Скелеты в шкафах. Книга 1

Яков Канявский

Скелеты в шкафах. Книга 1

© Я. Канявский, текст, 2026

© Издательство «Четыре», 2026

Большинство революционеров —

потенциальные консерваторы.

Джордж Оруэлл

Дьявол начинается с пены на губах ангела,

вступившего в бой за святое дело.

Григорий Померанц

Глава 1. Защитники

Худшая реклама социализма (как и христианства) – его приверженцы.

Джордж Оруэлл, писатель

Аркадий с Семёном сидели в задумчивости и пили чай.

– И всё-таки, какую большую работу мы проделали, – нарушил молчание Аркадий. – А начиналось вроде бы с концерта Петра Лещенко.

– Да, – согласился Семён. – Столько интересного о своей стране узнали. И ещё многого не знаем. Мы больше интересовались властью, которая проводила этот эксперимент.

А вот верила ли сама власть в этот эксперимент?

– Возможно, что и нет. Вожди мирового пролетариата ни на каких заводах не работали.

Во время Парижской коммуны Маркс не рвался на баррикады, а писал коммунарам письма из своей лондонской квартиры.

Крупный российский промышленник Савва Морозов содержал на свои средства партию большевиков. Придя к власти, они отняли у его наследников всё имущество, а самих наследников расстреляли.

Основатель христианства в церкви никогда не был. Он посещал еврейский храм.

В своё время много говорили о толстовцах. Однако Лев Толстой ни разу не посетил ни одной толстовской коммуны и относился к толстовцам с большим подозрением.

Если дальше продолжать примеры приводить, то основоположник сионизма Герцль в Палестине пробыл неделю, больше не выдержал.

Леви Страусс никогда не носил джинсов, полагая, что солидному человеку рабочие штаны не к лицу.

Создатель коньячной империи Шустов был старообрядцем, алкоголя в рот не брал.

Пушкин всю жизнь любил замужних дам. Когда ему намекнули на возможность измены его жены, он вызвал обидчика на дуэль и погиб.

Нэнси Берд, известная идеолог вегетарианства, не была вегетарианкой.

Кэрролл Симпсон, основательница Союза девственниц США, была дважды замужем.

Автор знаменитой книги «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей» Дейл Карнеги умер в одиночестве.

Отсюда напрашивается вывод: Верить нельзя никому!

– Понятно. Но всё-таки, как к этому эксперименту относились люди?

– Были противники и защитники эксперимента. И защищали новую власть не только на полях сражений. Работа многих защитников оставалась тайной. И даже сейчас многие материалы остаются закрытыми. Но кое-что я накопал. Можешь посмотреть.

Кстати, сам Владимир Ленин был ярым защитником своей идеи и очень жестоко расправлялся с противниками советской власти. Достаточно посмотреть послереволюционный период его Полного собрания сочинений. Там постоянно фигурируют его резолюции: «повесить», «казнить», «расстрелять». Но это ещё не всё.

Историк, писатель и известный журналист Аркадий Ваксберг был одним из тех редких отечественных исследователей, кто подробно изучил, как, начиная с 1921 года, в России по инициативе Ленина была создана так называемая «лаборатория ядов», которая активно использовалась для устранения политических оппонентов и врагов режима. Ваксберг много лет работал в советских архивах, рассекреченных после перестройки, и в 2007 году в Париже вышла его книга «Лаборатория ядов». В книге он подробно рассказывает об особой форме государственного террора, показывая на многочисленных примерах, как эта чудовищная, преступная практика проходит через всю советскую историю. «Лаборатория ядов» была опубликована во многих европейских странах, но никогда не печаталась на русском. Аркадий Ваксберг умер в 2011 году. С разрешения его вдовы Сурии Садековой и его дочери Татьяны Ваксберг публиковался отрывок из русской рукописи книги с небольшими сокращениями. Остаётся надеяться, что это в высшей степени актуальное и представляющее несомненный интерес исследование наконец найдёт в России своего издателя.

«…Для массового террора личность как таковая никакого значения не имеет: его главная цель – устрашение, и оно достигается прежде всего количеством жертв, а не их именами. Но, не успев прийти к власти, большевики поняли, что имена, то есть личности тех, кто был неугоден по различным причинам и потому обречён на ликвидацию, тоже имеют значение. Иногда даже большее, чем безликая масса. Июль 1918 года можно смело назвать началом эпохи отстрела, затянувшейся на многие десятилетия. В этом месяце уничтожили царскую семью, в этом же чекист – провокатор Яков Блюмкин убил в Москве германского посла графа Мирбаха». <…>

Самой большой новинкой в практике политической борьбы с помощью потайных убийств явилась созданная Лениным в 1921 году строго засекреченная токсикологическая лаборатория, в Положении о которой было прямо заявлено, что её задачей является «борьба с врагами советской власти». Традиционная шкала моральных ценностей цивилизованного мира была совершенно чужда великому вождю мировой революции: столь варварский способ «борьбы» представлялся ему вполне приемлемым и даже достойным. Так что создание токсикологической лаборатории явилось логическим следствием и практической реализацией его стратегических замыслов. Лаборатория эта разрабатывала и производила не оружие, а яды, – значит, бороться с «врагами» предполагалось именно этим способом. Заведомо преступная организация получила таким образом видимость легитимности. Тяготевший к конспиративным эвфемизмам (впоследствии это стало традицией на протяжении всей советской истории), Ленин дал ей «нейтральное» название «Специальный кабинет» и подчинил её лично себе как председателю Совета Народных Комиссаров. Перед сотрудниками «кабинета» без всякого камуфляжа была поставлена задача создавать и совершенствовать яды, предназначенные для убийства «врагов». Существует версия, и она отнюдь не кажется плодом богатого воображения, что сам же Ленин и стал вскоре одной из первых жертв своего тщательно законспирированного создания – по известному принципу «не рой другому яму…» <…>

Созданный ещё Лениным и оставшийся в его личном подчинении «Специальный кабинет» по производству и хранению ядов вряд ли исчез после его смерти, хотя никаких признаков активности этого кабинета в течение нескольких лет не наблюдалось. Возможно, потому, что носил он скорее дилетантский, чем профессиональный характер, яды, там хранившиеся, были известны и ранее и использовались лишь время от времени. Лубянка предпочитала более традиционные и более простые средства уничтожения неугодных. В начале тридцатых годов ситуация изменилась. Отчасти это было связано с тем, что к руководству спецслужбами фактически пришёл Генрих Ягода, который ещё за десять лет до этого возлагал на отравляющие вещества большие надежды. Он всё ещё был лишь заместителем руководителя тайной полиции, но его прямой начальник, председатель ОГПУ Вячеслав Менжинский, был тяжело болен, в работе участия не принимал – все рычаги лубянской власти сосредоточились в руках Ягоды. Именно при нём неоднократно менявший своё название ленинский спецкабинет перекочевал под крыло спецслужб и оформился в самостоятельное подразделение, а возглавить его было поручено очень модному в то время доктору Игнатию Казакову. Этот медик прославился своими экспериментами по лечению с помощью им открытого и запатентованного метода таких болезней, которые считались неизлечимыми или в лучшем случае с трудом поддающимися лечению.

Его метод лечения так называемыми лизатами многие считали шарлатанством и знахарством, но за помощью к Казакову обратился не кто-нибудь, а Сталин, почувствовавший после лечения лизатами довольно существенное улучшение. Среди многих других недугов Сталина мучил хронический псориаз – чешуйчатый лишай, поразивший своими болезненными бляшками его поясницу, локти, колени. Традиционные методы лечения этой болезни с её неразгаданной этимологией успеха не приносили. В любом случае она была результатом дисфункции желёз внутренней секреции, а её-то и стремился преодолеть Казаков с помощью введения в организм препарата соответствующей железы – лизата. Тем же способом он лечил импотенцию, которой страдало едва ли не большинство высших партийных сановников. Есть все основания полагать, что именно Казаков был прототипом профессора Преображенского из повести Михаила Булгакова «Собачье сердце».

Авторитет и популярность Казакова были столь велики, что с санкции Сталина в Москве специально для него был создан научно-исследовательский институт обмена веществ и эндокринных расстройств, существовавший на правах закрытого кремлёвского медицинского учреждения, который обслуживал номенклатурную элиту. Его-то и пригласили возглавить специальную лабораторию ОГПУ. После смерти Менжинского и преобразования ОГПУ в НКВД наркомом стал Ягода, и спецлаборатория оказалась в его личном и непосредственном подчинении. А для придания её работе особой значимости и создания видимости той пользы, которую она приносит не спецслужбам, а мировой науке, исследовательские проекты по тематике лаборатории разрабатывались и осуществлялись специалистами института биохимии Академии наук, возглавлявшегося старым революционером-народовольцем, действительно крупнейшим учёным, академиком Алексеем Бахом. Архивные находки свидетельствуют, что прославленный учёный не только возглавлял институт, но ещё и был руководителем группы его сотрудников, которая втайне выполняла задания НКВД. Благодарный Кремль сделал своего престарелого служаку депутатом первого «свободно избранного» Верховного Совета и даже предоставил ему почётное право открыть его первое заседание. 1934 год отмечен и первыми наглядными проявлениями эффективности работы лаборатории. О гибели сына М. Горького – Максима Пешкова, как и гибели Пешкова-отца – писателя М. Горького два года спустя, подробно рассказано в моей книге The Murder of Maxim Gorky: An Early Victim of Stalin’s Purge of intellectuals (Enigma-books. New York. 2007). Одновременно с Макссимом Пешковым, с интервалом всего в один день, умер и номинальный председатель ОГПУ Рудольф Менжинский. Несомненно, ему помогли умереть, чтобы как можно скорее освободить место для Ягоды. И столь же несомненно, что это было сделано если не по указанию, то с благословения Сталина, который в то время делал ставку на Ягоду как на своего вернейшего слугу, чьими руками можно устранить всех, кто мешал вождю.

Правда о дьявольской кухне засекреченных токсикологов, возможно, долго ещё оставалась бы тайной для непосвящённых, но на третьем Большом московском процессе (март 1938) Сталин устами прокурора Вышинского решил громогласно объявить о её существовании. Материалы этого процесса всеми, и давно, с полным основанием признаны чудовищной фальсификацией, но одно исключение я бы всё-таки сделал. Осмеливаюсь полагать, что эпизоды отравлений или убийств, совершённых иным способом, которые вменялись в вину некоторым подсудимым, действительно имели место, но с одной, весьма существенной, оговоркой: все они были совершены не шпионами и изменниками родины, не против Сталина и его руководства, а точно наоборот – по прямому указанию самого Сталина, который устранял таким образом вовсе не своих соратников и друзей, каковыми они представали в прокурорской риторике Вышинского, а лиц, ставших по разным причинам ему неугодными. Просто свои преступления он сваливал на других, выворачивая истину наизнанку. Поэтому всё, что в материалах процесса относится к обвинению в убийствах, заслуживает внимательного изучения – с учётом, конечно, того поправочного коэффициента, о котором сказано выше.

Секретарь Ягоды и всего НКВД Павел Буланов дал на суде такие показания: «Ягода исключительно интересовался ядами <…> Такая заинтересованность появилась у него примерно с 1934 года <…> Он свёл чрезвычайно близкое знакомство с рядом химиков, давал им прямое задание о постройке, вернее, об организации химической лаборатории. Всё время при этом подчёркивалось, что она должна находиться в распоряжении Ягоды, так как в его арсенале нет достаточного количества ядов как средства, необходимого для <…> целей убийства. <…> Организация этой лаборатории была реальным фактом. Это я знаю потому, что мне лично он приказал подыскать соответствующее помещение и передать его определённым лицам. <…> Ягода предупредил меня, что это настолько важное дело, что указанным лицам нужно предоставлять неограниченные средства, не контролировать их расходование».

Поразительно, что Буланов – подчиняясь, разумеется, велению следователей, – не называет имена «определённых» и «указанных» лиц, как и местоположение «соответствующего» помещения, а прокурор Вышинский этими данными, которые должны были бы, казалось, подкрепить обвинение, даже не интересуется – делает вид, что не услышал. Смысл ясен: существование лаборатории надо связать только с Ягодой, создать впечатление, что с его уходом она ликвидирована. Огласить имена «ряда химиков», продолжающих трудиться над созданием ядов, было бы тоже совсем некстати.

<…> Начиная с 1937 года, секретная токсилогическая лаборатория, всё ещё формально числившаяся в составе института биохимии Академии наук, была – теперь уже тоже формально – переведена в НКВД и поставлена в подчинение начальнику «специального (слово „специальный“ стало неотъемлемой частью советской конспиративной терминологии) отдела оперативной техники» при лубянской комендатуре. Она получила наименование «Лаборатория Х». Во главе лаборатории поставили профессора Григория Майрановского, который, для отвода глаз и для придания своей работе благообразного облика, занимался ранее в институте биохимии исследованиями влияния смертоносных газов и ядов на злокачественные опухоли. Человек, который ничуть не менее, чем пресловутые нацистские палачи с медицинским дипломом – Менгеле или Ариберт Хайм, имеет право на кличку Доктор Смерть, – считался в мире советской науки одним из виднейших борцов с онкологическими заболеваниями и был весьма уважаем в медицинских кругах!

Лабораторию поместили рядом с основным блоком НКВД, в Варсонофьевском переулке (дом номер 11), по соседству с комендатурой и расстрельным подвалом (дом номер 6): эти два помещения были связаны друг с другом подземным ходом, как и весь блок зданий на Варсонофьевском – с основным корпусом Лубянки, а последняя – с расположенной по другую сторону площади Военной коллегией Верховного суда, ежедневно выносившей десятки смертных приговоров. В подвалах комендатуры казнили обречённых на смерть – здесь эти приговоры и приводили в исполнение – сотни, если не тысячи. Отсюда ночами трупы расстрелянных вывозили в крематорий. Так что тесное соседство лаборатории ядов и расстрельных подвалов имело свою несомненную логику.

Лишь в самое последнее время вскрылась ещё одна тайна: под Москвой, в дачном посёлке Кучино, из-за перенаселённости основной лубянской тюрьмы, существовала другая засекреченная внутренняя тюрьма органов госбезопасности, и ей для удобства был придан филиал лаборатории, чтобы объекты для экспериментов были тут же, под рукой. Не только о работе лаборатории, но даже о самом её существовании, был осведомлён лишь крайне узкий круг людей – считанные единицы. В 1939 году лаборатория Х была включена в состав 4-го специального (разумеется, «специального»!) отдела НКВД. У неё появился свой бюджет: на разработку ядов для осуществления индивидуального террора в Кремле не скупились. Позже она перейдёт в отдел «С» – начальная буква всё того же слова «специальный» – и будет неоднократно менять название. В шестидесятые-семидесятые годы, например, она будет называться Специальной лабораторией № 12 института специальных и новых технологий Комитета государственной безопасности. Как бы она ни называлась, суть её оставалась всё той же.

Наряду с токсикологической, в структуре Лубянки существовала и бактериологическая лаборатория, вырабатывавшая свои средства как для индивидуального, так и для массового террора. Её возглавлял профессор Сергей Муромцев, дипломированный врач и химик, кадровый полковник спецслужб. Он занимался модификацией бактерий, выращивал их штаммы, способные избирательно поражать отдельные органы, а также возбудителей болезней, стойких ко всем существовавшим на тот момент видам лекарств. В качестве подопытных в его лаборатории использовались не мыши и кролики, а только живые люди из числа арестантов. Есть свидетельства о том, что он разработал методику, позволявшую спровоцировать разрыв кровеносных сосудов мозга. Лишь в 1948 году его вознаградят, сделав действительным членом Сельскохозяйственной академии как одного из страстных борцов с генетикой, с вейсманизмом и морганизмом, но учтут при этом беспорочную службу в качестве профессионального отравителя. Его имя войдёт в контролируемые государством энциклопедии как выдающегося учёного, а в начале девяностых годов, когда он будет разоблачён как шарлатан и убийца, тихо из них исчезнет.

Криминалистике давно известно, что некая магическая сила тянет преступника на место совершения преступления. Точно по тому же психологическому закону сталинский прокурор Вышинский разглагольствовал на показательном процессе в Москве (март 1938 г.) о механике и методологии отравлений, демонстрируя свою нахватанную эрудицию и уделяя не имеющей прямого отношения к содержанию обвинения проблеме непомерно большое место. Это была, по существу, программа действий лаборатории ядов, загримированная под историческое эссе.

В целом ряде случаев, – вещал Вышинский с обвинительной трибуны urbi et orbi, – отравление совершается таким образом, чтобы можно было самый факт отравления объяснить <…> естественной смертью от болезни. <…> Отравление, по современным научным воззрениям, это есть один из видов, и притом самый опасный вид, так называемого в науке изменнического убийства (что за наука пользуется такой терминологией, Вышинский не уточнил. – А.В.), опасность которого заключается в том, что для его осуществления никаких специфических, губительных для человеческой жизни средств, не требуется, что могут быть использованы в этих преступных целях любые средства. Как об этом говорит и учит нас история, для такого отравления необходимо лишь тайное введение в организм какого бы то ни было вещества, способного привести к сокращению времени жизни или к смерти. А таким веществом является вовсе не всегда то, что специально называется ядом. Ведь целый ряд лекарственных средств по самой своей природе и характеру годятся для этого, и этим часто пользуются преступники.

Казалось, можно было и не продолжать эту дилетантскую и косноязычную лекцию по фармакологии, совершенно неуместную для обвинительной речи по конкретному делу, но Вышинский не может остановиться, упиваясь своим красноречием и своей эрудицией и невольно выдавая тем самым многообразие вариантов, изучением которых занята лаборатория, при том что о существовании и деятельности её иные из подсудимых знали лучше, чем он, но вынуждены были помалкивать. Известны из истории, например, из Тацита, такие случаи, как убийство Сеяна таким ядом, что, казалось, будто Сеян умер от обыкновенной болезни. В этом и заключается искусство преступления. Известно, что Филипп II весьма широко пользовался для отравления ядом, который нельзя было обнаружить даже при тщательном исследовании, ядом, который был им назван Requiescat in pace (пусть почиет в мире). Известно, что Иоанн Кастильский был отравлен при помощи отравленной обуви. Известно, наконец, что папа Климент II был убит при помощи дыма от отравленной свечи. Следовательно, известны способы убийства людей с использованием убийцами своего привилегированного положения и со знанием химии, медицины и фармакологии – способы самые разнообразные <…>.

По Лубянской логике весь этот набор примеров должен был показать, что подсудимые-отравители просто-напросто хорошо изучили исторические сочинения и воспользовались опытом предков. Однако ораторы, совсем по Фрейду, невольно выболтали программу работы секретной лаборатории ядов, где действительно отрабатывались способы самые разнообразные, в том числе и убийства через какие-нибудь вещи, но главное – такие яды, которые не оставляют следов. С абсолютной чёткостью это сформулировал на тайном следствии 21 июля 1939 года, когда Сталин, заметая следы, стал уничтожать самих палачей, бывший начальник 12-го отдела НКВД Семён Жуковский. Его показания из секретного двухтомного следственного дела, хранящегося в архиве Главной военной прокуратуры (№ 975 026), поразительны тем, что раскрывают не тайны прошлого, а тайны настоящего, – ведь лаборатория продолжала заниматься тем же самым и после того, как её преступные деяния стали предметом расследования. Понять этот кафкианский абсурдизм невозможно. И однако же реальность такова.

Вот что рассказывал Жуковский, разоблачая уже арестованного к тому времени наркома внутренних дел Ежова, который поставил перед нами задачу о выработке ядов <…>, поработать над вопросом ядов моментально действующих, которые можно бы применять на людях, но без видимых последствий отравления. <…> Те яды, которые вырабатывались в лаборатории, раньше имели какой-то привкус или оставляли следы их применения в организме человека. Мы <…> ставили задачу выработать в лаборатории такие яды, которые были бы без всякого привкуса, чтобы их можно было применять в вине, напитках, пище, не изменяя вкуса и цвета пищи и напитков. Предлагали отдельно изобрести яды моментального и запоздалого действия, при этом чтобы применение их не вызывало видимых разрушений в человеческом организме, то есть чтобы при вскрытии трупа убитого ядами человека нельзя было установить, что в его убийстве применялись яды. По всем этим вопросам проводились консультации у виднейших профессоров-химиков, не говоря им о целях выработки этих ядов. Кроме того, для работы в лаборатории привлекли специалистов-химиков из арестованных, например, Фишмана – бывшего начальника химического управления Красной Армии, Великанова – бывшего профессора химической Академии Красной Армии и других. Таким образом, обречённые на смерть были вынуждены готовить к смерти других обречённых. Для координации работ по выполнению столь ответственного задания и был приглашён узкий специалист именно в сфере отравлений – полковник госбезопасности, профессор Григорий Майрановский, который вскоре после завершения судебного процесса, где витийствовал Вышинский со своими историческими экскурсами, надолго возглавил токсикологическую лабораторию НКВД. Пожалуй Доктора Смерть с полным основанием можно переименовать в Доктора Кошмарной Смерти, она настигала людей в таких масштабах, которые и не снились его предшественникам. Работа лаборатории под началом Майрановского развернулась вовсю, когда на место арестованного, а затем и казнённого Ежова пришёл Лаврентий Берия.

В послевоенный период вовсю развернулась деятельность лаборатории ядов, ведущей своё официальное (то есть юридическое, а не фактическое) существование с 1938 года. Именно тогда за ней был закреплён статус действующего подразделения в составе наркомата внутренних дел. Токсикологическая (полковник Майрановский) и бактериологическая (полковник Муромцев) лаборатории вошли в состав 4-го главного управления Лубянского ведомства. Любимым коньком Майрановского стала научная разработка препаратов, которые смогли бы обеспечить проверку достоверности свидетельских показаний, то есть некий химический, а не физический, детектор лжи. Лубянский профессор долгие годы бился над разработкой такого реактива, инъекция которого заставила бы человека развязать язык и выбалтывать всё, что он знает, без каких-либо тормозов, не имея возможности что-либо скрыть или исказить. Это была, конечно, очень заманчивая идея – крючок, на который должны были клюнуть спецслужбы, но они почему-то ждали от лаборатории совсем иных свершений.

Документ, содержащийся в упомянутом выше архивном досье Эйтингона (Наум Этингон, генерал-майор госбезопасности, один из разработчиков операции по ликвидации Льва Троцкого), повествует об этом так: «Совершая тягчайшие преступления против человечности, в лаборатории испытывали смертоносные мучительные яды и сильнодействующие вещества на живых людях. Ввиду отсутствия документации невозможно установить, над кем персонально производились опыты по использованию ядов, однако выяснено, что бесчеловечные эксперименты имели место в отношении большого количества людей (по новейшим данным, не менее чем ста пятидесяти. – А.В.)». Для отвода глаз или, точнее, для иллюзии оправдания в своих же глазах, лабораторным профессорам сообщалось, что все «подопытные» приговорены к высшей мере наказания, а способ исполнения приговора может быть, дескать, любым, поскольку в законе он никак не определён. Это была чистейшая ложь: сталинские законы не предусматривали не конкретизированной смертной казни – по советской юридической терминологии, вошедшей в закон, она именовалась высшей мерой социальной защиты (впоследствии – высшей мерой наказания) – расстрелом. Только так, и никак иначе! Значит, профессоров просто вводили в заблуждение, хотя вряд ли они нуждались в какой-либо правовой аргументации. При этом имена приговорённых не разглашались – их анонимно доставлял в лабораторию комендант Лубянки Василий Блохин, тем более что комендатура и лаборатория ядов располагались в одном и том же здании.