Скованные

— Вчера, восьмого мая тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, в Москве состоялось учредительное собрание «Демократического союза». Впервые в истории Советского Союза группа граждан открыто провозгласила создание независимой политической партии.

Отец убавил громкость:

— Я был там вчера. Меня как дружинника вызвали — порядок обеспечивать. Внешнее кольцо, третье. Во втором милиция, в первом КГБ… — он сделал паузу. — Ты представляешь, что это такое — стоять в оцеплении и смотреть, как они идут? Пешком, лица открыты… Человек пятнадцать, может, двадцать. Они знали, что мы там стоим. Знали, что их фотографируют. И все равно шли.

— А сколько вас было?

— Несколько сотен точно, а то и больше, — отец покачал головой и усмехнулся. — Понимаешь, я стоял и думал: нас тут всех нагнали ради этих двадцати человек. Власть, видно, сильно испугалась… Но ведь и не арестовали. В интересное время живем, Мишка.

Отец поправил велосипед у дерева и продолжил привычным лекторским тоном:

— В настоящей демократии должно быть несколько партий. Конкуренция, выборы, а не пустой ритуал, как у нас.

— Ну да. И еще — свободная пресса, БАГАЦ, главенство закона, разделение законодательной и исполнительной власти. Это называется системой противовесов. Хотя у нас нет разделения законодательной и исполнительной…

Отец с трудом удержал в руках падающий велосипед:

— Что за БАГАЦ? И откуда…

— Бейт мишпат гавоа ле-цедек — высший суд справедливости. Он даже может отменять решения правительства, что, я считаю, неправильно. Если мы выбрали Биби, то пусть он уже делает то, что хочет большинство. И вот что я тебе скажу. Вся эта твоя свобода и демократия имеет цену. И иногда слишком большую цену. — Моше уже не ждал ответа. — Мы, видите ли, не можем держать человека в тюрьме всю жизнь, даже если знаем, что он из ХАМАСа. Негуманно, недемократично. А в итоге эта мразь выходит по какой-нибудь сделке и врезается в тремпиаду. Безответственные придурки эти судьи! Никто из них даже не извинился, не пришел на шиву, не покаялся. Торжество закона, чтоб они сдохли!

— Сынок, Мишенька, что ты говоришь? Какая мразь, какая тремпиада? Что это вообще такое? Что происходит?

— Зачем ты поехал на озеро с Ильей?

Отец открыл рот. Закрыл.

— Вас искали три дня. Три дня, папа! ОВИР уже дал разрешение. После отказов, очередей, после того как тебя выперли из института… После всего этого ты сел в «запорожец» и поехал рыбачить на свое гребаное озеро.

Отец стоял не двигаясь. Рука лежала на руле велосипеда.

— Заехать на лед в конце марта — это как бы не самая умная вещь. Но ты, видите ли, не мог упустить свою последнюю зимнюю рыбалку в России. К тому же твой друг Илья — крупнейший в своем роде эксперт по подледному лову!.. — голос Моше сорвался. — Потому что ты всю жизнь так делал — доверял: людям, погоде, льду…

Отец смотрел на него, словно пытаясь понять хоть одно слово на незнакомом языке.

— Осторожнее в жизни нужно быть, а не мечтать о светлом будущем и свободе. Не стоит твоя свобода жизни людей.

Он замолчал. В лесу повисла тишина, только где-то далеко стучал дятел.

Отец шагнул ближе и осторожно положил ему руку на плечо:

— Миша...

Час закончился. Моше очнулся в подвале, в темноте, очки все еще давили на лицо.

Глава 4. Лена и Лиза

Моше снял очки и с минуту просидел неподвижно, тупо глядя на пустой экран.

Как он умудрился заснуть за рабочим столом? Но какой невообразимо живой сон! Он помнил запах хвои на лесной тропинке, шершавое дерево стола на веранде, скрежет педалей тяжелого советского велосипеда, мягкую речь диктора из транзистора сквозь треск помех. И папин голос, и как он смеялся, запрокинув голову.

Зачем он наорал на него? Вместо того чтобы радоваться, что ему снится отец, да еще так долго и реалистично, ему обязательно нужно было сорваться. Отца нет уже более тридцати лет. Он же собирался про айфон ему рассказать, при чем тут вообще «запорожец», озеро, лед…

В ту ночь он еще был уверен, что все это ему просто приснилось.

Моше взглянул на часы — было уже за полночь. Рядом с клавиатурой стояла наполовину пустая бутылка виски. Он сделал последний глоток, встал, выключил свет в подвале и пошел спать.

* * *

Он еще спал, когда его разбудил звонок Эйтана:

— Моше, прости за беспокойство. Мы на полигоне Пальмахим, лазер промахивается метра на два, а то и три. Уже четыре цели потратили. Клиент нервничает, Надав приехал.

— А Борис?

— Он с нами еще с утра.

— Пусть сделают разрешение на въезд.

— Сейчас уже не успеем, это заранее нужно, ты же знаешь. Я тебя подберу — звони, как подъедешь.

Эйтан забрал его от ворот базы и уже в джипе обрисовал ситуацию: все параметры в норме, датчики на всякий случай заменили, сообщений об ошибках нет, три раза запускали диагностику. Модуль наведения показывает попадание, а лазер бьет мимо цели. Все на нервах.

Моше слушал, не перебивая, только упирался ладонью в спинку переднего сиденья на каждом ухабе. Но в итоге не удержался:

— Надав уже спросил, почему, как всегда, в самый важный момент у вас ничего не работает?..

— Ну как же без этого…

— Пробовали прогнать через Claude?

— Да. Много текста, мало толку… А вот мы и приехали.

Два разработчика возились у контрольной панели, лениво просматривая логи, уже явно не надеясь самостоятельно решить проблему.

Надав и какой-то полковник стояли поодаль, что-то воодушевленно обсуждая.

— Развлекает клиента? — пробормотал Моше. — Тут он мастер, конечно.

Моше подошел к системе, запустил несколько команд и долго смотрел логи. Наконец повернулся к Эйтану:

— Скажи, а что ты делал перед первым запуском сегодня утром?

— Да там была нестабильность в калибровке, знаешь, как иногда бывает после транспортировки. Небольшой дрейф, но я на всякий случай подключился через свой ноутбук и поправил. Систему мы потом полностью перезапустили.

Подошел Надав:

— Наш спаситель приехал! Ну что, нашел что-нибудь?

Моше неопределенно кивнул и театральным жестом выключил ноутбук Эйтана.

— Запускаем тест.

— Ты уверен?

— Давайте цель.

Следующий пуск — попадание. Еще один — попадание.

Надав вопросительно посмотрел на Моше:

— Объясни.

— Понимаете, в системе есть старый легаси-модуль репортинга. Формально он не участвует в основном цикле управления, но использует ту же шину событий. Так сделали еще в самом начале разработки…Так вот, когда Эйтан, не подумав о последствиях, поднял отладочный канал со своего ноутбука, служебный трафик пошел наружу через VPN. Задержка крошечная — восемь, может, десять миллисекунд. Но для такой платформы этого хватает, чтобы петля стабилизации промахивалась ровно так, будто у вас железо поехало. С системой все нормально.

Он сказал все это, глядя Надаву в глаза, будто говорил только с ним. И добавил как бы между прочим, что еще два года назад предлагал сделать так, чтобы система показывала, где возникают задержки. Письменно — переписку можно поднять, если кому интересно. Тогда решили, что технический долг, как всегда, может и подождать.

— Спасибо, Моше, — сухо сказал Надав и зашагал к полковнику, нацепив на лицо радушную улыбку.

Борис взял Моше под локоть и отвел в сторону:

— Молодец, круто. Но зачем эти никому не нужные наезды?

— Я просто объяснил, в чем проблема.

— Ты все прекрасно понимаешь — я не могу бесконечно тебя прикрывать.

— Хорошо. Я здесь нужен?

— Нет, еще раз спасибо.

* * *

Приехав домой, он заказал пиццу и, усевшись в садике перед домом, поглощал ее кусок за куском, запивая холодным пивом из жестяной банки.

Моше вдруг понял, что вчерашний сон не выветрился, он держался в голове с такой же упрямой четкостью, как неприятный разговор или фраза, которую никак не можешь забыть. Обычно сны разваливались через несколько минут после пробуждения, какими бы яркими ни были и как бы он ни пытался за них зацепиться. Но он до сих пор видел, как свет играет между соснами на лесной поляне, чувствовал запах свежей краски на веранде у Олега. А вот отец ловит падающий велосипед, и клубника в тарелке… Голос диктора из транзистора.

И как это он вообще умудрился заснуть?

Он спустился в подвал. Сел за стол и долго смотрел на LaserSkyControl в углу.

Сначала нужно восстановить последовательность его вчерашних действий. Удивительно, но он помнил сон гораздо детальнее, чем то, что происходило до него. Что же он тогда сделал?.. Так… Запустил программу, ждал, пока индикаторы один за другим загорятся зеленым. Надел очки — точно, он же проснулся в очках.

Он запустил систему и надел очки. Темнота перед глазами, знакомое покалывание на коже, тепло от работающей установки. Там же было что-то еще… Черт, это так рядом, но ускользает… Телефон! Он хотел рассказать отцу про новые технологии, про смартфон! И вспомнил, как они ехали на дачу к Олегу. Он, как всегда, отдал отцу свой спортивный велосипед «Турист», а сам пересел на тяжелую и неповоротливую «Украину»…

Яркий солнечный свет ударил в глаза. Отец неторопливо ехал перед ним, аккуратно объезжая коряги и камни, то и дело попадавшиеся на лесной дорожке.

Он и на этот раз не перехватывал управление и лишь с наслаждением ощущал, как его молодое тело делает все само: жмет руку хозяевам, смеется над старой шуткой про нос и скафандр, зарывается лицом в тарелку со сливками на веранде, радуется зависти Олега и гордому взгляду отца.

На обратном пути они остановились на поляне, отец прислонил велосипед к дереву и достал из сумки портативный коротковолновый приемник. Покрутил ручку настройки. Голоса, треск, свист помех — и наконец чистый сигнал. Голос диктора… Учредительное собрание «Демократического союза»…

Отец убрал руку от приемника:

— Я вчера был там. Меня как дружинника вызвали — порядок обеспечивать. Человек пятнадцать, может, двадцать. Они знали, что мы там стоим. Знали, что их фотографируют. И все равно шли…

Моше смотрел на отца — на то, как он держит руку на руле велосипеда, как подбирает слова, на горящие глаза, на эту его редкую смесь серьезности и почти мальчишеского воодушевления.

— В настоящей демократии должно быть несколько партий. Конкуренция, выборы, а не пустой ритуал, как у нас…

Семен заговорил снова. Он рассуждал о том, что свобода начинается с маленьких вещей: с права открыто говорить то, что думаешь, права собраться на улице. Что все остальное — потом. Что история движется медленно, но меняют ее именно такие люди, и потому эти двадцать человек сегодня важнее, чем тысячи в оцеплении вокруг них.

— А ты мне разрешишь сходить в этот раз с друзьями к синагоге на Симхес Торе? Свобода начинается с маленьких вещей!

Отец посмотрел на него, улыбнулся:

— Я подумаю.

Моше сорвал очки. Еще миг на фоне бетонной стены призрачно светились нагретые солнцем стволы, но видение быстро растаяло, уступив место ровному мраку подвала.

Нет, это не сон — он ведь даже заснуть не успел. Надел очки, подумал об отце — и снова оказался на той лесной дороге.

Но что же тогда?

На столе завибрировал телефон. Ральф.

— Моше, ты дома?

— Да.

— Подойдешь помочь? Там у меня дыра в крыше образовалась, одному никак.

Моше посмотрел на очки.

— Сейчас?

— А ты занят?

— Нет, сейчас приду.

С крышей провозились до темноты. Потом Ральф уговорил его остаться на ужин, достал пиво. Моше рассказывал про утреннюю поездку на полигон, про Эйтана с его ноутбуком и перепуганного Надава. Про очки говорить не стал, сначала самому бы понять.

Домой он вернулся около одиннадцати. Принял душ, переоделся и спустился в подвал.

Очки лежали там, где он их оставил.

— Ну что, попробуем еще раз.

Он сел в кресло и запустил систему. Прыжок…

Моше сидел на белом больничном стуле в палате родильного отделения. Небритый, в мятой рубашке, с красными глазами — он провел всю ночь у операционной. Лену до сих пор не привезли из реанимации: роды прошли с осложнениями, давление упало прямо на столе. Часов в пять утра хирург вышел и сказал, что все будет хорошо: она уже стабильна, все, что должно было остаться внутри, там и осталось. Моше оперся спиной о стену и медленно сполз по ней на корточки прямо в коридоре, провожая взглядом уходящего врача.

Медсестра принесла Лизу — маленькую, завернутую в белое одеяльце так, что выглядывало только лицо. Он принял ее на руки — неловко, напряженно, как человек, который первый раз в жизни держит ребенка. Медсестра протянула бутылочку с Similac и строго предупредила: не больше двадцати миллилитров, двадцать — и стоп, понятно?

Лиза схватила соску с неожиданной силой и стала пить — мощно, с усилием, будто сражалась. Моше тревожно вглядывался в деления на прозрачном пластике: она сейчас выпьет всю бутылку! Он осторожно отнял бутылочку и с удивлением увидел, что уровень смеси едва сдвинулся от максимальной отметки. Ну слава богу! Дал снова. Лиза присосалась с еще большей энергией. Он выждал секунд тридцать и снова отнял. Черт, тот же уровень! Лиза смотрела на него с возмущением, которое умеют выражать только новорожденные. Он опять сунул соску, но девочка уже устала. Губы еще несколько секунд шевелились по инерции, словно заглохший моторчик, и вскоре она уснула.

Моше растерянно смотрел на нее, крошечную, в своих огромных руках. Разбудить? Он оглянулся в поисках медсестры — и тут увидел Лену. Ее везли в инвалидном кресле по коридору, бледную, с капельницей на штативе, но она уже улыбалась и что-то говорила ему издалека. Он подошел, показал Лизу, стал объяснять про двадцать миллилитров и про то, что не мог разглядеть уровень в бутылочке. Они оба смеялись; Лена заплакала, он обнял ее и поцеловал в лоб…

Больница пропала. Моше откинулся на спинку компьютерного кресла. Впервые за долгое время вместо привычной пустоты по телу разливалась тихая, согревающая радость.

Он сразу понял, куда хочет попасть, и запустил следующий прыжок, не снимая очков.

* * *

Моше обхватил тридцатикилограммовый ящик с медом обеими руками, оторвал от пола и развернулся. Нога зацепилась за край поддона, он качнулся и чуть не упал на спину.

— Осторожнее там!

Он выровнялся и крикнул, тяжело дыша:

— Извините, товарищ начальник!

— Роберт, помоги ему! Несите вместе.

Но Моше уже развернулся, опустил ящик на пол, водрузил сверху второй и понес оба к конвейеру.

— Твою мать, Моше! — начальница смены схватилась за голову. — Это же шестьсот шекелей меда! Если уронишь, из моей зарплаты вычтут!

Моше аккуратно поставил ящики перед ней. Невысокая, худенькая, с короткими черными волосами, она даже не подняла головы. Он выпрямился, показывая бицепс:

— Мы спортсмены, начальник! Вперед, ребята, а то мы до утра не управимся!

Перед Рош ха-Шана цех «Элит» работал на пределе. Под ярким промышленным светом тянулся длинный конвейер, пахло карамелью, шоколадом и картоном. Американские евреи заказали тысячи подарочных наборов, и на ночную смену наняли всех, кого смогли. Девушки собирали корзины, парни таскали коробки и выставляли товар на ленту. Для нового репатрианта-студента пятьдесят шекелей за ночь казались сказочным богатством.

Лена числилась такой же временной работницей, как и остальные, но за два месяца работы успела стать руководителем смены. Она ходила вдоль конвейера, проверяла комплектацию корзин, подгоняла и подбадривала уставших ребят и девчонок:

— Галя, вина две бутылки, не одну! Смотри в список!

— Парни, давайте веселее, через полчаса перерыв!

— Гай, ты что, заснул?

Моше весь вечер пытался ее рассмешить. Он то голосом диктора советского телевидения объявлял: «Трудящиеся фабрики „Элит“ с энтузиазмом выполняют план по упаковке подарочных корзин», — то пытался жонглировать пачками вафель, что-то напевая на иврите, коверкая слова.

Лена не смогла удержаться от улыбки:

— Тащи ящик, артист. Еще три часа до конца смены.

К пяти утра они наконец освободились. Местные расходились пешком, остальные ждали у ворот развозку от «Элит». Лена сидела за столом в углу цеха и заполняла какие-то формы, считала, сверяла с актами. Моше остановился у выхода, постоял и вернулся:

— Тебе помочь?

Она подняла глаза: он уже не шутил, не прикалывался, просто стоял и ждал ответа.

— Ты умеешь считать?

— Учусь на программиста в Тель-Авивском университете.

— Молодец. Садись. Вот эти накладные нужно сверить с тем, что мы отгрузили.

Он подбивал цифры, она сверяла с нарядами и ставила подписи. Лена пробежала глазами по листу и что-то отметила ногтем. Руки у нее были маленькие, суховатые, чуть жесткие. Оторвавшись от бумаг, она подняла на него прямой спокойный взгляд карих глаз:

— Ты давно в Израиле?

— Год и три месяца.

— Откуда?

— Из Москвы. С мамой приехал, отец умер еще там. А ты?

— Ленинград. Одна. Родители остались, отец не хотел уезжать.

— Почему?

— Они врачи, отец еще и преподает. Тридцать лет в одной больнице. Говорит, что слишком поздно начинать все сначала.

— И ты решила уехать одна?

Она пожала плечами:

— Не могла больше сидеть там и слушать эту партийную чушь.

— Да, они всех достали уже своим враньем.

В половине шестого они вышли на улицу. У ворот фабрики стояло такси, водитель курил, прислонившись к капоту.

— Твое тоже здесь? — спросила она.

— Нет, уже уехало. Ничего, автобусом доберусь.

— Слушай, давай вернемся, может, есть кто на дежурстве, попрошу тебе заказать.

— Не надо, правда. Тут рядом остановка, первый автобус без четверти шесть.

Он понятия не имел, во сколько первый автобус.

Водитель нетерпеливо махнул рукой. Лена нерешительно посмотрела на такси.

Моше наконец набрался смелости:

— Слушай, а можно мне твой номер? Я позвоню как-нибудь.

— Я в общежитии живу. Там нет телефонов в комнатах.

Водитель что-то раздраженно кричал. Она уже взялась за ручку машины, но вдруг обернулась:

— А у тебя есть домашний?

— Да.

— Дай номер. Я позвоню вечером.

Она повторила номер, кивнула и открыла дверцу.

— Спасибо за помощь! — крикнула она уже из машины.

Моше стоял у ворот и смотрел, как красные огни исчезают за поворотом. Развернулся и пошел к центральной автобусной станции. Воздух был свежим и влажным после ночи, улицы пустовали, а небо на востоке только начинало светлеть. Первый автобус будет не раньше, чем через час, но ему было все равно. Он шел медленно, засунув руки в карманы джинсов, насвистывая себе под нос какую-то дурацкую детскую песенку…

Час закончился.

Он достал телефон и позвонил Лене. Она взяла трубку, голос звучал глухо на фоне шума мотора и включенного радио.

— Едешь куда-то? — спросил Моше.

— Да, в такси.

— Как у вас?

— Все нормально. Как ты?

В голове у него был конвейер, коробки с медом, ее смеющееся и немного смущенное лицо. Он хотел ей что-то сказать, но сам не знал что.

— Моше, что-то срочное? У меня вызов на операцию. Я уже у входа в «Ихилов».

Он на секунду застыл с телефоном в руке:

— Нет, ничего важного. Просто хотел спросить, как вы там. Давай завтра.

Она повесила трубку.

Моше поднялся в гостиную. Откупорил новую бутылку, уселся на диван, включил телевизор и бесцельно листал каналы, время от времени доливая виски в стакан.

Глава 5. Грязные деньги

Моше проспал до одиннадцати утра, проснувшись на удивление бодрым и отдохнувшим. Вчерашний виски куда-то ушел, не оставив ни обычной головной боли, ни липкого похмелья. Он аккуратно побрился, напевая под нос: «Утро красит ясным светом стенку древнего Кремля…» — почистил зубы и встал под душ. Холодная вода ударила в плечи. Он сжался, но тут же заставил себя расслабиться и простоял так минуты три, окончательно просыпаясь.

Потом спустился на кухню, открыл холодильник.

— Дорогие друзья, сегодня мы покажем, как приготовить себе омлет не хуже, чем в ваших хилтонах и хаяттах, — бормотал он, доставая яйца, ветчину и помидор. — Все это режем, солим, перчим. Сковородку на средний огонь.

Очень странные видения — слишком живые, невероятно реалистичные и запоминающиеся. Он до сих пор отчетливо помнил запах хвои на лесной тропинке и тяжесть коробок с медом на сборочном конвейере конфетной фабрики «Элит».

— Не забываем взбить яйца с молоком. — Он убавил огонь и разбил два яйца в стакан. — Тут важно не переборщить, господа, а иначе у вас выйдет каша, а не омлет… Сначала лук и ветчину, затем помидор. Пусть выйдет влага, иначе яйца поплывут. И вот только теперь мы выливаем яичную смесь и сразу убавляем огонь.

Он давно не мог представить образ отца во всех деталях, а во сне тот засмеялся, запрокинув голову, и обнажил тот самый скол на переднем зубе, о котором Моше совсем забыл. Лиза с соской во рту… Лена в инвалидном кресле с капельницей на штативе… Клубника со сливками под носом…

— Перед тем как белок станет совсем белым, натираем сыр поверх омлета. Вот так! — Сырная крошка легла на омлет ровным слоем. Он накрыл сковороду прозрачной крышкой.

И это явно связано с машиной: каждый раз очки, ввод системы в тестовый режим…

Нет, он не спятил. На полигоне он отработал чисто: решить такую задачку — это вам не хухры-мухры. Отличает сон от реальности, голосов не слышит… Что же здесь происходит?..

Позавтракав, Моше поставил тарелку в посудомойку и встал у окна. Каменистые холмы подрагивали в утреннем свете, знакомая двухполосная дорога змеилась от поселения вниз, исчезая за поворотом. Нужно обсудить это с тем, кому он доверяет и кто сразу поймет, что он не шутит и не сошел с ума.

Звоним Боре.

Он нажал на второй контакт в «избранных». Длинные гудки, автоответчик. Написал в WhatsApp: «Позвони, важно», — и положил телефон на подоконник.

Одна галочка — небось, как всегда, сидит на совещании с Надавом.

Моше прошелся по гостиной, вышел в садик, постоял в тени под навесом, вернулся. Две серые галочки. Позвонил еще раз — голос Бориса предложил оставить сообщение. Спустился в подвал.

Ну что ж, пока Боря занят, можно проделать еще один эксперимент. Он запустил систему и надел очки.

* * *

— А потом, значит, — продолжал Томер с заднего сиденья, — наш Казанова наклоняется к Дане и говорит ей вполголоса: «Мы на прошлой неделе под Хан-Юнесом были. Наши по рации: мы под обстрелом, но не видим откуда! Мы с ротным к ним подлетаем, я паркую за бетонадой и говорю: я разберусь, пока вы с Томером в штаб докладываете. Моше мне — давай, действуй, доложи обстановку». — Пунцово-красный Роман хотел было возразить, но лишь сильнее вцепился в руль военного «хаммера». — «Захожу на позицию, успокаиваю. Слушай, Дана, откуда нам этих юнцов прислали?»

Роман наконец не выдержал:

— Томер, хватит уже! Ну я немного приукрасил, но все так и было. Почти.

— Почти! Моше, ты слышишь?..

Моше смотрел на асфальтовую ленту дороги вдоль забора, на пыльные холмы по ту сторону. Хан-Юнес… Ему тогда было под сорок, и его резервистский батальон еще не ушел из Газы. Да и не надо было уходить.

— А автомат? — не унимался Томер. — Он им и так к ней повернется, и эдак, а она не понимает. Тогда он кричит Эйтану из третьей: «Что, не выдали укороченный5? Как же так? Ты же связист! Опять придется с метлой ходить! Сожалею, брат». Потом опять к Дане поворачивается и…

Моше уже не слушал Томера. Укороченный автомат он сам выбил для Ромы — вести «хаммер» с длинным было действительно неудобно, к тому же тот был великолепным водителем и классным парнем, чем-то напоминавшим ему самого себя в молодости. Вообще, замечательные ребята у него тогда подобрались в роте.

— А Дана что? — перебил Моше.

— Кивала. Она офицер по личному составу, ей положено кивать… Так вот, поворачивается он к Дане…

Роман с силой воткнул третью передачу и выкрикнул:

— Как там ваш дом, Моше? Закончили строить?

Тот не смог сдержать улыбки:

— Да какое закончили! Но крыша есть, окна поставили… Эти идиоты сделали нишу под встроенный шкаф в комнате дочки вместо нашей спальни — пришлось перегородку на втором этаже двигать. Но если больше ничего не перепутают, через полгода въезжаем. Жена уже спит и видит, как будет сажать цветы во дворе, а я устрою себе кабинет в подвале…

— Да, дом — это совсем другое дело, — Роман расправил плечи на сиденье. — У моего деда в Краснодаре был. А сколько такой стоит?

— Сто пятьдесят тысяч долларов.

Томер присвистнул:

— Сто пятьдесят? За такой дом? Да в центре за эти деньги сейчас и трешку не купишь.

— Вот именно. Там два этажа, участок, подвал.

— Гараж есть?

— Гаража нет, но на улице места полно. Это тебе не Тель-Авив! Помните, как мы у дома Ральфа парковались, когда за Ариэлем стояли?