Девушка Plus-size: (не) трофей для спецназа

Я застонал, глухо, стиснув зубы. Голова закружилась. Картинки насиловали сознание: её спина, выгнутая на столе, её губы, приоткрытые в беззвучном крике, её грудь, которую я видел через мокрый лифчик… Чёрт.

Я ускорил движение, рука работала чётко, безжалостно, как автомат. Вторая рука впилась в кафель так, что костяшки побелели. Я представлял её стоны, её пальцы, впивающиеся мне в спину, её ноги, обвивающие мою талию. Её полную, пышную грудь в моей ладони. Её покорность и одновременно тот чёртов вызов в глазах.

Дыхание стало прерывистым, живот сжался. Я был на грани. И в этот миг в голове, сквозь туман похоти, вспыхнуло её лицо у озера, когда она благодарила за правила. Лицо не жертвы, а человека. Хрупкого, но живого.

Это было как удар хлыста. Я замер, рука сжалась в последнем, конвульсивном движении, и волна накатила, вырывая из горла приглушённый, хриплый крик. Тёплая влага брызнула на кафель и смешалась со струями душа. Оргазм был острым, почти болезненным, и оставлял после себя не удовлетворение, а горькую, едкую пустоту. Слабость. Поражение.

Я простоял так ещё минуту, пока вода не смыла всё. Пока пульс не успокоился. Пока я не почувствовал ледяную тяжесть в конечностях. Выключил воду. Вытерся грубым полотенцем, с силой растирая кожу, будто пытаясь стереть и память о прикосновении, и следы своей слабости. Обернул полотенце вокруг бёдер и вышел.

В коридоре было тихо и темно. Лёгкий луч света падал из-под её двери. Она была приоткрыта. Небрежно, на сантиметр. Возможно, она не закрыла её плотно. Возможно… оставила щель намеренно.

Я замер. Разум кричал идти спать, закрыть эту дверь ногой, забыть. Но ноги сами понесли меня вперёд. Я остановился у щели, став незримым наблюдателем в её ночи.

Она лежала на спине. Одеяло сползло до талии. На ней была только та самая футболка, задралась высоко, открывая длинные, бледные ноги и тёмную полоску трусов. Одна её рука была закинута за голову, сжимая подушку. Другая… другая медленно скользила по её телу.

Ладонь поглаживала живот, скользила выше, под одеждой. Пальцы нашли грудь, сжали её через тонкую ткань, затем залезли под неё. Я видел, как её сосок напрягся под пальцами, как она закинула голову глубже в подушку, её губы приоткрылись в беззвучном стоне. Её рука двигалась ниже, скользнула под резинку трусов, исчезла внизу.

Я задохнулся. Кровь, только что утихшая, снова ударила в виски и ринулась вниз. Полотенце на бёдрах напряглось, предательски выдавая меня, даже если она меня не видела. Чёрт. В этот момент я хотел быть этой рукой. Я хотел быть теми пальцами, что сейчас искали её скрытую нежность. Я хотел видеть её лицо, когда это происходит. Я хотел контролировать её удовольствие, давать его или отнимать.

Она задвигалась быстрее, её бёдра приподнялись в едва уловимом ритме. Тихие, прерывистые вздохи доносились до меня. Она была близка. Щёки покраснели, губы были влажными. Вся она была воплощением тайного, запретного, невероятно сладкого греха. Мой член, будто и не было разрядки, снова стоял колом, жаждал её, требовал войти в эту тёплую, трепещущую плоть, почувствовать её изнутри в момент кульминации.

Я уже протягивал руку, чтобы оттолкнуть дверь, шагнуть внутрь и забрать то, что она так щедро предлагала вселенной в эту секунду. Взять то, что было по праву моим – я её разбудил, я зажёг в ней этот огонь…

И в этот миг с улицы, сквозь тишину ночи, донёсся резкий, неприятный звук. Сигнал машины. Короткий, визгливый. Потом ещё один, чей-то грубый смех. Мир, от которого она сбежала, напомнил о себе.

Карина вздрогнула, как от удара. Её глаза, закрытые от наслаждения, широко раскрылись. Рука замерла. Взгляд метнулся к окну, потом – к двери. Прямо на меня. Она увидела тень? Угадала присутствие?

Наша взгляды встретились в полутьме через узкую щель. В её глазах был не испуг, а ошеломление, стыд, и… вопрос. Огромный, беззвучный вопрос.

Я отступил от двери так резко, будто меня отбросило взрывной волной. Сердце колотилось о рёбра. Я развернулся и почти бесшумно, на цыпочках, ушёл в свою спальню, закрыв дверь на ключ. Встал спиной к холодному дереву, пытаясь перевести дух.

На улице снова затрещали сигналы, перекликаясь, как стая ворон. Внешний мир стучался в наши ворота. А внутри дома мы только что подошли к самой опасной черте.

Завтра утром за завтраком нас будет ждать не просто неловкость. Между нами ляжет эта ночь. Её тихие стоны. Моё подглядывание. И твёрдое, неоспоримое знание: дистанция нарушена. Игра началась всерьёз. И следующим ходом должен был быть я. Или она. Но отступать было уже некуда.

Глава 11.2 Игра в слепую (POV Карина)

– В койку. Сейчас.

Его голос прозвучал как выстрел – глухой, хриплый, полный чего-то такого, что заставило дрожь пробежать по коже. Не от страха. От осознания. Это не был голос командира, отдающего приказ новобранцу. Это был голос мужчины, который вот-вот потеряет контроль.

Я медленно, чувствуя каждое движение мышц, соскользнула с кухонного стола. Дерево было прохладным под моими горячими ягодицами. Я не поспешила. Развернулась к нему спиной, зная, что он смотрит, и… улыбнулась. Тихо, только для себя. Уголки губ сами потянулись вверх.

Ему было больно. Или не больно. Ему было… нужно. Меня. Он, Артур, железный и непробиваемый, хотел меня так явно, так по-животному, что это чувствовалось в воздухе, густея, как пар. И это знание наполняло меня не паникой, а странной, тёплой и опасной силой. Я сделала это. Я разбудила в нём это. Моя победа была крошечной, но она была. Я была не просто обузой. Я была желанием.

Я вышла из кухни, не оглядываясь, но кожей спины чувствуя его горящий взгляд между лопаток. В комнате я закрыла дверь, но не до конца. Щель осталась – нечаянно, будто замок не сработал. Свет из коридора лёг на пол тонкой полоской.

Я стянула с себя большой, пахнущий им и потом свитер, бросила его на стул. Надела только простую хлопковую футболку – его же, чистую, пахнущую солнцем и жестким порошком. Ткань была мягкой и тонкой. Я легла на кровать, на спину, и потянулась.

Глаза закрылись, и картина нахлынула снова, ещё ярче, без прикрас. Не поцелуй. Взятие. Его рука в моих волосах, оттягивающая голову назад, лишающая воли. Его губы, грубые и жадные, заявляющие права. А потом… потом твёрдая, неоспоримая плотность, которую я почувствовала между своих бёдер, когда он толкнулся в меня. Это был не намёк. Это был факт. Мужской, первобытный, пугающий и манящий факт его желания.

Между моих собственных ног что-то отозвалось. Глухая, нарастающая пульсация. Тепло разлилось по низу живота. Я не сопротивлялась. Зачем? Я была одна. В безопасности своей комнаты. И это желание было моим. Моей ответной реакцией на его агрессию, на его власть. Это было мое тайное оружие.

Раньше, в своей прежней жизни, в розовой спальне с бархатными шторами, я тоже это делала. Не часто. Стыдливо, под одеялом, замирая от каждого шороха за дверью. Это был мой маленький, грешный способ убедиться, что моё тело – всё ещё моё, что оно может чувствовать что-то кроме смущения и давления. Это был побег в ощущения, когда все другие побеги были перекрыты.

Сейчас стыда не было. Было чистое, обострённое любопытство и жажда. Я хотела посмотреть, куда заведёт меня эта ниточка возбуждения, которую он так грубо дёрнул.

Я провела ладонью по животу под футболкой. Кожа была горячей. Пальцы скользнули выше, нашли грудь, уже твёрдую, чувствительную. Я сжала её, представив, что это его рука – большая, шершавая, покрытая шрамами. Что он сжимает так, что становится больно и хорошо одновременно. Я закинула голову на подушку, другой рукой потянувшись ниже.

Ткань трусов была тонким барьером. Я провела пальцем по той тёплой, скрытой щели, что уже была влажной. Вздох вырвался сам собой. Я приподняла бёдра, стягивая трусы, и сбросила их с кровати. Теперь ничто не мешало.

Воздух коснулся обнажённой кожи, и я вздрогнула. Пальцы вернулись на своё место, уже напрямую. Осторожное прикосновение к собственному клитору заставило всё тело выгнуться дугой. Да. Вот оно. То самое место, где копилось всё напряжение этих дней – страх, гнев, неопределённость, этот новый, острый интерес к нему. Всё смешалось и требовало выхода.

Я начала двигать пальцами, медленно, изучающе. В голове – он. Его взгляд на причале. Его палец на моей губе. Его тело, прижимающее меня к себе в озере. Его дыхание у моего уха: «Вот что ты со мной делаешь».

Я делала. Я делала с ним то же, что он со мной. Пусть и в своём воображении. Я ускорила движение. Дыхание сбилось, превратилось в короткие, прерывистые вздохи. Я сжала грудь сильнее, представляя его вес на себе, его торс, прижимающий меня к матрасу, его руки, держащие мои бёдра.

Я была близко. Очень близко. Всё тело сжалось в тугой, дрожащий комок ожидания. Волны удовольствия накатывали от самого центра, грозясь вот-вот захлестнуть с головой. Я зажмурилась, губы приоткрылись для беззвучного крика. Ещё секунда… Ещё…

БИИИП! БИИИП!

Резкий, визгливый, абсолютно чуждый звук ворвался в комнату сквозь приоткрытое окно. Сигнал машины. Потом грубый, пьяный смех. Реальность. Та самая, от которой я сбежала. Она была тут, за стенами, она напоминала о себе.

Я вздрогнула, как от удара током. Рука замерла. Пульсация внутри сменилась ледяным спазмом страха. Глаза распахнулись. Я смотрела в потолок, слушая, как на улице спорят пьяные голоса, как хлопают двери.

И тут я увидела её. Тень в щели двери. Высокую, широкоплечую, неподвижную. Он. Он стоял и смотрел. Сколько? Всё это время?

Стыд нахлынул мгновенно, горячей, удушающей волной. Я рванулась, натягивая на себя простыню, прикрывая обнажённое тело. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди. Наши взгляды встретились в полумраке через эту злосчастную щель. Я видела только очертания его лица, но чувствовала его взгляд насквозь. Он видел. Всё видел.

Сигналы на улице смолкли. Наступила гробовая тишина, в которой стоял только тяжёлый звук моего собственного дыхания. Тень в щели дрогнула и бесшумно исчезла. Я услышала тихие, но чёткие шаги, удаляющиеся по коридору, и потом – щелчок замка в его комнате.

Я осталась лежать, прижав ладони к лицу, всё ещё горящему от стыда и незавершённого возбуждения. Он видел. Он знал. И теперь между нами лежала не просто неловкость. Лежала эта ночь. Моя наглая улыбка ему в спину. Моё тайное, прерванное удовольствие. И его немой, всевидящий наблюдатель у двери.

Игра изменилась. Мы оба сняли по маске. Завтра нужно будет смотреть друг другу в глаза. И я не знала, чего бояться больше: его гнева или того молчаливого понимания, которое теперь висело в воздухе между нашими комнатами, густое, как предгрозовая туча.

Глава 12. Тактическое отступление (POV Артур)

Утро было не таким, как всегда. Тишина в доме была не мирной, а тяжёлой, налитой, невысказанной. Я проснулся до рассвета, и первой мыслью были не планы на день, а та тень в щели двери и её стоны, оборванные сигналами с улицы. Я натянул штаны и вышел на кухню, заварил крепкий кофе, вдвое крепче обычного.

Чёрный прибор лежал на столе, на том самом месте, где вчера сидела она. Холодный, бездушный прямоугольник. Я должен был это сделать. Неделя прошла. Играть в прятки с внешним миром дальше было не только опасно, но и глупо. Я поднял телефон, ощущая его вес как гирю. Набрал номер. Не личный Виктора. Его рабочий, который всегда на связи.

Ответили почти сразу.

– Виктор.

– Это Артур.

На том конце провода повисло короткое, но красноречивое молчание. Удивление, быстро сменившееся холодным расчётом.

– Артур. Неожиданно. К делу.

– Карина у меня.

Пауза на этот раз была длиннее. Я слышал, как он отодвигает кресло, вероятно, отгораживаясь от посторонних.

– Объясни.

– Она приехала ко мне в ночь своей свадьбы. В платье. В шоке. Я дал ей прийти в себя.

Я не стал рассказывать про слёзы, про панику, про то, как она чистила морковь дрожащими руками. Это были не те факты, которые его интересовали.

– Живёшь на отшибе. Не сразу найдёшь. Браво, – его голос был ровным, без тени благодарности или осуждения. Просто констатация. – Я выезжаю. Через три часа буду у тебя.

– Виктор, подожди. Она… Ей нужно время. – Это было слабо. Слабее, чем я хотел.

– Ей нужно вернуться к жизни, которую она так безответственно разрушила. У неё учёба. Обязательства. Она уже достаточно пропустила. Твоя сентиментальность, Артур, неуместна. Через три часа.

Он не спросил, как она. Не спросил, что с ней, здорова ли, в порядке ли рассудок. Только «учёба» и «обязательства». Товар нужно вернуть на полку. Сделка, пусть и сорвавшаяся, оставляла свои обязательства. Передо мной внезапно встал не отец, а тот самый человек, который ломал её лестью и давлением. И я понял, что моя «структура», мои правила – лишь временная ширма перед монолитом его мира.

– Я понял, – сказал я, и слова были горькими на языке. Я сдался. Не из-за его угроз. Из-за его ледяной, неоспоримой логики. Она была его дочерью. Ей – двадцать. Я был посторонним. Бывшим военным, отшельником, другом, который вышел за рамки. Я не мог позволить себе ничего лишнего. Не сейчас. Я помог ей собрать осколки. Теперь она должна была склеить их сама. Или нет. Это был её выбор. Больше не мой.

– Три часа, – повторил он и положил трубку.

Я опустил телефон на стол. Звук был громким в тишине кухни. Я отпил кофе. Он был горьким и бесполезным.

Потом вошла она.

Она была в тех же рабочих штанах, волосы всё ещё были распущены, чёрным водопадом по плечам. Она не смотрела на меня. Её взгляд скользил по полу, по стенам, по всему, кроме моего лица. Стыд висел на ней плащом. Она слышала сигналы. Она видела тень в двери. Она знала, что я знаю.

Я встал и подошёл к ней. Она замерла, будто ожидая удара. Я поднял руку, и она инстинктивно отшатнулась. Но я лишь медленно, почти невесомо, провёл ладонью по её щеке, убирая прядь волос за ухо. Кожа под пальцами была шёлковой и горячей.

– Тебе нечего стыдиться, – сказал я тихо. – То, что происходит между тобой и твоим телом – только твоё дело. Ничье больше.

Она подняла на меня глаза, и в них была буря: стыд, растерянность, гнев, благодарность. Она кивнула, не в силах говорить, и выскользнула из-под моей руки, направляясь к выходу. Я не стал её останавливать. Пусть побегает. Пусть выплеснет всё это в движение.

Она пробежала свои пять кругов, вернулась румяная, с мокрым от пота затылком, и молча принялась за приготовление обеда. Я наблюдал, как она режет овощи с новой, почти яростной решимостью. Как будто в последний раз.

Ровно через три часа к воротам подъехал чёрный внедорожник. Виктор. Точно, как в аптеке.

Я вышел встречать его, оставив Карину на кухне. Виктор вышел из машины, бегло окинул взглядом дом, периметр, меня. Его лицо было маской деловой учтивости.

– Артур. Показывай.

– Она внутри. Давай сначала поговорим.

– Говорить я буду с ней в машине. По дороге. Где она?

В этот момент дверь распахнулась, и на крыльцо вышла Карина. Увидев отца, она побледнела так, что губы стали синими. Весь её только что обретённый румянец испарился.

– Папа…

– Собирай вещи. Быстро. У меня мало времени, – бросил он, даже не подойдя ближе.

– Я… я не хочу возвращаться, – её голос был тихим, но чётким. Виктор усмехнулся, сухо, беззвучно.

– Ты уже не ребёнок, Карина, чтобы хотеть или не хотеть. Ты нанесла серьёзный ущерб репутации семьи и сорвала важную сделку. Твои «хочу» теперь в последнюю очередь. В машину.

Она посмотрела на меня. В её взгляде была мольба, надежда, последняя апелляция к тому, кто дал ей правила и структуру. Кто держал её над водой. И в этот момент я видел, как эта надежда в ней гаснет, сменяясь леденящим пониманием.

– Ты… Ты меня предал! – крик вырвался у неё, хриплый, полный такой боли и гнева, что у меня сжалось сердце. – Ты позвал его! Ты сказал!

Она развернулась и бросилась обратно в дом. Виктор двинулся за ней, но я шагнул, преградив ему путь.

– Я сам.

Я вошёл внутрь. Она стояла посреди гостиной, трясясь как в лихорадке, сжимая кулаки.

– Зачем? – прошептала она. – Ты же… ты же сказал, что я в безопасности.

– Ты в безопасности от него? Нет. Никто не в безопасности от родителей, – сказал я жёстко, заглушая свою собственную слабость. – Я дал тебе передышку. Имей смелость воспользоваться ею. И прими решение. Остаться здесь – это не решение, Карина. Это побег. А ты уже не беглянка. Ты – взрослая женщина, которая устроила скандал. Разберись с последствиями. Или они разберутся с тобой.

– А ты? – её глаза сверкали слезами. – А что ты?

Здесь нужно было отрезать. Жёстко и бесповоротно. Иначе она не уедет. Иначе она сломается здесь, на моих глазах, и это будет хуже.

– Я – друг твоего отца, который на неделю приютил его сбежавшую дочь. Всё. Ты думала, это что? Роман в горах? – я позволил своему голосу стать ледяным, презрительным. – Ты для меня неинтересна как женщина, Карина. Ты – проблема. А проблемы я решаю. Сейчас я решаю, тебя – отправляю обратно в твой мир. Справишься – молодец. Нет… – я пожал плечами. – Твои проблемы.

Я видел, как каждое слово входит в неё как нож. Видел, как её лицо искажается от боли, как последние искры гаснут. Я добил её. Своими руками. Чтобы спасти? Или чтобы оттолкнуть, потому что она слишком близко подошла к моим собственным демонам?

Она смотрела на меня ещё несколько секунд, потом медленно, будто автомат, повернулась и пошла в свою комнату. Через пять минут она вышла с маленьким свёртком в руках – её грязное свадебное платье. Ничего больше у неё здесь не было.

Она прошла мимо меня, не глядя, вышла на улицу и, не оглядываясь на отца, села на заднее сиденье его машины. Дверь захлопнулась с глухим звуком.

Виктор кивнул мне.

– Спасибо за бдительность. Не беспокойся, мы всё уладим.

Он сел за руль, и через минуту внедорожник исчез за поворотом, подняв облако пыли.

Я стоял на крыльце, пока звук мотора не растворился в тишине леса. В доме пахло кофе и недоваренным супом, который она так старательно готовила. Было тихо. Непривычно, оглушительно тихо.

Я вернулся на кухню, допил остывший кофе. Моя рука сама потянулась к столу, к тому месту, где она сидела. Но я сжал её в кулак и опустил.

Тактическое отступление – не поражение. Это перегруппировка сил. Я отправил её в бой, который она должна была выдержать сама. Выдержит ли – не знал. Но одно знал точно: та Карина, что приехала сюда неделю назад, уже не существовала. А та, что уехала только что… она теперь знала цену и правилам, и предательству. И моему последнему, самому жестокому уроку: ни на кого не надеяться. Особенно на тех, кто даёт тебе приют.

Я вышел, чтобы запереть ворота. Механическое действие. А внутри была только пустота и горечь от осознания, что самый сложный бой – это тот, где ты сражаешься не с врагом, а с собственной честью. И сегодня я его проиграл.

Глава 13. Осада (POV Карина)

Когда на пороге появился отец, мир, который я начала выстраивать из обломков, рухнул со звуком тише, чем хлопок двери машины. Он рухнул раньше, секундой раньше, когда Артур посмотрел на меня ледяными, пустыми глазами и сказал те слова.

«Ты для меня неинтересна как женщина, Карина. Ты – проблема. А проблемы я решаю».

Воздушные замки, которые я, оказывается, уже успела потихоньку достраивать в своём воображении, рассыпались в пыль. И падать с этой высоты оказалось в тысячу раз больнее, чем прыгать в мусорный мешок из окна туалета. Потому что тогда я бежала к чему-то. Пусть к опасному, пусть к неведомому. А сейчас меня просто… выставили. Вернули, как бракованный товар.

Я села в машину, на холодное кожаное заднее сиденье. Пахло дорогим очистителем воздуха и властью. Отец завёл двигатель, и мы тронулись. Едва скрылся из виду дом Артура, как он начал. Его голос был ровным, деловым, без повышения тона, и от этого каждое слово било точно в солнечное сплетение.

– Поздравляю, Карина. Ты добилась того, чего хотела? – он посмотрел на меня в зеркало заднего вида. – Ты унизила нашу семью, моих деловых партнёров, и самое главное – себя. Ты думаешь, история о беглянке-невесте добавит тебе ценности на брачном рынке? Теперь о тебе будут знать как об истеричке, неспособной держать слово. Спасибо.

Я молчала, уставившись в своё отражение в тёмном стекле. Я была бледной, с синяками под глазами, в грубой, чужой одежде.

– Артём, кстати, проявил неожиданную сдержанность. Он готов дать тебе второй шанс. После соответствующей… коррекции поведения. Его отец, разумеется, требует компенсации за сорванную сделку. И я её предоставлю. За счёт твоего доверия. Твоей свободы. Твоего будущего. Потому что доверять тебе больше нельзя.

Он сделал паузу, будто давая словам впитаться.

– Ты неделю скрывалась у этого… солдафона. Артура. – В его голосе прозвучало откровенное презрение. – Что, надеялась, он тебя защитит? Сделает из тебя свою дикарку? Он тебе что – пообещал что-то? – Он фыркнул. – Артур всегда был хорошим инструментом для грубой силы. Но он не строит иллюзий. Особенно насчёт таких, как ты. Рад, что он быстро понял, что ты не стоишь его времени, и позвонил.

Это было самое больное. То, что отец озвучил это так просто, как очевидный факт. Что Артур «понял». Что я «не стоит времени». Артур не предал меня ради высших соображений. Он просто избавился от назойливой проблемы. Как от комара.

– Твоя мать в истерике. Придётся ещё долго всё расхлёбывать. Надеюсь, ты осознаёшь масштаб нанесённого ущерба. И то, что вся твоя дальнейшая жизнь будет посвящена его исправлению.

Он больше не говорил со мной до самого дома. Я была фоном. Шумом. Проблемой, которую теперь предстояло решать.

Дом встретил меня ледяным молчанием. Мать стояла в прихожей, застывшая, как статуя изо льда и разочарования. Её взгляд прошёлся по мне с ног до головы – по грязным штанам, по спутанным волосам, по лицу, на котором не осталось ничего, кроме пустоты. В её глазах не было ни радости, ни облегчения. Было омерзение. И стыд. Стыд за меня.

– Заходи, не задерживайся, – процедила она сквозь стиснутые зубы, когда я пыталась проскользнуть мимо на лестницу. – Вид у тебя, как у бомжихи. Всю грязь Артура в дом принесла. И запах.

Я не обернулась. Её слова, острые и ядовитые, впивались мне в спину, но я уже почти ничего не чувствовала. Я поднялась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Розовые обои, кружевной балдахин кровати, куклы на полке – всё это казалось теперь бутафорией, дешёвой декорацией к чужой пьесе. Я была не в своей комнате. Я была в музее Карины, которой больше не существовало. Той послушной, тихой девочки.

Я просидела так до ужина. Меня позвали вниз. За столом царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь звоном приборов. Отец читал газету. Мать, отодвигая тарелку, заговорила, глядя не на меня, а куда-то в пространство перед собой.

– Завтра Артём заедет за тобой в восемь утра. Отвезёт тебя в институт. Ты будешь ездить с ним. Каждый день. Он будет следить за тем, чтобы ты никуда не сворачивала. В свободное время вы будете вдвоём. Исправлять впечатление. Учиться общаться заново. Без дурацких выходок.

Она посмотрела на меня, ожидая реакции. Протеста, слёз, чего угодно. Я просто смотрела в свою тарелку с супом, который не могла заставить себя есть. Моё молчание, моя полная отрешённость, видимо, злили её больше криков.

– Ты меня слышишь, Карина? Или неделя в свинарнике отшибла последние остатки воспитания?

Я медленно подняла на неё глаза и так же медленно опустила их обратно. Не ответив.

Она резко встала, её стул грохнул.

– Как хочешь. Завтра будешь милой и благодарной. Или мы найдём другие методы вернуть тебя к реальности.

Ужин закончился. Я поднялась к себе. Тишина в доме снова сгустилась, но теперь она была другой. Не защитной, а тюремной.

Я взяла в руки старый, забытый в ящике стола телефон. Села на пол, спиной к двери. Набрала номер Лены. Она ответила на первом гудке, её голос полный тревоги:

– Кара? Боже, что случилось? Ты где? Твоя мама весь город на уши подняла, а потом вдруг замолчала!

– Лен… я дома, – мой голос звучал чужим и плоским.

– Что?! Как?! Ты… ты сбежала от него? От Артёма?

– Нет. Я сбежала к другому. К Артуру. Другу отца.

На том конце провода повисло ошалелое молчание.

– К… какому Артуру? Тому, про которого твой папа говорил, что он руки ломает тем, кто ему не нравится?

– Да. Он… дал мне пожить. А потом позвонил отцу и сдал меня.

– Охренеть, – просто сказала Лена. – И… и что теперь?

– Теперь завтра за мной приедет Артём. Отвезёт в институт. И будет следить за мной. Каждый день. Чтобы я «исправляла впечатление».

– Карина, ты не можешь… это же…

– Я знаю, что это, – перебила я её. Голос всё так же не имел интонаций. – Я просто хотела, чтобы кто-то знал. Где я. Что со мной. На случай если… – я не закончила.