале погас, и внимание присутствующих перешло на сцену, где нас ждал мэр Тирнан. Он улыбчиво смотрел на зал, пока мы с Дадео поднимались со своих мест.

Для публики Тирнан был безупречной фигурой на доске. Аккуратной, выверенной, всегда стоящей там, где его ждут. Но для нас он был всего лишь пешкой. Красиво отполированной, с уверенной походкой и речами, заученными до последней паузы, но все же пешкой, которую двигали чужие руки.

Его можно пожертвовать без сожаления, если партия потребует крови или отвлечения. Для меня Мэр был фигурой второго плана, необходимой, но не решающей. Он закрывает короля от первого удара и принимает его на себя, если доска вдруг вспыхнет хаосом.

Мэр Тирнан считал себя игроком. Но в нашей партии он даже не знал, кто держит часы.

Я встал напротив микрофона и осмотрел зал. Театр, который теперь будет хранить память о моей двойняшке.

Ада…

Имя отозвалось внутри болью.

Столько лет прошло, а я все еще слышу ее смех, как будто она где-то рядом, за кулисами, вот-вот выбежит на сцену и скажет, что я слишком серьезен. Что нужно улыбнуться.

Но я не могу.

С тех пор, как ее не стало, улыбка стала чем-то вроде предательства.

В зале мгновенно стихло. Люди обернулись, внимательно следя за каждым моим действием. Металл микрофона холодил пальцы даже через перчатки. Он напоминал мне её руки. Ледяные и лишенные жизни, когда я держал их в тот последний день.

– Моя сестра, Ада Каллахан, с пяти лет занималась балетом, – произнес я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Однажды она пришла ко мне и сказала, что, когда вырастет, откроет свой театр.

Люди слушали внимательно. Они не знали, что за этой фразой скрывалась целая жизнь. Что каждый вечер она репетировала до боли, пока кровь не проступала сквозь пуанты. Я всегда сидел в зале и ждал, пока она закончит.

– Она так горела этим желанием, – продолжил, не отводя взгляда от пустоты впереди. – И я знал, что она сможет. И Ада смогла.

Молчание.

Покачал головой. Перед глазами всплыло её лицо. То самое, в зеркале танцевального зала. Глаза полные света. Та девочка, что всегда улыбалась, даже когда ей было больно.

– Я сделал это для тебя, снежинка, – сказал тише.

Сцена, свет, взгляды. Все это стало неважным. Я спустился вниз, чувствуя, как с каждым шагом уходит сила. Даниэль встретил наполненным бокалом виски, не говоря ни слова. Я взял, сделал глоток и горечь напитка смешалась с привычным вкусом утраты. Ненавидел алкоголь, но сейчас я нуждался в этой дряни.

Дадео говорил что-то официальное, мэр благодарил, звучали аплодисменты. Все это проходило мимо.

Ада любила свет, но ушла в темноту. И с того дня часть этой тьмы живет во мне.

Когда театр был официально открыт, прозвучала первая композиция.

Я уже знал, чего хочу.

Я наблюдал за ней некоторое время издалека. Она мягко улыбалась. И в этой улыбке было что-то опасное. Она знала в какую партию играла. И точно была игроком. Уверенно направился к Андреа, предвкушая свой ход.

Она стояла спиной, и я коснулся ее плеча через силу. Сквозь кожу перчаток чувствовалось тепло. Она содрогнулась, и это мгновенно вызвало едва заметную усмешку в уголках моих губ.

– Не хотел напугать вас, – произнес спокойно.

Голос, как и всегда, был холоден. Не потому, что я хотел показаться таким. Просто по-другому уже не умел.

Девушка повернулась, взглянула прямо в глаза. И замолчала.

Правильное решение.

Молчание порой говорит больше слов.

Я протянул руку.

– Подарите мне танец?

Даже не удивлен, что она сразу посмотрела в сторону Даниэля. Конечно. Он стоял там, держа в руках стакан виски, будто это скипетр.

Ревность. Она пронизывала его до костей.

И потому, когда она вложила ладонь в мою, понял, что выиграл. Она точно игрок. И совсем недооцененный.

– Ведите, – кивнула Андреа.

Игра началась.

Мы вышли в центр. Музыка текла плавно, но между нами уже чувствовалось напряжение. Свои цели были не только у меня. Андреа играла не менее расчетливо. Эта женщина умела управлять толпой и Даниэлем так же легко, как телом.

Меня поразило другое: сходство. Их присутствие ощущалось одинаково. Холодное, выверенное, почти зеркальное. Андреа знала, как держать короля на коротком поводке.

Положил левую руку ей на талию, чуть ниже, чем нужно. Провокация была лучшим ударом для вспыльчивого человека, как Конселло.

Даниэль должен был это видеть.

Я чувствовал его взгляд. Колючий, раздраженный, почти звериный.

Андреа подняла глаза.

– Зачем вы выводите его из себя? – спросила тихо, прищурившись. – Вы же не просто так пригласили меня на танец?

Я все-таки посмотрел на нее. Андреа Конселло была красивой женщиной. Благородной и под стать своему трону, который все еще пустовал.

– А почему я не могу позвать просто так? – выгнул бровь.

Она усмехнулась.

– Брось. Ты точно не из таких. Мы оба знаем правила этого мира. Ты не вправе был даже смотреть на меня, не то, чтобы танцевать и так смело распускать руки.

– Брось, – отразил ее слова, прокручивая вокруг пальца. – Ты его бывшая. И ты больше не в клане.

Она вновь оказалась в моей хватке.

Смелая. Не отводила взгляда.

– Суть дела не меняет, – сказала она. – Так какую цель ты преследуешь?

Я позволил себе усмешку. Настоящую, пусть и на секунду.

– Хочу посмотреть, насколько терпелив король великой итальянской империи, когда его королева в других руках.

Повернул нас так, чтобы закрыть ее от взгляда Даниэля.

Начал считать, почти касаясь губами ее уха:

– Один, два, и…три.

Я знал, что он придет.

И он пришел.

Даниэль схватил Андреа за руку и буквально оторвал от меня.

Я отступил, давая им сцену.

Даниэль свирепо посмотрел на меня.

– А ты прекрасно справляешься с ролью чертового ублюдка.

– Для тебя стараюсь, родной, – чуть наклонился, снимая воображаемую шляпу. – Спектакль окончен, дорогие.

Я улыбнулся. Нужно было завершить партию красиво.

А внутри все стихло.

Как всегда, после хорошо сыгранной партии.

Андреа ушла, а Даниэль шагнул ко мне со сталью в глазах.

– Берегись, Каллахан, ты переходишь черту.

Его глаза налились кровью от ярости. Я уверен, если бы не желание избавить свою племянницу от брака, Даниэль давно вытащил бы пистолет.

– Границы – не мой стиль, – хмыкнул, подмигнув, – К тому же теперь у тебя есть шанс. – кивнул в сторону уходящей Андреа, – Верни все, что когда-то просрал.

Между нами повисло напряженное молчание, а потом Даниэль сурово кивнул и ушел за своей любимой.

– А теперь пусть свет увидит искусство танца. – криво усмехнулся, хлопнув пару раз, чтобы отвлечь людей.

Мне нужно было выбрать официальную труппу. Я хотел, чтобы в театре жила жизнь. Играла музыка. Были балерины. Память об Аде не должна угаснуть.

В зрительном зале сел в самый верхний ярус, куда мало попадает свет, чтобы видеть все, как зритель. Прочувствовать момент сполна. Дадео и его приближенные заняли почетные места в отдаленных ложах, а я оставался в тени.

Здесь пахло свежей краской и дорогим деревом. Свет от люстр ложился на красные бархатные кресла, отражаясь в золоте рам и зеркал. Театр был готов. Мой театр.

И тут начались выступления.

На сцене сменялись ансамбли5*. Один за другим. Я сидел в центральном ряду, чуть откинувшись, наблюдая за каждым движением.

Первое выступление было классическим, выверенным до скуки. Техника, без слов, безупречная, но в глазах ни жизни, ни боли. Механическая точность, будто они танцуют для экзамена, а не для сцены. Они не чувствовали страсть. Я отметил про себя, что талант есть, но душа…

Второй ансамбльпытался поразить новизной, но казалось, они сами не поняли, чем хотели удивить. Слишком яркий свет, кричащие костюмы, жесткие переходы. Много формы, мало смысла. Я наблюдал, как танцовщица на мгновение сбилась с ритма, и понял, что не хватает единства. У каждого свое эго. Они работали не на команду.

Следующие танцевали хорошо, даже очень, утонченно, но слабое сердце. Все было красиво, но пусто. Ни один из номеров не оставлял следа. Только шелест занавеса и смена декораций.

Я начал чувствовать усталость, массируя веки. Время текло медленно, как смола. Потом услышал тихие шаги и увидел приближающуюся женскую фигуру, а за ней и мужскую.

Даниэль и Андреа. Они заметили меня, только когда сели. Про себя я тут же хмыкнул, ощутив напряжение. От них люто пахло сексом, черт возьми.

Сцена погрузилась в полумрак. И я решил не отвлекаться.

На пол заскользил белый дым. Прозвучали первые ноты, и я удивленно приподнял брови. Выступала группа Андреа, и, честно говоря, не ожидал, что они выйдут под современную музыку. Легкое электронное эхо, прошедшее по телу мурашками. Ритм песни бился, словно пульс.

Внезапно свет погас, музыка затихла, зрители ахнули, а я лишь наблюдал. Это точно был прием. Но я не ждал чего-то особенного, как не прошло и секунды, в центре сцены вспыхнул крошечный огонёк. Он выхватил из темноты женскую фигуру, свернувшуюся на полу. Музыка зазвучала тихо, едва касаясь пространства, и тело балерины ожило.

Она поднялась медленно, как будто пробуждалась от векового сна. И ее глаза….боже…это…

Я не находил слов.

В ее взгляде не было сцены, зала, людей. Только то, что не каждому было суждено понять. Отчаяние, борьба и боль. Возможно, это часть ее образа и актерского мастерства, но я верил ей. Верил так, что ладони сжались на подлокотнике.

Она была прекрасна, как нетронутый снег. Белоснежный, невинный, холодный.

Я потерялся в ее движениях, в каждом взмахе ресниц, в коротком вздохе. Ее тело кричало о спасении, а мое натянулось, как струна. Так сильно сжимал руки, что кожа перчаток заскрипела.

Она протягивала руку, будто искала кого-то.

Она не играла, она проживала. Каждой клеточкой своего тела пытала этот зал своим безмолвным криком. Каждое движение, как боль, рожденная из тишины.

Она была светом.

Настоящим.

Настолько чистым, что хотелось отвести взгляд, чтобы не осквернить.

Я не знал, кто она. Но все это не имело значения.

На сцене была не балерина. Ангел. Невинный, уязвимый, будто созданный из света. Руки девушки снова потянулись выше, отчаяннее, пока вдруг не опали, как у сломанной куклы. Ее тело содрогнулось в рыданиях, а потом свет снова погас.

Тишина и темнота. А внутри у меня шторм.

Когда прожектора вспыхнули вновь, зал будто выдохнул.

Теперь на сцене стоял весь ансамбль. Но я искал лишь ту, что забрала мое дыхание. Но она уже не ангел.

Белое стало грязным. Крылья заляпаны черной краской, платье порвано, а на голове блестела темная корона, будто из самого пепла.

Она смотрела прямо в зал, но казалось, видела что-то большее, чем зрителей.

Что-то, что давно сломало ее внутри.

Я не мог оторваться.

Это было не просто танцем.

Это было признанием.

И оно покорило меня.

Она будто умирала и возрождалась на моих глазах. Среди десяток, видел только ее. Каждое движение било по нервам, будто я слышал в этой музыке самого себя. Напрягся, когда она упала, и какой-то дикой, непонятной частью себя хотел подхватить ее.

Но не успел.

Никто не успел.

Ангел упал, ее крылья сломаны, и я понял, что все кончено.

Когда зал взорвался аплодисментами, не слышал ничего.

Я смотрел на пустую сцену, где несколько секунд назад горело что-то, что теперь зажглось во мне.

Она разбила мою холодную фигуру одним лишь танцем.

И это был конец покоя.

Потому что в этот день я стал одержим.

Не искусством. Не театром.

Ею.

Той, что забрала мое дыхание.

Глава 2

Глава 2

Сиенна Дэлани

Сцена – как океан. Она забирает мой воздух, крик, боль. Дарит новое дыхание, голос и успокоение. Это как терапия. Многие боятся сцены, но я жажду ее. Жажду момент, когда под пуантами скрипит пол сцены, раздвигается тяжелый красный занавес и слепит глаза яркий свет.

Здесь я чувствую себя дома. Здесь начинается моя свобода. Я не думаю ни о чем. Ни о Финне, ни о семье, ни о завтрашнем дне.

Только здесь и сейчас. Сейчас и навечно.

Никогда не хотела, чтобы этот момент заканчивался.

Возвращаться в реальность так трудно.

– Сиенна, – слышу голос вдали, а потом локтя касается чья-то рука.

Свет прожекторов все еще слепил глаза. Зрители уже перестали аплодировать, глядя на меня с подозрением.

Сердце горело, а грудная клетка быстро вздымалась. Наконец нахожу в себе силы моргнуть и оглядываюсь. Наших девочек уже не было. Рядом осталась лишь  Елена. Она тянула меня назад, за кулисы.

– Мы должны освободить сцену, – нервно прошептала подруга, – Скорей.

Едва переведя дыхание, сделала прощальный поклон и поспешила за подругой. За кулисами теснились другие балерины. По знаку все разом побежали на сцену.

Я согнулась, начиная восстанавливать дыхание. Сделала глубокий вдох, ощущая улыбку на губах. Пахло гримом, пудрой и лаком для волос. А еще чем-то новым. Театр буквально дышал нами.

Музыка на сцене заиграла. Я отправилась в общую гримерку. Наши девочки собрались и громко пищали от радости, радуясь хорошо отработанному выступлению. Номер вышел шикарным, и теперь мы ждали выбора главной труппы театра.

Бренда повисла на моей шее, немного прихрамывая из-за натертой ноги. Вслед за ней с воплями радости прибежала Марисса. Мы притянули в объятия даже хмурую Елену. Она сдерживалась, а потом улыбнулась и обняла нас в ответ.

– Это было шикарно, Си! – выкрикнула Бренда.

Мы четверо, познакомились на уроках балета. И с тех пор неразлучны.

– Мы смогли, девочки! – прыгала от радости Марисса.