Скелеты в шкафах. Книга 1

«Мы говорили им (доставленным для экзекуции. – А.В.), – рассказывал вызванный в суд как свидетель по делу своих бывших шефов (1958 год) арестант Григорий Майрановский (до ареста возглавлял токсикологическую лабораторию НКВД), – что это камера Прокурора СССР, что прежде, чем попасть к нему на приём, надо пройти медицинский осмотр. Фамилии доставленных я не знал и в протоколах исследования по спецлаборатории фамилии умерщвлённых также не указывались. <…> Летом 1949 года в лабораторию, где я вёл опыты исследования ядов на людях, доставили человека. Судоплатов и Эйтингон (руководители управления, в которое входила лаборатория. – А.В.) мне сказали, что нужно подготовиться к якобы медосмотру этого человека, причём в процессе осмотра сделать ему укол курарина. Эйтингон пожелал сам присутствовать на этой процедуре. Ввели человека, которого я стал осматривать как врач. Эйтингон с ним разговаривал, а затем сказал, что ему нужно сделать профилактический укол. Это для меня было сигналом. Я предложил человеку лечь на кушетку, он беспрекословно лёг, и я сделал ему укол курарина. Как и обычно, смерть наступила через 10-11 минут. Позднее мне Эйтингон говорил, что человек этот не был приговорён к высшей мере наказания, а его просто нужно было ликвидировать…»

Майрановский «забыл» уточнить, что смерть наступала в адских мучениях и за агонией жертвы он вместе с Эйтингоном или другими соучастниками наблюдал через глазок наглухо заклёпанной металлической двери. «Целью присутствия Эйтингона, – подтвердил Майрановский, – было убедиться в действенности препарата, так как операция санкционировалась Сталиным (этим, пожалуй, сказано всё! – А.В.). Если смертельного исхода не наступало, что случалось крайне редко, и испытуемый (так профессор называет жертву варварской экзекуции. – А.В.) поправлялся, на нем же испытывался и другой яд. Максимально допустимое число попыток на одном человеке – три». То есть в третий раз его доканывали уже окончательно, а если и это не удавалось, просто пристреливали.

Весьма существенно и следующее признание Майрановского: «Мы получали задание готовить различные яды – как быстродействующие, так и такие, которые приводят к смерти через определённое время», создавая более убедительную маскировку убийства под смерть от «обычного» тяжкого недуга. Главным критерием пригодности того или иного яда, созданного в этой дьявольской лаборатории, всегда было одно: по вкусу, запаху и другим параметрам, равно как и по следам, оставленным в организме, он не должен быть распознан ни жертвой, ни экспертами, исследующими причины смерти.

На живых людях Майрановский и его коллеги – почти все с учёными званиями и степенями – испытывали различные яды и их производные. Начальство не было, к примеру, удовлетворено результатами действия дигитоксина: смерть после страшных мучений наступала через три-четыре, а то и через десять дней. Для террористических акций в большинстве случаев это не подходило. Затем перешли на карбиломинхолинхлорид (препарат К-2): испытуемый на глазах уменьшался в росте, слабел, как бы высыхал. Затем наступала смерть. Понаслаждавшись муками жертв, высокое начальство отвергло и этот яд: он тоже не подходил для их далеко идущих целей, особенно для террористических операций за границей. Изобрели ещё один способ: стрельба облегчёнными пустотелыми пулями, где пустоты заполнены ядовитым аконитином. Из бесшумного оружия производился выстрел в мягкие ткани – с таким расчётом, чтобы смерть наступила не от самого выстрела, а от яда, который она принесла с собой в организм жертвы. Задача была лишь в том, чтобы пуля не прошла насквозь, а в мягких тканях застряла. Для этого нужны были не только искусные отравители, но и искусные стрелки. Мастерами этого дела Лубянка располагала всегда.

Восстанавливая кошмарные лубянские тайны по обрывкам доступных и оставшихся после тотальной архивной чистки документов, можно прийти к выводу, что адовым мукам во время экспериментов подверглись в лаборатории не только советские узники, но и немцы, американцы, поляки, японцы, корейцы, китайцы. Есть данные, что после войны отравлению в лаборатории подверглась большая группа переживших чудом Большой Террор или спасшихся в подполье немецких антифашистов – деятелей Коминтерна. Имена их неизвестны. Похоже, они были сражены моментально действовавшим ядом и таким образом избежали мук. В протоколах некоторых допросов, имевших место в разное время и оказавшихся временно доступными в начале девяностых годов, мимоходом, как бы невзначай, говорится и о том, что среди намечавшихся жертв отравлений ядами, проверенными на подопытных токсикологической лаборатории, были Гитлер, Муссолини и даже Уинстон Черчилль. Увы, дознаться, как именно, чем и когда лубянские умельцы собирались отравить боевого союзника Советского Союза во время мировой войны, не удалось <…>.

Кажется, за очень малым исключением, уже никто не сомневается в том, каким был истинный конец знаменитого Рауля Валленберга, шведского дипломата, спасавшего в Будапеште от депортации и уничтожения венгерских евреев, а затем сгинувшего в Лубянских застенках <…>.

Хотя похищение Валленберга советской контрразведкой было для всех очевидно, официальные власти категорически этот факт отрицали, неоднократно заявляя, что о его местонахождении им ничего не известно. Зато в пятидесятые годы, во время хрущёвской оттепели, признав его смерть от сердечной недостаточности в советской тюрьме, Лубянка намеренно распустила слух о том, что Валленберг жив, и непрерывно находились свидетели, которые лично встречались с ним то в тюрьме, то в лагере, то в психиатрической клинике, а то и в обычной больнице. Продержавшийся полвека, этот вселявший напрасные надежды миф, надо думать, уже полностью отвергнут и родственниками Валленберга, и шведскими официальными органами. На самом деле оболганный и униженный «праведник мира» Рауль Валленберг окончил жизнь 17 июля 1947 года всё в той же зловещей лаборатории ядов, где спасителя евреев доконал своим курарином еврей Майрановский. Факт гибели Валленберга в Лубянской тюрьме, притом именно в этот день, признан ещё советскими и подтверждён нынешними российскими государственными структурами, но от обсуждения вопроса о том, как конкретно он был уничтожен, Москва всегда уклонялась.

<…> Создаётся ощущение, что в послевоенные годы, особенно на рубеже сороковых и пятидесятых годов, террористический департамент Лубянки получил своеобразную carte blanche и развернул свою деятельность в полную силу. Именно в это время интенсивно разрабатываются новые, не применявшиеся ранее яды: рицин, таллий, колхицин. Бурно совершенствуется современная техника убийств. Разработаны различные устройства карманных размеров, загримированные под спичечные коробки, портсигары, портмоне, бонбоньерки, парфюмерные флакончики и прочее, стреляющие отравленными пулями дум-дум или стеклянными ампулами с синильной кислотой: в последнем варианте смерть наступала как бы от инфаркта миокарда. <…>

Первого официального признания исключительной полезности работ, производимых лубянскими учёными, их высокого научного уровня и перспективности удостоился один из руководящих деятелей лаборатории ядов, профессор, полковник спецслужб Сергей Муромцев: за разработанное им специальное оборудование для распыления бацилл чумы ему присудили Сталинскую премию. Чекисты ликовали: террор становился неотъемлемой и признанной частью высокой науки. Коллеги Муромцева имели все основания ждать и других наград <…>.

В начале пятидесятых на «лабораторщиков» и на их шефов начались гонения, и работа столь хорошо налаженного механизма свернулась. На время, но всё же свернулась. Никаких перемен в системе государственного терроризма, конечно, не произошло. Но пришла пора очередной смены кадров. И поводом, и причиной послужила развернувшаяся борьба с «сионистским заговором» в недрах госбезопасности. Значительный перевес евреев в кадрах этих служб действительно имел место, но все они верой и правдой служили кремлёвскому боссу и палачествовали без всякого смущения и без каких-либо тормозов наряду с православными. Но Сталин обвинил их, в частности, в том, что, разрабатывая в тайниках лаборатории никому не ведомые яды и совершенствуя технику отравления, как и убийств иными способами, они готовили устранение его самого. Арестовали Эйтингона и Судоплатова (он был женат на еврейке), арестовали генералов Леонида Райхмана и Якова Матусова, арестовали, естественно, и Майрановского. Очередному аресту подвергся и сын Якова Свердлова – первого советского «президента», «правой руки» Ленина – Андрей Свердлов, бывший в юности троцкистом и вольнодумцем, но при первом же попадании в казематы Лубянки, ещё в 1935 году, сдавшийся на милость победителей и превратившийся в самого злобного, самого жестокого палача. При обыске в его квартире обнаружили несколько ампул сильнодействующих ядов, взрывные устройства с часовым механизмом, замаскированные под шкатулку, коробку от духов и пресс-папье, пистолеты, винтовки и даже гранаты. Он утверждал, что готовился сражаться с нацистами, если те захватят Москву, но мог ли Сталин поверить такой примитивной сказке?! Любимого вождя Андрей Свердлов травить, конечно, не собирался, у него на примете были совсем иные жертвы, но идентифицировать их никто не собирался, поскольку выбор был сделан Самим. История этого перевёртыша и негодяя, глумившегося в пыточных кабинетах над своими недавними друзьями по детским играм в кремлёвском дворе, право, заслуживает стать сюжетом захватывающего романа, и, если дойдут руки, я бы его с удовольствием написал.

Майрановский же отделался странным наказанием. Странным не по санкции (он схлопотал 10 лет тюрьмы), а по мотивировке: его осудили уже после смерти Сталина отнюдь не за палачество, не за садизм, а за «хранение отравляющих веществ в домашних условиях»: убедительное подтверждение того, что разработка ядов и уничтожение с их помощью людей было полностью санкционированной деятельностью Доктора Смерть, но никак не его прихотью или хобби. Он отсидел весь срок, «от звонка до звонка», освободился в декабре 1961 года, хотя за «уважаемого профессора» усиленно хлопотал другой профессор, даже академик, – Николай Блохин (однофамилец бывшего лубянского коменданта), главный онколог Советского Союза. Он уверял, что Майрановский делал благое дело, поскольку разработанные им яды будто бы могли пригодиться для поражения раковых клеток. Доктору Смерть запретили жить в столице и в больших городах, отправили в Дагестан, в Махачкалу, дав ему для работы какую-то, эвакуированную из Москвы ещё во время войны, химическую лабораторию – совсем не ту, что прежде, и с другими задачами. С таким нерациональным использованием своего таланта он смириться не мог, некстати (просто по глупости!) обратился за помощью к Хрущёву, напоминая ему, что в 1947 году они встречались в спецпоезде, когда Майрановский под его покровительством готовил убийство в Ужгороде (Закарпатская Украина) архиепископа Ромжи.

Итог был таким. В декабре 1964 года Доктор Смерть приехал в Москву для встречи с академиком Блохиным, на которого у него по-прежнему был главный расчёт: для того не существовало закрытых дверей, ведь услугами главного онколога страны пользовалась или при случае была вынуждена воспользоваться вся кремлёвская верхушка. Заодно Майрановский посетил для обследования и элитный московский госпиталь. Здесь же, в больничном коридоре, после посещения врачебного кабинета, неожиданно и скончался. Диагноз был таким же, как и у Рауля Валленберга, и у сотен других его жертв: «сердечная недостаточность».

Андрей Караулов в книге «Русский ад» пишет, что Михаил Полторанин нашёл в архивах КГБ письмо патологоанатома профессора Кудряшова о подлинных причинах отравления товарища Сталина. У него была огромная печень, при инсульте такая широкая печень не бывает. Яд – никумарин, которым был пропитан томик Горького, который на ночь читал Сталин и перелистывал своим слюнявым пальцем по семинарской привычке.

– А верили ли в коммунистическую идею её защитники, можно посмотреть на примере Сергея Эфрона, – подвёл итог Семён.

Сергей Яковлевич Эфрон родился в семье бывших народовольцев – домовладелицы Елизаветы Петровны Эфрон (в девичестве Дурново, 1855–1910) и подольского Московской губернии купца второй гильдии Якова Константиновича (Калмановича) Эфрона (1854–1909). Яков Константинович Эфрон (первоначально Ефрон) родился в еврейской семье в Ковно, где его отец был строительным подрядчиком. Одним из его братьев был известный прозаик и драматург Савелий Константинович (Шеель Калманович) Эфрон (литературный псевдоним С. Литвин; 1849–1925). В юности был членом революционного общества «Земля и Воля». В воспоминаниях А. С. Эфрон высказана мысль о том, что в юности Яков Эфрон был причастен к убийству полицейского провокатора Н. В. Рейнштейна, однако современные исследователи отвергают эту гипотезу. В 1879-м примкнул к «Чёрному переделу», где и познакомился с Елизаветой Петровной Дурново. После женитьбы на ней отошёл от революционной деятельности, посвятив себя семье. В 1892 году Я. К. Эфрон был причислен к купеческому сословию, открыл аптекарский магазин (провизором в котором служил его брат Николай Константинович Эфрон) в доме Голикова на Садово-Спасской улице; состоял инспектором страхового общества «Якорь». С 1893 года (с рождения Сергея Эфрона) семья жила в собственном доме Эфрона в Мыльном переулке, затем в выстроенном в 1905 году собственном доме Эфрон в Гагаринском переулке, № 29. Елизавета Петровна Эфрон была дочерью гвардейского штаб-ротмистра Петра Аполлоновича Дурново, из известного дворянского рода, и Елизаветы Никаноровны Посылиной, из купеческого звания. В юности увлекалась Кропоткиным, была членом I Интернационала. В 1905 году Елизавета Петровна вступила в партию эсеров. Дважды подвергалась аресту и заключению: в 1880 и в 1906 году. Была узницей Петропавловской крепости и Бутырской тюрьмы. После освобождения по состоянию здоровья до 1909 года жила с мужем в Москве; скончалась в 1910 году, повесившись после самоубийства сына Константина.

После смерти родителей, до наступления совершеннолетия, Сергею Эфрону был назначен опекун. С подросткового возраста болел туберкулёзом, его душевное здоровье было также подорвано смертью матери. Окончил Поливановскую гимназию, учился на историко-филологическом факультете Московского университета. В 1910 году жил в Санкт-Петербурге на 9-й Рождественской улице, № 19.

В 1911 году, во время отдыха в Коктебеле, 17-летний Эфрон познакомился в знаменитом коктебельском «Доме поэта» Максимилиана Волошина с 18-летней Мариной Цветаевой. Как вспоминала сама Цветаева, она загадала Волошину, что выйдет замуж за того, кто угадает, какой её любимый камень. Сергей Эфрон в первый же день их знакомства откопал на пляже и принёс ей сердоликовую бусину – любимый камень Цветаевой. По одной из версий, Цветаеву привлекло созвучие имени Сергея Эфрона с Орфеем – персонажем любимой ею античной мифологии. Также на Цветаеву произвели впечатления благородные манеры и внешность Эфрона: по её словам, когда она впервые увидела Эфрона в белой рубашке на скамейке у моря, он был так неправдоподобно красив, что ей казалось «стыдно ходить по земле». В 1912 году, 29 января, когда Эфрону исполнилось 18 лет, они поженились. Впоследствии у них родилось две дочери – Ариадна и Ирина. В письмах супруги всегда обращались друг к друг только на «Вы».

По словам исследователей, героический образ мужа в творчестве Цветаевой напоминал романтическую легенду и в значительной степени был выдуман самой Цветаевой. Впоследствии Цветаева сожалела, что их встреча не переросла в дружбу, а закончилась ранним браком. В одном из писем она писала: «ранний брак (как у меня) вообще катастрофа, удар на всю жизнь».

В последующие годы, вплоть до революции, семья неоднократно проводила лето в Крыму на даче Волошина. В 1914–1917 годах Эфрон пишет рассказы, пробует играть в Камерном театре у Таирова, а также затевает собственное издательство «Оле-Лукойе», где выпускает книгу своих рассказов «Детство», сборники стихов Марины Цветаевой и другие книги. В 1913 году из эмиграции вернулся смертельно больной туберкулёзом старший брат Сергея Эфрона – Пётр Яковлевич Эфрон. Цветаева ухаживала за ним, и между ними возник роман, однако летом 1914 года Пётр Эфрон умирает. В том же 1914 году начинается роман Цветаевой с Софией Парнок. Эфрон крайне болезненно воспринял роман жены, однако в итоге принял решение не вмешиваться в её отношения на стороне.

В 1914 году, с началом Первой мировой войны, неоднократно совершал попытки поступить добровольцем в армию, однако медицинские комиссии последовательно отклоняли его просьбу из-за слабого здоровья, в результате Эфрон отправляется на фронт в качестве медбрата. Однако, в конце концов, ему удаётся поступить в юнкерское училище, которое он окончил в 1917 году. 11 февраля 1917-го командирован в Петергофскую школу прапорщиков для прохождения службы. Через полгода зачислен в 56-й пехотный запасной полк, учебная команда которого находилась в Нижнем Новгороде.

В октябре 1917 году участвует в боях с большевиками в Москве, после поражения антибольшевистских сил перебирается на Дон, участвует в Белом движении, в Офицерском генерала Маркова полку, участвует в Ледяном походе и обороне Крыма. С началом Гражданской войны связь между Цветаевой и Эфроном прервалась и у них не было никаких сведений друг о друге, Эфрон не знал даже того, что в Москве от голода умерла его дочь Ирина. До Цветаевой доходили слухи о смерти Эфрона. В одном из писем 1917 года она написала: «Если Бог сделает это чудо – оставит Вас в живых, я буду ходить за Вами, как собака». Через 20 лет, в 1939 году, отправляясь в СССР вслед за мужем, она дописала на старом письме 1917 года: «Вот и поеду. Как собака».

После окончания Гражданской войны, осенью 1920 года Эфрон в составе своей части эвакуируется в Галлиполи, затем переезжает в Константинополь, в Прагу. Цветаева узнала о том, что её муж жив, только в июне 1921 года, а первое письмо от него получила уже в июле. И только весной 1922 года она вместе с дочерью Ариадной эмигрировала из России, переехав в Берлин, где и встретилась с мужем. В 1921–1925 гг. Эфрон – студент философского факультета Пражского университета. Член русской студенческой организации, союза русских писателей и журналистов.

В 1923 году начинается роман Цветаевой с товарищем Эфрона, белоэмигрантом Константином Родзевичем. В 1925 году у Цветаевой родился сын Георгий («Мур») и многие считали, что отцом ребёнка является Родзевич, а не Эфрон. Эфрон вновь чувствует себя лишним и ищет возможности развестись с Цветаевой.

После того как Эфрон сообщил Цветаевой о желании развестись она, по его словам, «две недели была в безумии», не спала ночами и похудела. В конце концов, Цветаева заявила, что не находит в себе сил развестись с Эфроном. Как она писала впоследствии в одном из писем, оставить Эфрона для неё «невозможно, причём трагически невозможно». Эфрон тоже не ощущал твёрдой решимости разойтись. Разрешить ситуацию помог Родзевич, негативно отнёсшийся к рождению Мура и не желавший брать на себя какую-либо ответственность в отношениях. После его расставания с Цветаевой Эфрон и Цветаева переехали в Париж.

В Париже семья жила в нищете, Цветаевой практически приходилось работать в одиночку из-за обострения туберкулёзной болезни у Эфрона. После нескольких лет в эмиграции Эфрон стал испытывать ностальгию по России, желание вернуться на родину становилось всё сильнее. Несмотря на сильную ностальгию, поначалу Эфрон продолжал верить в «Белую идею». Главным препятствием к примирению с большевиками он считал память о погибших товарищах. Однако постепенно у Эфрона развился комплекс вины, чувство отчуждения, по его словам, «мы воевали против своего народа». Ариадна Эфрон вспоминала, что отец часто был в депрессии, плакал, признавался, что «запутался, как муха в паутине, и пути мне нет», а также заявлял: «я порчу жизнь тебе и маме». Несколько раз Эфрон заводил с Ариадной разговор о том, что ему лучше уйти из семьи и жить отдельно, однако она возражала.

Ещё в Праге Сергей Яковлевич организует Демократический союз русских студентов и становится соредактором издаваемого Союзом журнала «Своими путями». Он начинает интересоваться идеями евразийства, участвует в развитии евразийского движения, получившего широкое распространение среди российской эмиграции как альтернатива коммунизму. В 1926–1928 годах в Париже Эфрон работал соредактором близкого к евразийству журнала «Вёрсты». После его закрытия, в сентябре 1928-го, перешёл на работу в журнал «Евразия». Постепенно Сергей Яковлевич начинает примыкать к левой части движения, которая, по мере углубления раскола евразийства, всё лояльнее относилась к Советскому строю. В 1927 году Эфрон снялся во французском фильме «Мадонна спальных вагонов» (режиссёры Марко де Гастин и Морис Глэз), где сыграл роль заключённого-смертника в Батумской тюрьме, которая длилась лишь 12 секунд и во многом предвосхитила его собственную дальнейшую судьбу.

В 1929 году газета «Евразия» прекратила существование. Эфрон тяжело переживал закрытие газеты, вскоре у него начинается возобновление туберкулёзного процесса, он не может работать. После того как его состояние критически ухудшилось, Цветаева обратилась с призывом к эмигрантским кругам помочь собрать средства для госпитализации мужа в туберкулёзный санаторий. Деньги были собраны, и практически весь следующий год Эфрон провёл в русском пансионе-санатории в замке д’Арсин в Верхней Савойе. Существует мнение, что именно в этом санатории произошло знакомство Эфрона с советской агентурой. Как вспоминала Ариадна, из санатория Эфрон вернулся окрепшим и бодрым, его жизнь сильно изменилась, он стал подолгу отлучаться из дома.

Эфрон начал занимать всё более просоветские позиции, начал читать советскую прессу и литературу. В 1932 году Цветаева писала в одном из писем: «С. Я. совсем ушёл в Сов. Россию, ничего другого не видит, а в ней видит только то, что хочет». В 1930-е годы Эфрон начал работать в «Союзе возвращения на родину», а также сотрудничать с советскими спецслужбами, – с 1931 года Сергей Яковлевич являлся сотрудником Иностранного отдела ОГПУ в Париже. Использовался как групповод и наводчик-вербовщик, лично завербовал 24 человека из числа парижских эмигрантов. Нескольких завербованных им эмигрантов – Кирилла Хенкина, в частности, – он помог переправить в Испанию для участия в гражданской войне. С 1935 года жил в Ванве около Парижа. К середине 1930-х принял твёрдое решение переехать в СССР, склонил к этому дочь Ариадну, пытался убедить других членов семьи. По словам Цветаевой, дома «темы, кроме Советского Союза, не было никакой».

Согласно одной из версий, Эфрон был причастен к убийству Игнатия Рейсса (Порецкого) (сентябрь 1937 года), советского разведчика, который отказался вернуться в СССР. Современные исследователи склонны считать, что роль Эфрона в убийства Рейса сводилась к организации наружного наблюдения.

В октябре 1937 спешно уехал в Гавр, откуда пароходом – в Ленинград. В 1939 году в СССР вместе с сыном выехала Марина Цветаева, всегда выступавшая против возвращения в Советский Союз. По возвращении в Советский Союз Эфрону и его семье была предоставлена государственная дача НКВД в подмосковном Болшево. Первое время ничто не предвещало беды. Однако вскоре после возвращения Марины Цветаевой была арестована их дочь Ариадна.

Эфрон был арестован НКВД 10 октября 1939 года. В ходе следствия Эфрона разными способами (в том числе с помощью пыток – например, помещение зимой в холодный карцер) пытались склонить к даче показаний на близких ему людей, в том числе на товарищей из «Союза возвращения», а также на Цветаеву, однако он отказался свидетельствовать против них. После двух лет заключения и допросов физическое и психическое состояние Эфрона ухудшилось настолько, что его поместили в психиатрическое отделение Бутырской тюрьмы. Тюремный врач, проводивший его осмотр, фиксировал, что у Эфрона начались галлюцинации, по его словам, Эфрону казалось, что «в коридоре говорят о нём, что его должны взять, что его жена умерла, что он слышал название стихотворения, известного только ему и его жене». Врач отмечал, что Эфрона стали посещать мысли о самоубийстве, «чувство невероятного страха». Согласно заключению врача, Эфрон страдает частыми приступами грудной жабы, хроническим миокардитом, в резкой форме неврастенией, а поэтому работать с ним следственным органам можно при следующих обстоятельствах: 1) дневное занятие и непродолжительное время, не более 2–3 часов в сутки; 2) в спокойной обстановке; 3) при повседневном врачебном наблюдении; 4) с хорошей вентиляцией в кабинете.

Цветаева написала несколько писем Берии, прося за Эфрона, но безрезультатно. Эфрон был осуждён Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания 6 июля 1941 года по ст. ст. 58-1-а («измена Родине»), 58-8 («террор») и 58–11 УК РСФСР («участие в контрреволюционной организации „Евразия“»). В своём последнем слове заявил: «Я не был шпионом, я был честным агентом советской разведки». Решением Комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по судебным делам приговор оставлен в силе. 16 октября 1941 года был расстрелян на спецобъекте НКВД «Коммунарка» в составе группы из 136 приговорённых к высшей мере наказания заключённых, спешно сформированной в целях «разгрузки» тюрем прифронтовой Москвы. Реабилитирован посмертно 22 января 1956 года ВКВС СССР.