Невероятные приключения повара, который стал тележурналистом. Книга Третья

К тому моменту, когда Мормитко и Закулисов сели за стол, чтобы пообедать, все журналисты, работавшие на Неон Тв, потихоньку вышли из ресторана. На улице было тепло. Стояла ранняя осень. Листья деревьев чуть тронула желтизна. Солнце светило нежно, и его лучи грели последним теплом уходящего лета. Дул слабый ветерок, разнося вокруг ресторана аромат жареного окорока из гриля, что стоял на входе в заведение. Думать о работе в такой обстановке было невозможно. На открытой веранде сидели две очаровательные журналистки с Шестого телеканала и о чем-то мило беседовали. Увидев Грунского, они помахали ему рукой.

- Ребят, вы идите, а у меня ещё дело тут есть… – сказал нам с Гапой Груня, поглядев на девушек.

- Ты хочешь одно дело сделать или сразу два? - Засмеялся Гапа.

- Нет, тут профессиональный разговор, - сказал Грунский, вызвав этим наш общий смех.

- Между прочим, тебя Сироткин ищет, ты забыл? – Вспомнил я.

- Да-к телефон же есть, позвонят, если надо, – Подмигнул нам обоим Грунский, направляясь к дамам.

- Неисправимый!.. - Заржал Сапа, когда Грунский ушёл. - У него телефон сроду не звенел, сколько его знаю.

Мы остались с Гапой вдвоем.

- Пошли дежурить? - Спросил я его.

- Ага, - нехотя согласился он.

- Хотя ладно, - вдруг передумал он, тоже делая шаг в сторону сидящих дамочек и приближающегося к ним Грунского, - ты иди один, скажи там, что я на телефоне, если что.

- Понятно…- усмехнулся я.

Глава шестая

Горячая точка

Однажды Гапа получил выговор, от которого долго потом не мог опомниться. Дело было году в 98-ом, когда начался очередной финансовый кризис. Из-за дефицита наличных денег в редакцию по просьбам творческого коллектива, притащили банкомат. До этого за деньгами нужно было отстоять длинную очередь к общему банкомату на первом этаже Останкинского телецентра. А тут такое счастье – целый банкомат доверху набитый наличными прямо на восьмом техническом этаже!

Народу в фойе собралось человек двести. Но у аппарата, как ни странно очереди не было. Все, испытывая неловкость, переминались с ноги на ногу в отдалении. За шесть лет относительно благополучной жизни люди начали забывать, что такое номерки и фразы, типа: «Вы тут стояли, вас тут не было…». Все это напоминало водопой у наполовину пересохшей реки, кишащей пираньями. Никто не хотел подойти первым и взять деньги, чтобы коллеги потом не сказали: «Вот сволочь, больше всех ему надо!» Порядок решили навести Гапонов и Мамонтов. Оба внушительной комплекции, они начали составлять список кто за кем. Началась перекличка: «Норкин, ты первый?»

-Да.

- Хорошо. За ним пойдет Перминов. Перминов, ты здесь?

- Да.

- Отлично.

И так далее. По какому принципу они формировали свою очередь, было не ясно. Но в результате всего этого некогда спаянный коллектив превратился в плохо организованную толпу. Началась давка, появились недовольные, которые, в общем-то, и создали иллюзию паники. Иллюзию, потому что телевизионщики в целом люди обеспеченные и в массе своей относительно культурные. Каждый понимал, что если не получит деньги сегодня, то наверняка получит их завтра. Понимал до того момента, пока Гапа не начал выкрикивать фамилии. Вот тут в толпе и послышался ропот. Дело запахло апартеидом по мало кому пока понятным признакам.

– Почему он стоит первым, если его эфир только вечером, а мой через полчаса? – Первой возмущенно начала кричать Ира Карацюпа, показав на какого-то из своих коллег впереди.

– А какого черта ты тогда вообще здесь делаешь? – Взвизгнул перед ней ведущий утренних программ, услышавший за своей спиной Ирин голос. Он почему -то был уверен, что Ира сидит сейчас за компьютером и кропотливо работает над текстом сюжета, который он заверстал в свой выпуск. – Быстро иди на своё рабочее место!

– Ты не ори, не ори! Видали мы таких крикунов, ага! – По - базарному отреагировала на это его высказывание Ира, спровадив ведущего рукой. – Начальник тоже мне выискался! Я деньги должна получить или нет?

Не позволив ведущему рта раскрыть, она продолжила, тут же начав загибать пальцы:

- За квартиру не плочено. За детский сад не плочено. За мамину дачу не плочено. За электричество не плочено…

И так далее. За Иру сразу же вступились коллеги, тоже замахав на ведущего руками: чего, мол, ополчился на бедную девушку? Она вон, бедняжка, сто лет дома не была, в Харькове, маму не видела, в чужом городе обитает! Чего привязался? Сам, главное, за деньгами стоит, а девушку работать гонит! Ну, молодец! Ну, герой! Ведущий, чтобы не восстановить против себя всю редакцию, сложил руки на груди и отвернулся, сделав вид, что его не правильно поняли. А очередь начала успокаивать бедненькую провинциалку Иру, которую обидели злые московские мужики. Успокоившись и убрав носовой платок в карман юбки, Ира высказала предположение:

– А вдруг денег вообще больше не дадут?

После этих её слов, те, кто стояли вокруг неё, подняли такой ропот, что в дело были вынуждены вмешаться наши самозванные медиаторы – Мамонтов и Гапонов:

- Корреспонденты и ведущие без очереди! – Начал выкрикивать Гапа, вышагивая перед очередью, как капрал перед строем.

- А мы, мы?!.. Редакторы? Мы же в утренней бригаде! – Обратив к нему лица, загалдели из всех концов очереди.

- Гапа, Гапа, меня впиши! – Ходя за ним как привязанный, нашептывал на ухо корреспондент Костя Точилин, постоянный партнер Гапы по преферансу.

- Гапа, ты друзей своих не забывай, – проходя мимо него, шепнул ему и репортёр Холошевский, коллега Гапы по военному училищу.

- А мы в вечерней бригаде! – Кричали ему от дверей двое ассистентов режиссера:

- Что нам тут до начальной отбивки стоять? А кто новости делать будет?

- Все получат, все... - снисходительно улыбаясь обещал подходящих к нему Мамонтов, черкая что –то в своём блокноте.

И вот, шаг за шагом голубые воды Неонового телевидения замутили мутные отложения человеческого эгоизма.

- Поп Гапон! – Показывая на Гапу пальцем, смеялся специальный корреспондент и будущий главный редактор Старого Тв Саша Абраменко:

- Господа, не верьте ему, это провокатор!

Самое смешное, что ни Гапа ни Мамонтов в деньгах не нуждались. Зарплату они получили накануне в банке. Что касается Гапы, то его ситуация с очередью к банкомату просто забавляла. Подобно капитану Кидду восседал он на троне посреди невольничьего рынка, держа в руках список и радостно выкрикивая фамилии. Все-таки страсть командовать в военных неистребима! Когда я, уже получив деньги, проходил мимо, Гапа, держа в руке список, подмигнул мне и сказал:

- Старик, нет такой точки, которую бы мы не сделали горячей, да?

Нехотя, мне пришлось с ним согласиться. Наплыв у банкомата тем временем достиг апогея. Все кричали и толкались, стараясь не пускать в очередь «своих» и «дежурных». За каких–нибудь пять минут два лучших репортера компании, руководствуясь исключительно "благими" намерениями, сумели превратить спаянный коллектив в митингующую толпу.

Только теперь я понимаю, что призрак развала Неонового Телевидения, который произошел четыре года спустя, уже тогда бродил по коридорам Останкино. Не знаю, удалось бы Гапе и Мамонтову в конце концов навестить порядок, но на беду из лифта в этот момент вышел Олег Борисович Доброхотов. Окинув грозным взглядом столпотворенье, генеральный коротко бросил, чтобы все разошлись по рабочим местам. Было видно, с каким громадным усилием ему удается сдерживать охвативший его гнев. Увидев Гапу и Мамонтова со списками в руках, он попросил обоих немедленно зайти к нему в кабинет. Что говорил Гапе и Мамонтову Олег Борисович тет-а-тет неизвестно, но в тот же вечер генеральный назначил общее собрание, где объявил, что сегодняшний день является худшим в его жизни. Виной позора, который пережил генеральный, являются несколько человек, которых он, генеральный, если честно и видеть-то больше не может. И с ними, добавил он, вообще, кажется, придётся расстаться. В конце речи генеральный, правда, смягчился и сказал, что виновникам происшествия сделано последнее, так сказать, «китайское предупреждение».

Вечером в корреспондентской можно было увидеть, как Гапа и Мамонтов, сидя друг против друга, мрачно курили. Время от времени кто-то из них двоих бросал фразу, типа:

- Нет, ну идея-то была правильной?

- Правильной.

- А че же тогда?

- Да стукачи все!

- Вот и делай людям добро после этого!

- А ты что думал?!

И оба тяжело вздыхали.

Интересно, что когда генеральный директор Доброхотов покинул телекомпанию, чтобы возглавить телекомпанию Старого Тв – Мамонтов первым ушёл вместе с Доброхотовым. А Гапа нет. Но Сергей зато впоследствии возглавил от государственного телевидения корпункт в Германии. До отъезда он успел жениться. Его избранница, стройная шатенка, кажется, родом из Новокузнецка, оказалась довольно миловидной девушкой. (Я однажды мельком видел их вместе). Мне было оень интересно, как складывается их жизни в Германии, куда Гапа поехал собкором.

Приехав однажды в Берлин в командировку, я позвонил ему. По телефону он обещал приехать и пообщаться. Примерно час я прождал Гапу у Бранденбургских ворот. Потом он вдруг позвонил мне и сказал, что задерживается. А затем позвонил еще раз и сказал, что ему пришлось срочно уехать в соседнюю Бельгию снимать репортаж по заказу спортивной редакции. Я сказал: " ну, разумеется, дела в первую очередь". Но я почему-то не поверил Гапе. Не знаю, что было тому причиной. Дело в том, что в тот момент я работал в маленькой частной телекомпании, название которой в журналисткой среде было даже не принято произносить вслух, такой она была непрестижной. Может быть, Гапа, подумав, что от такого знакомства ему не горячо, ни холодно, решил ко мне не ехать. Но, возможно, он и впрямь был занят.

Оставшись один, я, побродив немного по берлинским улицам, купил в кассе театра билет и пошел на представление в Берлинскую оперу. Удивительно, но в Германии билеты на балет есть в свободной продаже. Не то, что у нас. Гапа же, я это давно знал, недолюбливал и балет, и оперу. Балет, на который я попал, был классической постановкой "Ромео и Джульетты" на музыку Прокофьева. Она доставила мне огромное удовольствие. Так я культурно отомстил капитану-лейтенанту Сидорову за его предательство. Вот тебе, Гапа! А ты что думал?

Глава седьмая

Будни в Телецентре

От кафе на 11- ом этаже Останкино, где мы обедаем, когда нет желания идти в «Твин Пигз», до редакции Нового Телевидения на 9 – ом – три минуты ходьбы. Это если ждать лифта. По лестнице быстрее. Останкинский корпус как перевертыш. Всегда удивляешься его двойственности. Выходя из лифта на 11 – ом достаточно пройти налево по коридору и в конце его ты уже оказываешься на 9 -ом. Пространственный коллапс из произведений Айзека Азимова. Я не удивлюсь, если однажды именно русские придумают нуль – транспортировку. Перейдя с одиннадцатого на девятый, попадаешь в зону отчуждения – массивные толстые двери с металлическими торцами, грязно – белые стены с отвалившейся штукатуркой, люди с отвертками в руках. Затерянный мир Герберта Уэллса! Платформа номер девять с половиной…

У лестницы на восьмой технический этаж я вдруг встретил Володю Шушанова, нашего комментатора. Володя писатель, думающий человек. Эстет. Его очень ценит Доброхотов. Кивнув мне в качестве приветствия, Шушанов прошмыгнул в маленькое кафе, построенное на месте бывшего женского туалета. Там всегда свежее пиво. (Это уютное кафе было не единственной точкой общественного питания на территории Останкино, переделанной из туалета). Не правы были те, кто думал, что если перестроить туалет, то будет туалет, но лучше. Кафе на месте бывшего туалета было что надо! Прямо напротив телецентра, как я уже говорил, был ресторан "Твин Пигз", "Две свиньи", тоже построенный на месте общественной уличной уборной. В этом, я думаю, была главная примета перестроечного времени: там, где раньше человек исключительно опорожнялся, теперь шло активное наполнение.

На моё приветственное: "как дела?", Шушанов буркнул в ответ что-то мало оптимистичное, типа: «бывало лучше». По-моему, меня он недолюбливал и считал пижоном из-за того, что я носил вещи, купленные мне очень давно Андреем Разбашем и Альбиной для ведения своей программы. По работе я с Шушановым старался не сталкиваться. И вне работы тоже. Общался Шушанов обычно с теми, кого считал интереснее себя. Где он у нас таких находил – не ясно. Все его тут считали чуть ли последним из могикан ерофеевского типа. Некоторые отзывались о нём, как о думающем алкоголике. Жил он в Гохранском переулке, в писательском доме. Рядом были квартиры Искандера и Вайнера.

До Неон Тв Володя был очень бедным и ездил на «Запорожце». Говорят, трезвым он за руль садился редко, поэтому «Запорожец» часто оказывался припаркованным в самых неожиданных местах писательского двора. Очень часто, например, он оставлял его перед гаражом Аркадия Вайнера. Говорят, выходя утром на балкон, талантливый писатель ругался, на чем свет стоит.

– Не ругайтесь, товарищ Вайнер, – философски замечал Володя ему со своего балкона. – Вам это не идет.

Попав на Неоновое ТВ в качестве политического обозревателя, Володя неожиданно разбогател и стал ездить на джипе. Привычек, правда, не изменил. Однажды утром к нему домой пришли два его соседа-писателя, в руках одного из которых была пара бутылок пива.

- Мы к тебе, Володя. – Сказал один из них, протягивая Шушанову пиво.

- Добро пожаловать. – Ничуть не удивляясь их визиту, сказал Володя, забирая бутылки. В конце концов, признание может быть и таким:

- Чем обязан, господа? – Стараясь попасть ладонью себе на бедро, но попадая вместо этого себе на рёбра, то на ногу, спросил он.

- Ты сегодня в окно смотрел? – Издалека начал сосед.

- Нет, – отрицательно тряхнул головой Шушанов, которого предложение посмотреть в окно ужасно оскорбило.

- А ты посмотри всё же, – принялся настаивать его коллега по перу.

Володя нехотя прошел к окну на кухне, отодвинул занавеску и внимательно осмотрел двор. Затем вернулся к столу, открыл бутылку пива, сосредоточенно выпил половину и снова подошел к окну. Гости терпеливо ждали у двери.

– Ну, снег…- наконец, сказал он, возвращаясь. Гости радостно переглянулись. Чем -то они напоминали двух егерей, у которых задержанный браконьер старательно не замечает убитого им медведя. Володя опять подошел к окну и снова не увидел ничего особенного: снег, деревья -все, как обычно. Только присмотревшись, он понял, куда клонили соседи. Передние колеса его мощного «Чероки» стояли не на асфальте, а …на капотах двух припаркованных рядом иномарок.

- Но Вы же заняли мое место! – Попытался возвысить голос Шушанов.

- Перестань, Вова…-поморщился сосед – Мы к тебе, как к человеку пришли, с пивом. А ты?

Парковка обошлась Володе в восемьсот долларов. Однако он неплохо зарабатывал. В редакции его ценили. Володины комментарии, полные ярких метафор и сравнений, были предметом искренней зависти ищущих славы журналистов. Удивительней всего, что Володя писал некоторые из них, изрядно накачавшись в бывшем туалете пивом. "Левой ногой", как объясняли потом завистники его таланта. Но талант был, и за него ему прощалось многое. Впрочем, иногда комментарии не удавались. И тогда Доброхотов вызывал Шушанова к себе. Очень осторожно подбирая слова, генеральный мягко рекомендовал своему лучшему обозревателю "отдохнуть недельку". Выслушав начальника, Володя, сделав глубокий вдох, кивком с ним соглашался. В дни отдыха Шушанов лежал дома на диване, от всей души ленился и читал «Дети капитана Гранта». Эта книга, по его словам, будила в нем неимоверный аппетит. Под Жюля Верна он съедал шмат украинского сала и добрую краюху черного хлеба. На работу Володя выходил отдохнувшим, просветлевшим и тихим.

Заглянув сейчас в кафе, я увидел сидящим рядом со Шушановым оператора Льва Колчанова. Перед обоими высилось по большому бокалу с пивом. Они о чем-то неторопливо беседовали.

- Мамонтова не видел? – Спросил я Колчанова. На минуту он наморщил лоб, будто его заставили вспомнить о чем-то мелком и незначительном, и затем отрицательно покачал головой.

Колчанова многие журналисты побаивались и не зря. Бывший десантник, коренастый и молчаливый, с огненно – рыжей головой, он был своеобразным человеком. Про него ходили легенды. Рассказывали, например, что он легко открывал любую бутылку ребром ладони. Мог запросто отправить в нокаут человека, ударив его в определенную точку рукой. С Колчановым я был в командировке всего один раз. Но мне это запомнилось.

Как- то раз нам с ним поручили снять наводнение в Вологде. После того, как мы, уставшие и голодные, приехали с ним в местный телецентр, я отсмотрел материал и сел писать текст. До эфира оставалось меньше часа. Колчанов поначалу остался ждать меня в местной операторской. Я знал, что ему очень хочется выпить, однако из чувства профессиональной солидарности он не стал этого делать, а решил подождать, пока я закончу работу.

– Сходи выпей, – разрешил я ему, видя, как он ходит туда-сюда.

– Не хочу, – отрезал Колчанов.

Вообще -то дружбы у нас с ним не получилось с самого начала. Еще в поезде выяснилось, что Колчанов предпочитает вину водку, назвав мою бутылку «Токайского» анализом мочи. Говорил он в отличие от меня мало или очень коротко. Пил Лёва много, но не расслаблялся, а с каждым стаканом все больше и больше мрачнел. В такие моменты слова он, казалось, вообще не говорил, а выдавливал их из себя, как загустевшую киноварь из тюбика. В поезде я все время ловил себя на мысли, что мне хочется выйти из купе. Слава богу, что водка у него в какой-то момент кончилась. Но это ничего не изменило. До этого мы хоть немного говорили, а тут вдруг замолчали. И напряжение, которое сразу возникло между нами, было сравнимо лишь с напряжением, которое возникает между двумя узниками, долго находящимися вместе в одной камере. Наш поезд медленно плёлся вдоль каких –то дремучих лесов. Слабый свет придорожных фонарей сполохами освещал лежащую у нас на столике на газете нарезанную колбасу и хлеб. Хирургической сталью поблёскивало лежащее на том же столе лезвие открытого складного с зазубринами десантного ножа Колчанова. Проехав какой-то полустанок поезд заскрипел и вдруг остановился в какой -то тени. На пару минут купе погрузилось во мрак. Красным семафором в ночи оставалось гореть лишь лицо Колчанова.

– Вот так чик - и нет человека…- мрачно вдруг сообщил мне Лёва, забирая нож со стола и глядя в окно. Я медленно перевёл взгляд туда же. За окном ничего, кроме пустынного полустанка с хлипкой оградой, путейской будки с горящей у ней под козырьком маломощной лампочки и энергетического поста за оградой с надписью: «не влезай, убьёт!», не было И тут вдруг я понял, кого он имел в виду, сказав: «чик»! По моей спине пробежали крупные, размером с южноамериканских муравьёв, мурашки. Потихоньку я начал нащупывать в темноте выключатель на стене, чтобы включить свет. Не найдя его, я встал, чтобы выйти из купе, пока поезд стоит в тени, на всякий случай. Но, увидев по дороге к выходу выключатель под висящей сбоку полки нашей верхней одеждой, я протянул руку, включил свет и лишь после этого вздохнул с облегчением.

В тягостной тишине мой взгляд упал на его часы – громадные со светящимся циферблатом и массой функций. Чтобы отвлечь Лёву от мрачных мыслей и расположить его к себе, я заметил:

- Классные котлы. Где купил?

- Снял с бесчувственного тела, – с расстановкой, будто сбрасывая на пол по килограммовой гире, сказал Колчанов.

- Как это?! – Не понял я.

- Ехал в машине, остановился на светофоре, – охотно стал рассказывать он, - вдруг к машине подбегают двое. Один залезает в машину со стороны пассажира, а другой открывает водительскую дверь и пытается натурально меня вытащить. Ну, думаю, хрен вы угадали, ребята! А у меня в «Мерсе» моём квадратном -совершенно случайно -«демократизатор» оказался – милицейская дубинка резиновая. Под сиденьем как раз лежала. Я ее вытащил быстро и этого, который справа залез, вырубил одним ударом, а второго догнал на улице и тоже пару раз дал по башке. Ничего страшного: легкий обморок, частичная потеря сознания… – как о чем -то повседневном рассказывал Колчанов. - Потом, смотрю – у него часы руке. Фирменные. Какого чёрта, думаю, имеет же человек право на трофей?

- Они тебя ограбить что – ли хотели?

- Ну да, машину наверно забрать хотели…- усмехнулся Лёва, прикладывая часы к уху.

Больше я его ни о чём не спрашивал. Мало ли на какие новые мысли это может его навести.

Словом, уже в Вологде, когда мы приехали, у меня как назло, не шёл текст. Наверно от холода голова отказывалась работать. Пока я писал, Колчанов подходил ко мне три раза: «До перегона сорок минут осталось, успеешь?» «Осталось полчаса. – чего ты телишься?». «До перегона пятнадцать минут…»

– Да отвали ты! – Не выдержал я. – Видишь, я пытаюсь сосредоточиться! – Колчанов молча посмотрел на меня и от его взгляда, как пел Высоцкий, «стало холодно спине». Потом молча развернулся и ушел. К перегону тогда я всё же успел. Но больше на съемки мы с ним вместе не ездили.

Что касается приятеля Лёвы Шушанова, то людей, вроде меня, он замечал лишь в той степени, в какой это было необходимо, чтоб его не сочли уж совсем невоспитанным:

- Тебя Осокин искал, – посмотрев на меня сейчас, вспомнил он, - съемка что -ли какая -то…

Я кивком поблагодарил его. Впервые за день мне стало не по себе. Если ведущий новостей на Неон Тв во второй половине дня разыскивает журналиста, это означало только одно – будет неприятный выезд.

Тут придётся пояснить. У каждого ведущего на ТВ есть свой конек. Автору и ведущему аналитической программы Евгению Киселёву, например, нравятся политические интриги. Я специально употребляю здесь нейтральное слово «нравятся», вместо коварного «обожает», чтобы не обидеть этого известного в журналистских кругах человека.

Ведущая новостей Татьяна Миткова любит, когда все сюжеты в её новостях идеально смонтированы и по тексту, и по картинке. И чтобы весь новостной выпуск был идеально свёрстан, чтобы от ведущей в студии до самого последнего крохотного кадра, все выступали, как полки на параде. Даже к внешнему виду журналистов она относится очень серьёзно. А уж к словам, которые они говорят и подавно. Не дай Бог, в этом смысле, вам было брякнуть в эфире что –нибудь не то. Прощай тогда и хорошее отношение к тебе Татьяны, и хорошее расположение, которым вы у ней пользовались. Миткова умеет очень долго не забывать и, кстати, очень холодно не отвечать на приветствия.

У Михаила Осокина, её коллеги и сменщика, тоже есть свой конёк – он обожает трупы в кадре. Если на его неделе в эфире не было покойников – то все репортерские жертвы были напрасны. И это при том, что в жизни более жизнерадостного человека, чем Михаил Осокин, я не встречал. Как – то раз я, по его приглашению, зашёл к нему домой выпить чаю. Целый час во время чаепития, я, его молодая жена Лена и он, не переставая смеялись, рассказывая друг другу всякие истории.

Зато на работе Михаил совсем другой человек.

Однажды в нашу редакцию пришло горестное известие - разбился самолет с журналистом Артёмом Боровиком. Этого человека все обожали. Он был любимцем аудитории. Его газетой «Совершенно Секретно» все зачитывались. Вместе с Артёмом разбился и чеченский предприниматель Зия Бажаев, с которым они вместе летели на самолёте.

Первое что сделал Михаил, узнав о гибели Боровика, это послал молодого журналиста Фролова на съемку в морг, чтобы тот снял тела обоих погибших. Беднягу в морг не пустили. Во- первых, был уже вечер, а во-вторых морг в тот день вообще был закрыт для посещения.

Что бы сделал любой нормальный человек? Он бы просто взял картинку морга из архива телекомпании и перекрыл ей эту новость. Но не таков был Миша. Он позвонил Фролову, который продолжал дежурить возле морга и приказал ему "снять хоть что-нибудь".

В вечерних новостях, изумленным зрителям был представлен следующий материал: через забор городского морга в сумерках лезет хорошо одетый молодой человек с микрофоном в руке. Дальше он ходит по территории морга и шёпотом говорит: "мы не знаем, в каком из холодильников лежат тела двух погибших в авиакатастрофе людей, но это точно где -то здесь...".

Помню, многих из нас тогда, я говорю о журналистах, этот сюжет и рассмешил и разозлил. Во –первых, где тут новость? А во –вторых, если так дело дальше пойдёт, следующим местом съёмок будет чей –то гроб, который нам прикажут вскрыть, чтобы посмотреть, что там происходит внутри. И всё это лишь для того, чтобы пронять зажиревшего в конец зрителя.