Девушка Plus-size: (не) трофей для спецназа

– Эй! Откройте! Пожалуйста!

Мои крики разрывали ночную тишину, казалось, их слышно на весь спящий посёлок.

Вдруг на крыльце дома вспыхнул свет. Потом яркий луч мощного фонаря ударил мне прямо в лицо, ослепив. Я зажмурилась, отшатнувшись.

Свет переместился, и я увидела его.

Он вышел из-за ворот не через них, а словно из самой тени. Высокий. Очень высокий и широкоплечий. Не просто накачанный, как Артём в спортзале, а мощный, как скала, с той силой, что даётся не тренажёрами, а физическим трудом и, видимо, прошлой профессией. На нём были простые чёрные тренировочные штаны и тёмная футболка, обтягивающая торс. В его руках, непринуждённо, но наготове, лежало ружьё. Не охотничье ружье с резными прикладами, а короткий, грозный карабин.

Но больше всего поразили не его тело и не оружие. А лицо. И глаза.

Его волосы были иссиня-чёрными, коротко стриженными. Черты лица – резкие, угловатые, будто вырубленные топором: высокие скулы, твёрдый подбородок с ямочкой, прямой нос. На этом лице не было ни удивления, ни страха, ни любопытства. Было холодное, безразличное оценивание угрозы. А глаза… Они были такого же тёмного, почти чёрного цвета, как его волосы. Они смотрели на меня без эмоций, просвечивая насквозь, видя не свадебное платье, а суть: панику, отчаяние, грязь.

Он остановился в трёх метрах от меня, луч фонаря теперь освещал нас обоих. Его взгляд медленно, от босых грязных ног до растрёпанных волос, прошёлся по моей фигуре. Задержался на разорванном подоле, на ссадине на плече, на моём перекошенном от страха и надежды лице.

Молчание длилось вечность. Я была не в силах вымолвить слово под этим тяжёлым, всевидящим взглядом.

Наконец, его губы, тонкие и жёсткие, чуть тронулись. Голос, который раздался, был низким, хрипловатым, как скрип гравия по льду. В нём не было ни капли гостеприимства. Только вопрос.

– Карина?

Он произнёс это не как обращение. Как кодовое слово. Как диагноз. И в этом одном слове, в его ледяной интонации, я поняла, что попала из одной клетки прямиком в логово хищника. И что спасение, возможно, будет страшнее, чем то, от чего я бежала.

Глава 6. Неожиданное пополнение

Сказать, что я был удивлен – ничего не сказать. Это был провал в контроле над ситуацией, а я ненавидел провалы.

Передо мной стояла она. Карина. Дочь Виктора. В памяти всплывали обрывочные картинки: девочка лет пяти, робко жмущаяся к матери на каком-то приеме; подросток пятнадцати лет, уже с проступающими формами, но с опущенным взглядом на юбилее отца. Тихая, воспитанная тень.

Теперь эта «тень» стояла на моем пороге в разорванном свадебном платье цвета грязного снега. Босая. С перемазанным по щекам макияжем, смотревшим как боевой раскрас. И глаза… в них была паника загнанного зверя и какая-то отчаянная, безумная надежда. Она смотрела на меня, как на последний берег перед штормом.

Я слышал о свадьбе. Виктор пару месяцев назад звонил, деловито, без энтузиазма: «Выдаю Карину замуж, хорошая партия». Поздравил, отрезал. Жених – сын его нового партнера. Брак-альянс, чистый бизнес. Думал, девочка смирится, как многие смиряются. Оказалось, нет. В ней оказалось больше дурацкой отваги, чем я предполагал.

– Артур… – её голос сорвался, она обхватила себя руками, пытаясь скрыть дрожь. Не от холода. От шока.

Не сказав ни слова, я шагнул назад, пропуская её внутрь. Она проскользнула мимо, пахнула ночной дорогой, страхом и духами – дорогими, удушающими. Я закрыл ворота, щёлкнул тяжёлым засовом. Теперь мы были в периметре.

Вести её в гостиную было бессмысленно. Там слишком много пространства, в котором она могла потеряться. Кухня. Камера для допроса.

– Садись, – бросил я, указывая на грубый деревянный стул у стола.

Она послушно опустилась, словно её колени подкосились. Платье грузно осело вокруг неё. Я включил чайник, достал две кружки. Без слов насыпал заварки, налил кипятка. В её – три ложки сахара. Для снятия стресса, проверено. Поставил кружку перед ней. Пар бил ей в лицо.

– Пей. Молча.

Сам отхлебнул свой, горький. Облокотился о столешницу, скрестив руки на груди. Смотрел. Давал ей время прийти в себя и одновременно оценивал «объект».

Физическое состояние: шок, переохлаждение, вероятно, ушибы (грязь на плече, неестественная поза). Эмоциональное: на грани срыва. Одежда: непригодна. Проблема. Чистая, живая, проблемная единица на моей территории.

Она сделала глоток, поморщилась от сладости, но продолжила пить маленькими, жадными глотками. Дрожь понемногу стихала.

– Кто? – начал я, голос ровный, без интонации. – Кроме очевидного.

Она вздрогнула, подняла на меня глаза. Большие, тёмные, ещё полные слёз.

– Карина. Карина Викторовна.

– Знаю. Почему сюда?

– Я… я не знала, куда ехать. Вы… вы друг отца. Вы не боитесь его. Все его боятся. – Говорила обрывисто, логика шокированного сознания.

– Ошибаешься. Я его не боюсь. Я его уважаю. Это разное. – Отхлебнул чай. – Почему сбежала?

Она опустила взгляд в кружку, её пальцы сжали керамику так, что побелели костяшки.

– Я не могла. Он… он хотел… ещё до свадьбы. А я не хотела. Я не хотела всего этого. Я… вещь для них.

Информация совпадала с картиной. Виктор всегда был хорошим тактиком и плохим отцом.

– Что планируешь? – самый важный вопрос.

Она снова посмотрела на меня, и в её взгляде была полная, абсолютная потерянность.

– Не знаю. Просто… не быть там.

Детский ответ. Ребёнок, убежавший из дома. Но ей было двадцать, и её «дом» продавал её тело и будущее. Это добавляло сложности.

Я поставил кружку с глухим стуком.

– Вот что будет. Останешься здесь. На неделю. Пока не остынут страсти и не прояснится обстановка в городе.

В её глазах блеснула надежда. Слабый, наивный огонёк.

– Но, – продолжал я, и огонёк погас, – ты здесь не гостья. Ты – проблема, которую я взял на себя. А проблемы я решаю по своим правилам.

– Каким… правилам?

Её голос стал тише.

– Мои правила – закон. Первое: этот дом – не отель. Ты помогаешь по хозяйству. Второе: распорядок дня. Подъём в шесть. Третье: физическая нагрузка. Твоё тело разучилось быть сильным, будем исправлять. Прогулки, плавание. Четвёртое: никаких звонков, интернета, выхода за периметр без моего разрешения.

– Я не… я не служанка, – попыталась она протестовать, но звучало это жалко.

– Нет, – согласился я. – Служанки полезны. Ты пока – обуза. Или ты думала, я буду прятать принцессу на печи, пока за ней не прискакал дракон? – Я позволил себе ледяную усмешку. – Нарушишь правило – утром же отвожу на станцию и сажаю на поезд. Прямо к твоим любящим родителям и пылкому жениху. Думаю, они уже составили план «воспитания» беглянки.

Она побледнела ещё больше, представив эту картину. Хорошо. Страх – плохой мотиватор, но для начала сойдёт.

– Почему вы… почему я должна вам подчиняться? – в её голосе прозвучал последний, слабый вызов.

Я оттолкнулся от столешницы и сделал шаг к столу. Не для устрашения. Для сокращения дистанции, чтобы она почувствовала разницу не только в статусе, но и в силе. Не физической – психологической.

– Потому что здесь я обеспечиваю безопасность. Мой периметр. Мои правила. Ты хочешь безопасности? Слушайся. Хочешь «свободы» – вон дверь. Машина у тебя есть. – Я наклонился чуть ближе, упираясь руками в стол. – Но учти. Здесь тебя никто искать не станет. Никто из их мира даже не подумает, что ты могла приехать ко мне. Для них я – отшельник, грубый солдафон, с которым неудобно вести дела. Здесь ты невидима. Это единственное, что я могу тебе дать. Невидимость и структуру. Выбирай.

Она смотрела на мои руки, на широкие ладони, покрытые старыми шрамами и мозолями, потом подняла взгляд на моё лицо. Искала ложь, жестокость, жалость. Не нашла. Нашла только холодный расчёт и железную волю.

Её плечи опустились. Последний суверенитет был сдан.

– Хорошо, – прошептала она. – Ваши правила.

– Не «хорошо», – поправил я. – «Поняла». Или «есть».

Она медленно кивнула.

– Поняла.

– Отлично. – Я выпрямился. – Сейчас покажу, где можно помыться. Одежду дам. Всё это, – я кивнул на её платье, – в печь. Завтра с утра начнётся твоя новая жизнь. Пока что – жизнь новобранца.

Я повернулся, чтобы вести её в ванную, чувствуя её растерянный взгляд у себя в спине. В голове уже выстраивался план: изоляция, режим, простые задачи, наблюдение. Нужно было вытащить её из шока, дать опору, а потом уже решать, что с этой опорой делать.

Она была проблемой. Но впервые за долгое время проблема выглядела… интересной. И, чёрт побери, у неё были глаза, в которых горел не только страх. Тлел уголёк. Маленький, потухающий, но он был. И мне вдруг, против всей логики, захотелось раздуть его. Не в утешение. В костёр. Чтобы увидеть, что сгорит, а что станет сталью.

Но это было потом. Сначала – дисциплина.

Глава 7. Первый день (POV Артур)

Пять утра. Рассвет ещё только размывал черноту за окном сизым молоком. Я уже час как был на ногах: проверка периметра, короткая, но интенсивная разминка, кофе. Дисциплина – это скелет, на котором держится всё. Сегодня предстояло натянуть этот скелет на хрупкую, избалованную жизнью плоть.

В шесть ровно я остановился у двери её комнаты. Не стучал. Стук – это просьба внимания. У меня просьб не было.

– Подъем. Через пятнадцать минут на крыльце. Опаздываешь – добавится круг по территории.

Из-за двери донёсся сдавленный стон, шорох одеяла. Никаких «хорошо» или «сейчас». Молчание. Идеально. Молчание – это первый шаг к послушанию.

На кухне приготовил два комплекта рабочей одежды. Для себя – старые камуфляжные штаны и потёртую футболку. Для неё – те самые серые, бесформенные рабочие штаны и огромную тёмно-синюю толстовку, оставшуюся от племянника. Функционально. Уродливо. Именно то, что нужно.

Ровно через пятнадцать минут дверь скрипнула. Она вышла на крыльцо, ежась от утренней свежести. На ней всё ещё было то шелковое немытое платье, скомканное и нелепое. Лицо опухшее от слёз и сна, волосы – спутанный тёмный шар. Выглядела она, как побеждённый, но не сдавшийся птенец.

– Одевайся, – кивнул я на свёрток одежды на лавочке. – Здесь. Нечего стесняться.

Она покраснела, но спорить не стала. Развернула одежду, её лицо исказила гримаса. Видимо, ожидала хоть какого-то намёка на женственность.

– Это… что это?

– Твоя униформа на ближайшее время. Свитер племянника. Будешь выглядеть как мешок, зато функционально. Одевайся. У нас дела.

Она отвернулась к стене дома, неуклюже стягивая платье через голову. Я не смотрел, но краем глаза отмечал: движения скованные, будто боится собственного тела. Хорошо. Этот страх тоже нужно будет сломать.

Когда она повернулась, закутанная в бесформенную ткань, я едва сдержал усмешку. Да, мешок. Но в этом мешке внезапно проступили очертания. Широкие бёдра, которые ткань не могла скрыть, пышная грудь, которую толстовка лишь подчёркивала своей бесформенностью. Интересный парадокс. Отвёл взгляд.

– Пошли. Первое: ознакомление с периметром и утренняя активность.

Я тронулся быстрым, чётким шагом, не оглядываясь. Услышал, как она заковыляла следом, непривычная к грубой обуви на босу ногу. Решил, что носки дам позже, сначала – нужно понять ценность.

– Я… я не могу так быстро, – её голос сзади, прерывистый от одышки.

– Никто не заставляет бежать. Шагай. Но не отставай. Территория – пять гектаров. Периметр – полтора километра. Сегодня мы идём. Завтра – пойдём быстрее.

Мы шли. Я указывал на границы: вот забор, дальше – лес, чужой, не лезь; вот озеро, глубина с резким перепадом, без меня – не подходить; вот сарай с инструментом, вот огород. Она молчала, запоминая, тяжело дыша.

Через сорок минут мы вернулись к крыльцу. Она стояла, опершись о столб, лицо раскраснелось, на лбу испарина.

– Второе: работа. Сегодня – огород. Чистка моркови и картофеля для супа. Потом – помыть пол на кухне и в прихожей.

Тут она взорвалась. Как я и ожидал.

– Что? Я не для этого сюда приехала! Я не служанка! Я… – она искала слова, задыхаясь от возмущения. – Я просила убежища, а не… рабства!

Я повернулся к ней медленно. Не повышая голоса. Голос – инструмент, а не оружие.

– Ты просила? – переспросил я. – Ты ворвалась ко мне ночью, поставила под удар моё спокойствие и безопасность. Я дал тебе выбор: правила или дорога назад. Ты выбрала правила. Это – часть правил.

– Это унизительно!

– Нет. Унизительно – быть беспомощной куклой, которую перепродают из рук в руки. Унизительно – не уметь ничего, кроме как красиво сидеть за столом. – Я сделал шаг к ней, заставляя поднять голову. – Твоё тело, Карина, разучилось служить тебе. Оно служило только одной цели – быть украшением. Приятным, пышным, дорогим приложением к сделке. Сейчас оно будет служить выживанию. Будет уставать, потеть, болеть. И это, поверь, лучшее лекарство для твоей головы. Труд стирает ненужные мысли. Выбирай: труд – или дорога назад. Сейчас. Здесь.

Она смотрела на меня, её грудь вздымалась под толстой тканью свитера. В глазах кипела буря: обида, ярость, страх, стыд. Видел, как она сжимает кулаки. Хотела ударить? Прокричать? Хороший знак. Значит, огонь ещё жив.

Но в итоге её плечи снова опали. Она опустила взгляд, проиграв битву воли.

– Где… морковь? – выдавила она сквозь зубы.

– В сарае. Ведро, ножи, таз. Покажу.

На кухне я поставил перед ней таз с грязной морковью и тупой, но безопасный нож. Показал, как чистить. Она села на табурет, взяла первую морковку, движения неумелые, робкие.

Я занялся своими делами, но наблюдал краем глаза. Сначала она чистила медленно, с отвращением, будто брала в руки грязь. Потом, минут через двадцать, вошла в ритм. Движения стали увереннее, автоматичнее. Напряжение в спине немного спало. Её мысли явно ушли от протеста к простому действию. Работала.

Через час я принёс ведро с водой для мытья пола. Полное, тяжёлое.

– С этим справишься?

Она кивнула, не глядя, и потянулась за ручкой. Её пальцы скользнули по мокрой стали, ведро качнулось, вода плеснулась через край. Инстинктивно, быстрее её мысли, я шагнул вперёд. Моя рука накрыла её, полностью обхватив её пальцы и ручку ведра. Её рука была хрупкой, влажной, холодной. Моя – шершавой, горячей, абсолютно непоколебимой.

Контакт длился не больше двух секунд. Она дёрнулась, как от удара током, вырвав руку из-под моей ладони. Ведро даже не дрогнуло, я уже держал его сам.

Она отпрянула, подняла на меня испуганные, широко раскрытые глаза. В них было не только удивление. Было что-то ещё. Осознание разницы. Разницы в силе, в плотности, в самой фактуре. Её кожа запомнила прикосновение моей – грубой, несущей отпечаток оружия, инструментов, жизни, которую она не могла себе представить.

Я смотрел на неё, не отводя взгляда. Давая ей осознать этот контраст. Давая ей почувствовать, что её реакция – дрожь, румянец, испуг – не осталась незамеченной.

Но ничего не сказал. Просто поставил ведро на пол рядом с ней.

– Аккуратнее. Пролить воду – не страшно. Уронить ведро на ногу – болезненно.

Развернулся и ушёл наружу, оставив её одну с мокрым полом, трепещущим сердцем и тяжёлым ведром, которое теперь казалось вдесятеро легче того прикосновения.

Всё шло по плану. Первый бунт подавлен. Первый контакт установлен – не ласковый, но заряженный. Она почувствовала границы и власть. И, что самое важное, её тело начало работать. А у работающего тела и ум становится спокойнее.

К вечеру, когда она, смертельно уставшая, почти не ковыляя, отправилась в свою комнату к десяти, я остался на крыльце с чашкой чая. В окне её комнаты свет погас ровно в десять. Никаких протестов.

Уголёк в её глазах не погас. Он тлел, присыпанный пеплом усталости. Завтра предстояло его раздуть. Но уже не страхом. Чем-то другим.

Глава 8. География одиночества (POV Карина)

Тишина здесь была не просто отсутствием звука. Она была живой, густой субстанцией, которая давила на уши, заставляя их звенеть. После вечного гула города, маминых причитаний, отцовских деловых разговоров по телефону – эта тишина оглушала. И в её гробовом спокойствии я слышала только собственное неровное дыхание и бешеный стук сердца.

На второй день «реабилитации» Артур ушёл куда-то по своим делам, бросив короткое: «Не выходи за периметр. Делай что хочешь». И оставил меня одну в этом каменном мешке, затерянном среди леса и озера.

Я бродила по территории, как призрак в чужой жизни. Вчерашняя усталость ещё гудела в мышцах, но она была приятной, честной. Не то измождение, которое я чувствовала после светских раутов.

Я нашла баню. Старую, из тёмных брёвен, пахнущую дымом, берёзовым веником и сыростью. Дверь не была заперта. Внутри – предбанник с грубой лавкой и сама парная с огромной каменной печью. Здесь чувствовалась мужская, грубая сила. Я представила Артура здесь, и почему-то мои щёки залились румянцем.

Потом был лодочный сарай. Там пахло смолой, старым деревом и тиной. Две вёсельные лодки, перевёрнутые вверх килем, как спящие чудовища. Я провела пальцем по шершавому борту – на подушечке осталась заноза. Боль была острой, реальной. Я её вытащила, и капля крови ало-багровой точкой выступила на коже. Я смотрела на неё, почти заворожёно. Моя кровь. Моя боль. Никто не кричал из-за этого, не требовал немедленно намазать кремом за тысячу рублей. Она просто была.

Потом он вернулся. Без слов направился к озеру, я – как привязанная – потопала следом.

– Плавать умеешь? – спросил он, не оборачиваясь.

– Да, – выдохнула я. В дорогом бассейне фитнес-клуба – да. С шапочкой, очками и по дорожке.

– Отлично. Раздевайся.

Я замерла. Он уже стягивал с себя футболку. Его спина, широкая и рельефная, покрытая лёгким слоем темных волос и старыми белыми шрамами, на миг заслонила солнце. Я сглотнула.

– Я… в чём? – в моём гардеробе не было купальника. Только грубое бельё и эти уродливые штаны.

– В чём удобно. Вода здесь не для фотосессий. – Он уже расстегнул штаны. Я резко отвернулась, сердце колотилось где-то в горле. Слышала, как он шагнул в воду, тяжёлый всплеск.

Дрожащими руками я сняла свитер, потом – штаны. Осталась в лифчике и трусах, которые внезапно показались мне невероятно уязвимыми и… пошлыми. Розовое кружево на фоне этой дикой природы выглядело как насмешка.

Я не решалась повернуться, пока не услышала его голос, уже из воды:

– Топчешься, как цапля. Заходи.

Я зашла. Вода была холодной, обжигающе свежей. Я зашипела, сжимаясь в комок. Он стоял по грудь в воде в двадцати метрах от берега. Лицо было спокойным, но глаза оценивающими.

– Видишь буй? – он кивнул на красный поплавок метров за пятьдесят. – Плыви до него и обратно. Не геройствуй. Если сведёт судорогой – кричи. Вода здесь смывает не грязь, Карина. Она смывает ненужные мысли. Плыви.

Я оттолкнулась. Первые метры давались тяжело. Тело, привыкшее к пассивности, сопротивлялось. Дышалось трудно. Но потом… потом ритм нашёлся сам. Руки взмахивали, ноги толкали воду. Я плыла. Только я и однообразный звук собственного дыхания, плеск воды. Мысли, которые обычно вились роем – о родителях, об Артёме, о позоре, о будущем – отступили, забитые физическим усилием. В голове осталась белая пустота. И это было… блаженство.

Я доплыла до буя, коснулась его скользкой поверхности, развернулась. Обратно было тяжелее, ныла спина, свело ногу. Я хлебнула воды, закашлялась, но поплыла дальше, стиснув зубы.

Когда я выбралась на берег, мои ноги подкосились. Я села на колени на горячий песок, отчаянно хватая ртом воздух. Тело горело и звенело. Но внутри была странная, незнакомая эйфория. Я сделала это.

Я подняла голову и увидела, что он стоит уже на берегу, вытирается простынёй. Его взгляд скользнул по мне, и я внезапно осознала, как я выгляжу: мокрое бельё, прозрачное от воды, намертво прилипло к телу, откровенно обрисовывая каждую выпуклость и впадину. Кружевной лифчик почти не скрывал ничего, а тёмные соски проступали сквозь ткань. От стыда кровь бросилась в лицо, и я инстинктивно скрестила руки на груди.

Его взгляд задержался на моих сведённых руках, на коже, покрытой мурашками от холода и смущения. Не было в его глазах ни похоти, ни восхищения. Была… констатация. Как будто он оценил факт: да, тело женское, пышное, испуганное. И отвёл глаза, продолжив вытираться, будто ничего не заметил.

– Неплохо, – сказал он сухо. – Завтра добавим дистанцию. Одевайся, простудишься – будет проблемой.

Вечером за ужином, когда Артур сварил густой куриный суп с овощами с того самого огорода, напряжение витало в воздухе, густое, как пар над тарелкой. Он ел молча, а потом, отодвинув тарелку, спросил:

– Какую главную ошибку совершили твои родители, что ты решилась на побег?

Вопрос ударил, как плеть. Я вздрогнула.

– Они… они продали меня. Не считались со мной.

– Эмоции, – отрезал он. – Отбрось. Факты. Их тактическая ошибка.

Я задумалась, злясь на его холодность, но ум, прочищенный плаванием и трудом, начал работать.

– Они… не обеспечили лояльность «актива». Не убедили меня в выгоде сделки для меня лично. Только для семьи. Они полагались на страх и привычку подчиняться.

Артур медленно кивнул, в его глазах мелькнуло нечто вроде одобрения.

– Правильно. Они недооценили противника. Ты. Считали тебя безвольным придатком. Это – ошибка разведки. Следующий вопрос: что будет их следующим ходом?

Я чувствовала, как его чёрные, неотрывные глаза сканируют моё лицо, ловят каждую дрожь ресниц.

– Они… попытаются найти меня. Испугаются скандала.

– Как будут искать? Где будут искать в первую очередь?

Это была игра в шахматы, где я была и пешкой, и внезапно соучастником. Мы анализировали. Я говорила о друзьях, о возможных местах, о кредитных картах. Он задавал вопросы, заставляя мыслить логически, стратегически. И за всем этим наблюдал. Его взгляд был тяжёлым, физически ощутимым. Когда я, разгорячённая спором, откинула голову, чтобы сделать большой глоток воды, я поймала его взгляд на своей шее. На том месте, где бьётся пульс. Он смотрел не как мужчина на женщину. Смотрел, как хищник, оценивая уязвимость, или как врач – состояние пациента. Но от этого сознания, что он видит меня, что каждая моя реакция ему интересна, по телу пробежал странный, колючий жар.

Он отвел глаза, как только наши взгляды встретились. Но момент был зафиксирован. Запечатан.

Позже, лёжа в постели, я думала не о побеге, не о родителях. Я думала о его взгляде. О том, как моя кожа запомнила шершавую теплоту его ладони на вёдре. О том, как холодная вода озера обжигала, а его безразличный взгляд на мокром теле – сжигал по-другому.

Я была в плену. Но этот плен начинал казаться мне менее страшным, чем та позолоченная клетка, из которой я сбежала. А страж у этой тюрьмы был опасным, нечитаемым… и от этого безумно притягательным. Я засыпала с мыслью о завтрашней пробежке, и в этой мысли впервые не было отчаяния. Было вызов. И жгучее любопытство.

Глава 9.1. Испытание на прочность (POV Артур)

На четвёртый день я ожидал бунта. Это была естественная фаза. Первый шок проходит, усталость накапливается, а иллюзия, что всё это «ненадолго», рассеивается. Наступает момент истины: либо ломаться, либо принимать новые правила.

Ровно в шесть утра я вышел на крыльцо. Воздух был свежим, с первым дыханием осени. Я ждал. Минута. Две. Из её комнаты – ни звука. Ни шороха одежды, ни шагов к умывальнику. Тишина.

Уголек гас? Или, наоборот, разгорался в пламя неповиновения?

Я подошёл к её двери. Не стал стучать. Повернул ручку и вошёл.

Она лежала на кровати, накрывшись с головой одеялом, свернувшись калачиком. Комната пахла сном и её – сладковатым, чуть цветочным запахом шампуня, контрастирующим с грубой обстановкой.

– Подъём, – сказал я ровно.

Одеяло дернулось. Из-под его края показалась спутанная прядь тёмных волос и один глаз, сонный и наглый.

– Я не выйду сегодня, – её голос был глухим от ткани, но в нём слышалась вызов. – У меня всё болит. Я устала.

Интересно. Не просьба. Заявление.

Я не стал спорить. Спор дал бы ей право на диалог, на обсуждение. У неё этого права не было. Я пересёк комнату и одним резким движением распахнул настежь окно. Холодный утренний воздух, пахнущий озером и хвоей, ворвался внутрь, срывая с кровати духоту.

Она вскрикнула, села, закутавшись в одеяло как в панцирь.

– Что вы делаете?! Здесь холодно!

– Тебе будет ещё холоднее, когда побежишь, – ответил я, поворачиваясь к ней. Я стоял между ней и окном, заслоняя свет, и видел, как она съёживается. – Ты нарушила правило номер один: дисциплина. Дисциплина – это не когда легко. Дисциплина – это когда не хочется, но ты встаёшь. Ты не ребёнок, чтобы валяться в кровати. Или ты сдаёшься? Уже готова?