Девушка Plus-size: (не) трофей для спецназа

– Я не сдаюсь! – вырвалось у неё, она откинула одеяло, и теперь я увидел её полностью. На ней была та самая старая футболка моего племянника, слишком большая, сползшая с одного плеча, обнажив гладкую, бледную кожу и тонкую полоску розового бюстгальтера. Её волосы были растрёпаны, лицо – разгорячено сном и гневом. – Я просто устала от вашей тирании! Я не просила вас меня исправлять, делать из меня солдата! Я хотела просто переждать!

Она кричала, и в её крике была вся накопленная за дни боль, унижение, страх. Это был чистый, неконтролируемый выплеск. Я молча слушал, давая ей выговориться. Пусть изольёт весь яд. Пока она кричала, она была жива. Пока была жива – с ней можно было работать.

– …Вы такой же, как они! Только вместо шёлка – дерюга, а вместо изысканных ужинов – тюремная баланда! Вы просто получаете удовольствие от того, что командуете! – она закончила, тяжело дыша, грудь вздымалась под тонкой тканью, вырисовывая округлые, пышные формы. Футболка задралась, обнажив несколько сантиметров плоского живота и линию талии, скрывавшуюся под простыми трусами. Она не замечала этого, ослеплённая яростью.

Я сделал шаг вперёд. Не для устрашения. Для сокращения дистанции до минимума. Я остановился так близко, что она почувствовала моё тепло, запах – мыло, свежий воздух, мужчина. Она отпрянула к изголовью кровати, но убежать было некуда.

Я не повысил голос. Наоборот, говорил тихо, почти шёпотом, заставляя её прислушиваться, ловить каждое слово.

– Твои старые хозяева, – сказал я, глядя прямо в её наполненные слезами глаза, – ломали тебя. Лестью, давлением, покупками, чувством долга. Они сгибали, чтобы ты приняла удобную для них форму. Я… не сгибаю. Я даю тебе структуру. Каркас. Прямо сейчас ты – желе. Дрожащее, бесформенное, сладкое желе. Ты можешь остаться им. И тогда тебя съедят. Или можешь застыть в той форме, которую выберешь сама. Но для этого, Карина, нужно перестать ныть. Нужно принять тяжесть. Принять то, что сейчас больно. И идти.

Она смотрела на меня, слёзы катились по её щекам, смешиваясь с остатками вчерашней косметики. Гнев в её глазах сменился обидой, растерянностью, какой-то глубокой, щемящей болью. Она пыталась отвернуться, спрятать лицо, смахнуть слёзы тыльной стороной руки.

И тут я сделал нечто, не планированное, импульсивное. Я протянул руку. Не чтобы ударить. Чтобы прикоснуться. Большим пальцем я провёл по её мокрой от слёз щеке, стирая одну тяжёлую каплю. Кожа под пальцем была невероятно мягкой, горячей, живой. Жест вышел почти отеческим. Почти.

Но я не остановился. Мой палец продолжил движение, скользнул к уголку её рта, к той маленькой дрожащей впадинке, где собиралась ещё одна слеза. И задержался там. На долю секунды. Я чувствовал подушечкой пальца влажность её губ, их мягкую, податливую текстуру. Это не была ласка. Это была проверка. Проверка её прочности. Проверка того, как она отреагирует на вторжение в интимную зону, на прикосновение, балансирующее на грани между утешением и обладанием.

Она замерла. Абсолютно. Дыхание её перехватило. Её широко раскрытые глаза смотрели на меня, полные шока, страха, но и чего-то ещё… острого, живого, запретного. Её губы чуть приоткрылись под моим пальцем. Весь её мир в этот момент сузился до точки соприкосновения моего шершавого пальца и её дрожащего рта.

Я убрал руку. Резко. Как будто меня самого обожгло.

– Теперь умывайся и выходи, – сказал я, и мой голос прозвучал хриплее, чем я хотел. – Десять кругов по периметру вместо пяти. Наказание за саботаж. И за истерику. У тебя есть пятнадцать минут.

Я развернулся и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Остановился в коридоре, прислонившись лбом к прохладной каменной стене. В ушах стучала кровь. В пальцах ещё жило ощущение её кожи – шёлковой и плачущей.

Это было опасно. Это выходило за рамки «реабилитации». Это было личное. Слишком личное. Она была ребёнком моего друга. Почти ребёнком. Хрупкой, сломанной девушкой под моей защитой.

Но в тот момент, когда мой палец коснулся её губы, она не была ребёнком. Она была женщиной. Испуганной, мятежной, невероятно живой женщиной в моей постели, в моём доме. И этот простой факт ударил по мне с силой, которой я не ожидал.

Я услышал за дверью шорох, торопливые шаги к умывальнику. Не было больше стонов, протестов. Было тихое, быстрое послушание.

Бунт был подавлен. Но цена… цена могла оказаться выше, чем я рассчитывал. Я раздул уголёк. Теперь нужно было следить, чтобы пламя не спалило нас обоих.

Глава 9.2. Испытание на прочность (POV Карина)

Утром я решила: всё. Хватит. Мышцы горели огнём, спина ныла, а этот железный ритм – подъём, холодная вода, бег, работа – начинал душить сильнее, чем шелковые платья и светские ужины. Я не для этого сюда приехала. Я хотела убежища, а не казармы.

Когда за дверью раздались его шаги, я натянула одеяло на голову, зажмурилась. Пусть зовёт. Не встану.

Дверь открылась без стука. Я вздрогнула под одеялом.

– Подъём, – его голос, как всегда, без эмоций.

– Я не выйду сегодня, – выдавила я из-под ткани, стараясь звучать твёрдо. – У меня всё болит. Я устала.

Тишина. Потом – звук распахивающегося окна. Холодный, режущий воздух ворвался в комнату, заставив меня вскрикнуть и сесть. Я вжалась в подушки, закутавшись в одеяло.

– Что вы делаете?! Здесь холодно!

– Тебе будет ещё холоднее, когда побежишь, – он стоял между мной и окном, огромный, заслоняя свет. – Ты нарушила правило номер один: дисциплина. Дисциплина – это не когда легко. Дисциплина – это когда не хочется, но ты встаёшь. Ты не ребёнок, чтобы валяться в кровати. Или ты сдаёшься? Уже готова?

– Я не сдаюсь!» – крикнула я, и одеяло соскользнуло, обнажив моё плечо и сползшую футболку. Я не обращала внимания, меня переполняла ярость. – «Я просто устала от вашей тирании! Я не просила вас меня исправлять, делать из меня солдата! Я хотела просто переждать!

Я выкрикивала всё, что накопилось: про его бесчувственность, про грубую одежду, про бесконечные круги, про то, что он такой же контролирующий, как мои родители, только в другом обличье. Я кричала, пока не охрипла, а он стоял и слушал. Его молчание было хуже любых упрёков.

Потом он сделал шаг вперёд. Так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло, запах свежести и чего-то сугубо мужского, древесного. Я отпрянула к стене, сердце заколотилось где-то в горле.

– Твои старые хозяева, – заговорил он тихо, почти шёпотом, и от этого по спине побежали мурашки, – ломали тебя. Лестью, давлением, покупками, чувством долга. Они сгибали, чтобы ты приняла удобную для них форму. Я… не сгибаю. Я даю тебе структуру. Каркас. Прямо сейчас ты – желе. Дрожащее, бесформенное, сладкое желе. Ты можешь остаться им. И тогда тебя съедят. Или можешь застыть в той форме, которую выберешь сама. Но для этого, Карина, нужно перестать ныть. Нужно принять тяжесть. Принять то, что сейчас больно. И идти.

Его слова били прямо в цель, обнажая ту самую дрожащую, слабую суть, которую я в себе ненавидела. Слёзы хлынули сами, горячие и унизительные. Я попыталась отвернуться, смахнуть их.

И тогда он прикоснулся.

Его большой палец, шершавый и тёплый, провёл по моей мокрой щеке, стирая слезу. Жест был неожиданным, почти нежным. Но он не остановился. Его палец скользнул к уголку моих губ, к тому месту, где дрожала ещё одна капля. И замер там.

Мир остановился.

Всё моё существо сосредоточилось на этом крошечном участке кожи, где его палец касался моих губ. Шершавая, живая плоть на моей невероятно чувствительной, обнажённой границе. Это не было утешение. Это была проверка на прочность. Вторжение. Обладание. От его прикосновения по всему телу пробежала электрическая дрожь – смесь шока, страха и какого-то дикого, запретного возбуждения. Дыхание перехватило. Губы сами собой приоткрылись под его пальцем, будто ища… чего? Больше? Я замерла, не в силах пошевелиться, глядя в его тёмные, непроницаемые глаза.

Он убрал руку, резко, будто обжёгся. – Теперь умывайся и выходи. Десять кругов по периметру вместо пяти. Наказание за саботаж. И за истерику. У тебя есть пятнадцать минут.

Он вышел. Я сидела, прижав пальцы к тому месту, где секунду назад была его кожа. Оно горело.

Десять кругов. Я бежала их, а в ушах всё ещё звучал его шёпот, а на губах жило прикосновение. Усталость была уже не важна. Важно было стереть эту дрожь внутри, это предательское смятение. Я бежала до тех пор, пока в лёгких не стало жечь, а ноги не превратились в вату.

Он ждал за завтраком. Молча кивнул на тарелку с омлетом. Я ела, не глядя на него.

– Сегодня ты готовишь обед», – заявил он, допивая кофе.

Я только кивнула. Голоса не было. Протестовать? После утра? Бессмысленно.

Он ушёл куда-то на ферму, оставив меня одну на кухне с пустыми кастрюлями и холодильником, полным простых продуктов. Паника нахлынула с новой силой. Я не умела! Мама всегда говорила, что у нас есть повар, что мои руки созданы для искусства, а не для плиты. Телефона, чтобы найти рецепт, не было.

Пришлось импровизировать. Я нарезала овощи, которые мы вчера чистили, бросила их в кастрюлю с курицей, вспомнила, как пахли супы дома, добавила то, что показалось нужным. С головой погрузилась в процесс: шинковка, обжарка, помешивание. Это было похоже на медитацию. Мои руки работали, голова была занята расчётами: соль, перец, лавровый лист. Никаких мыслей об Артуре, о прошлом.

Когда он вернулся к обеду, суп уже булькал на плите, а на столе стоял простой салат из помидоров и огурцов с маслом. Не проронив ни слова, он налил себе, попробовал. Я замерла, ожидая уничижительной критики.

– Неплохо, – сказал он, доедая ложку. – Перец бы чуть меньше. Но съедобно. Молодец.

Эти два слова – «молодец» – прозвучали для меня громче любой похвалы в жизни. В них не было снисхождения. Было признание. Я справилась.

После обеда мы снова пошли к озеру. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду в золото. На этот раз я не ждала его команды. Сама, с вызовом глядя на него, стянула с себя свитер и штаны. Осталась в том же мокром, почти прозрачном от вчерашнего купания белье. Я видела, как его взгляд на миг задержался на моей груди, на кружевах лифчика, откровенно обрисовывающих форму, но не опустился ниже. Он лишь кивнул, снимая свою футболку.

Вода, как всегда, была ледяной и живой. Я оттолкнулась от берега и поплыла к буйку мощными, яростными гребками. Всё, что было во мне – обида, злость, смущение, эта странная дрожь – я выливала в движение. Доплыла до красного поплавка, коснулась его, развернулась…

И тут нога резко дернулась, зацепившись за что-то скользкое и живущее в глубине – за водоросль, за корягу, не знаю. Паника, та самая, животная, слепая, нахлынула мгновенно. Я захлебнулась, пытаясь вырваться, вода хлынула в рот и нос. Я начала тонуть, беспомощно барахтаясь.

– Арт…, – успела выдохнуть я, и тут сильные руки подхватили меня.

Он оказался рядом в миг, будто ждал этого, наблюдал. Одной рукой он обхватил меня за талию, прижимая к себе так плотно, что я ощутила каждую мышцу его торса, каждую выпуклость его пресса через мокрое бельё. Другой рукой он поддерживал мою голову. Я инстинктивно вцепилась в него, уткнувшись лицом в его мокрую, горячую грудь, в тёмные, курчавые волосы. Отдышаться не получалось, я всхлипывала, дрожа от страха и холода.

– Тихо, – его голос гремел прямо у моего уха, низкий и успокаивающий. – Всё. Я тебя держу. Дыши. Просто дыши.

Его большая, тёплая ладонь легла мне на затылок, нежно прижимая к себе. Он гладил мои мокрые волосы, медленно, ритмично, как укачивают ребёнка. «Всё хорошо. Ты в безопасности».

Я плакала. Не от боли. От того, что эта безопасность, эта сила, которая держала меня сейчас над бездной, была так невероятно… нужна. И так пугающе притягательна. Я чувствовала его сердцебиение – ровное, сильное – сквозь свою щеку. Чувствовала, как его тело, твёрдое и надёжное, полностью контролирует моё, хрупкое и испуганное.

Он не спешил отпускать. Мы просто держались так, пока мои рыдания не стихли, пока дрожь не сменилась странным, всепоглощающим теплом, исходящим от него. И в этот момент я поняла, что утонула. Но не в озере. В чём-то другом. Более глубоком и опасном.

Глава 10.1 Отлитая в новой форме

После того дня на озере что-то внутри перевернулось. Не сразу. Но подобно тому, как осенняя прохлада постепенно вытесняет остатки летнего зноя, новое ощущение себя медленно, но верно вытесняло прежнюю Карину.

Неделя подходила к концу. Утром я проснулась за минуту до того, как его шаги остановились у моей двери. Тело, привыкшее к пассивности и вечной, изматывающей критике, теперь отвечало мне иначе. Мышцы ног, которые раньше лишь уставали от бесконечного стояния на высоких каблуках, теперь приятно ныли после пробежки, напоминая о силе, а не о слабости. Я могла поднять полное ведро воды, и в этом была странная гордость – не эстетическая, а функциональная.

Сон стал глубоким, бездонным, без привычных кошмаров с Артёмом и свадьбой. Просыпалась я не от внутренней тревоги, а от первого луча солнца или от запаха кофе, который он варил на кухне. Панические мысли, эти вечные осы, жужжащие в голове, отступили, заглушенные физической усталостью и простыми, понятными задачами.

И в этих задачах я начала находить неожиданное удовольствие. В нарезке овощей для супа – ровные ломтики моркови, хруст свежего лука, сочная плоть помидора под ножом. В мытье полов – чистота, которую видишь сразу, а не скрытая за коврами грязь светских условностей. Моё тело, бывшее лишь «пышным украшением», оживало. Оно работало, оно уставало, оно чувствовало. И это было… честно.

Вечером я сидела на краю старого причала, свесив босые ноги над тёмной, зеркальной водой. Закат растянул по небу мазки багрянца и золота. Я не услышала его шагов – он двигался слишком тихо для такого крупного мужчины. Просто почувствовала его присутствие, как изменение давления в воздухе.

Он сел рядом, но не близко, оставив между нами метр пустого, скрипучего дерева. Достал пачку сигарет, прикурил. Дым, едкий и пряный, смешался с запахом воды и увядающей осенней листвы. Мы молчали. Но это молчание уже не было гнетущим. Оно было… общим.

– Спасибо, – сказала я вдруг, не глядя на него. Голос прозвучал тихо, но уверенно.

Он повернул голову, вопросительно подняв бровь, и тёмные глаза зацепились за мой профиль.

– За что? За то, что чуть не утопил?

– Нет. За правила. – Я повернулась к нему. – Моя голова… она стала тише. Действительно. Я не думала, что это возможно.

Он затянулся, выпустил струйку дыма в сторону от меня, изучающе всматриваясь в моё лицо, будто проверял на искренность.

– Это только начало, – произнёс он на выдохе, его голос был низким, немного хрипловатым от дыма. – Ты просто разгрузила перегретый процессор. Снесла хлам. Завтра нужно решать, что строить на расчищенном месте. И будешь строить ты. Не я.

Завтра. Слово повисло между нами, тяжёлое и многообещающее. Неделя отсрочки заканчивалась. Пора было определяться: кто я здесь и что дальше.

Он потушил окурок о дерево, встал. Его тень накрыла меня, высокая и плотная. Я почувствовала лёгкий озноб, не от холода.

Он сделал шаг, чтобы пройти мимо, но вдруг остановился. Его взгляд, точный и неумолимый, как прицел, упал на мои губы. Не с вожделением. С холодным, аналитическим интересом. Я невольно провела по ним языком, вспомнив его палец.

И он сделал это снова.

Медленно, почти церемониально, он протянул руку. Не ладонью. Тыльной стороной указательного пальца. И провёл им по моей нижней губе, от одного уголка к другому. Касание было призрачным, невесомым, как дуновение. Но от него по всему телу пробежал электрический разряд, сконцентрировавшись в той точке, где его шершавая кожа коснулась моей невероятно чувствительной, мягкой плоти. Это не было лаской. Это был акт владения. Осмотра. Как будто он проверял качество отлитой им новой формы. И констатировал: да, губы больше не покусанные, не дрожащие от нервов. Они спокойны. И принадлежат ему в этот миг.

– Завтракаешь в семь, – сказал он тем же ровным, командирским тоном, убирая руку. – Не опаздывай.

И он ушёл, его шаги быстро растворились в вечерних сумерках. А я осталась сидеть, прижав пальцы к губам, которые горели, будто от поцелуя, хотя он даже не коснулся их по-настоящему.

Внутри всё перевернулось. Страх – знакомый, липкий – снова подполз к горлу. Но теперь к нему примешивалось нечто острое, щекочущее нервы. Азарт.

Период новобранца закончился. Его недвусмысленное, тихое прикосновение было линией разграничения. Теперь начиналась игра. И правила в этой игре были куда сложнее и опаснее простого подъёма в шесть утра. Он сделал свой первый, невербальный ход. И я, к своему ужасу и волнению, сгорала от желания понять, какой будет мой.

Глава 10.2 Разведка боем (POV Артур)

Неделя. Срок для первой оценки. Она сидела на причале, спина прямая, уже не сгорбленная, как в первый день. Я наблюдал за ней со ступенек крыльца перед тем, как подойти. Не ребёнок. Не тень. Что-то начало кристаллизоваться. Из дрожащего желе понемногу выступал контур. Ещё хрупкий, но уже определённый.

Я подошёл, сел рядом, дав ей пространство. Закурил, давая тишине сделать свою работу – ту, которую не сделают слова. Она сама заговорила.

– Спасибо… За правила. Моя голова… она стала тише.

В её голосе не было лести или подобострастия. Была констатация. И в этом была её первая, настоящая победа. Не надо мной. Над своим собственным хаосом.

– Это только начало, – сказал я, выпуская дым. Правда. Мы лишь расчистили площадку. Самые сложные решения – что строить – были впереди, и они должны были быть её. – Ты просто разгрузила перегретый процессор. Снесла хлам. Завтра нужно решать, что строить на расчищенном месте. И будешь строить ты. Не я.

«Завтра» повисло между нами, как неразорвавшаяся граната. Её недельный «карантин» заканчивался. Пора было определять статус: беглянка на временном постое или кто-то ещё.

Я встал, отряхиваясь. И тут мой взгляд, сам по себе, прилип к её губам. Не к форме, не к цвету. К состоянию. Они были спокойны. Расслаблены. Не искусаны в кровь от нервов, не поджаты от страха. Мягкие, чуть влажные от языка, которым она только что провела. Знак внутреннего затишья. Моя работа. Мой результат.

И я, против всякой тактики, против собственных правил невмешательства, потянулся к ней. Не чтобы обладать. Чтобы… закрепить результат. Отметить территорию. Тыльной стороной пальца, чтобы не было и намёка на нежность, я провёл по нижней губе. Шёлк под шершавой сталью. Она замерла, не отстраняясь. В её глазах вспыхнула не паника, а та самая живая, острая искра – вызов, смешанный с любопытством. Хорошо. Очень хорошо.

– Завтракаешь в семь. Не опаздывай.

Я ушёл, оставив её с этим прикосновением, с этим невысказанным вопросом. Период нейтралитета закончился. Начиналась игра, где ставки стали выше.

Я сидел на кухне в полной темноте, кроме узкого лунного луча на столе. В голове строились планы, сценарии, расклады. Нужно было связаться с Виктором, осторожно, прощупать почву. Нужно было решить, как интегрировать её здесь дальше, если она останется. Нужно было…

Дверь скрипнула. Вошла она. Не в привычных грубых штанах, а в том самом длинном свитере племянника, который теперь, после стирок, сидел на ней мягче, обрисовывая линию бёдер. Босиком. Волосы были распущены, тёмным водопадом.

Она не сказала ни слова. Просто подошла и остановилась передо мной, в луне света. Смотрела снизу вверх, её глаза в полутьме казались бездонными. А губы… те самые губы, которые я только что метил, были полуоткрыты, будто ждали приказа или… чего-то другого.

Все планы, вся тактика, вся железная логика рассыпались в прах под этим немым, вопрошающим взглядом. Сдержанность, которую я выстраивал годами, лопнула, как паутина.

Я не помню, как двинулся. Одно мгновение – я сидел, следующее – моя рука уже в её волосах, сжимая их в кулаке, мягко, но необратимо оттягивая её голову назад. Она вскрикнула – коротко, не от боли, от неожиданности. И тогда мои губы набросились на её.

Это не был поцелуй. Это было взятие. Жадно, властно, без права на отступление. Я пил её, чувствуя, как её губы сначала замерли, а потом ответили – робко, неумело, но ответили. Весь мой организм взревел. Кровь ударила в виски, а ниже… ниже всё напряглось, моментально и болезненно, упруго упираясь в ткань штанов. Мой член, предательский и неудержимый, чётко дал понять и ей, и мне, на какую территорию мы вышли.

Она приняла это. Не оттолкнула. Её маленькие, прохладные ладони легли на мои предплечья, не пытаясь отодвинуть, а просто находя опору. Это молчаливое согласие, эта доверчивая хрупкость в её пальцах свели меня с ума окончательно.

Я не думал. Действовал на чистой животной ярости и желании. Второй рукой я подхватил её под мягкие, пышные ягодицы, поднял, как пушинку, и усадил на кухонный стол. Дерево глухо стукнуло. Раздвинул её ноги, встал между ними. И толкнулся в неё – нет, не в неё, в тёплую плотность между её бёдер, через слои ткани, – чтобы она прочувствовала каждую пульсацию, каждый сантиметр этого дикого, неконтролируемого возбуждения, которое она во мне разожгла.

Она ахнула, её глаза расширились, но руки не убрала. Дышала быстро, поверхностно, грудь вздымалась под толстой тканью. В её взгляде был испуг, да. Но и ошеломление. И – чёрт побери – тот самый азарт, который я заметил у озера.

Я пригнулся к её уху, голос сорвался на низкий, хриплый рык.

– Вот что ты со мной делаешь. Видишь?

Она кивнула, едва заметно. Не в силах вымолвить слово.

Это была точка невозврата. Мы оба это знали. Я оторвался от неё, отступил на шаг, давая холодному ночному воздуху кухни ворваться между нами. Моё дыхание срывалось, её – тоже. Мы просто смотрели друг на друга в серебряном свете луны: командир и новобранец, нарушившие все уставы. Стол, на котором она сидела, теперь был не просто мебелью. Он был алтарём, на котором только что принесли первую, молчаливую жертву.

– В койку, – выдохнул я, и это прозвучало не как приказ, а как признание поражения. Своего собственного. – Сейчас.

Она медленно, будто в трансе, соскользнула со стола и, не оборачиваясь, вышла из кухни. Её след, сладкий и тревожный, висел в воздухе, смешиваясь с запахом моего желания и холодной стали.

Я остался один. Стоял, опершись о столешницу, пока пульсация внизу не утихла, сменившись ледяной, беспощадной ясностью. Я сорвался. Дал слабину. И эта слабина пахла её волосами и страхом, и была опаснее любого открытого боя. Завтра нужно будет всё исправлять. Или не исправлять. А пойти до конца.

Я посмотрел на стол, где она только что сидела. На тёмной деревянной поверхности остался едва заметный, влажный отпечаток – от её тела или от моих ладоней, я уже не мог разобрать. След. Первый след от новой реальности, в которую мы только что шагнули. И назад пути не было.

Глава 11.1. Контроль огнем (POV Артур)

Дверь в её комнату захлопнулась негромко, но с тем финальным звуком, что ставит точку. Или многоточие.

Я остался стоять посреди кухни, врезавшись пальцами в кромку стола, где секунду назад были её ягодицы. Воздух гудел. В нём висел её запах – не парфюмерии, а кожи, испуга и чего-то сладко-возбуждённого. И мой собственный – агрессии и потери контроля.

«В койку. Сейчас».

Слова висели в тишине, грубые и беспомощные. Я приказал ей уйти. Потому что ещё одна секунда, ещё один её взгляд снизу вверх, и я взял бы её прямо на этом столе. Разорвал бы этот дурацкий свитер, впился в её мягкую плоть и забыл бы всё: про её возраст, про Виктора, про свою роль спасителя-надзирателя.

Это было неприемлемо.

Я выдохнул, разжал пальцы и направился в ванную. Движения были чёткими, но внутри всё дрожало от адреналинового похмелья. Я защёлкнул замок, хотя это было абсурдно – замок был нужен мне от самого себя.

Включил воду. Не ледяную, но прохладную. Резкой струёй умыл лицо, смывая с губ её вкус – сладковатый, с привкусом страха. Но это не помогало. Внизу всё ещё стоял колом, туго пульсируя, требуя разрядки. Одежда, мокрая от её тела и моего пота, душила.

Я стянул штаны и футболку, швырнул в угол. Встал под душ. Вода была почти холодной, но тело, раскалённое яростью и желанием, лишь шипело от неё. Я закрыл глаза, прислонился лбом к кафельной стене. Одна рука, сжавшись в кулак, упёрлась в плитку для опоры. Другая… другая медленно опустилась вниз.

Моя ладонь обхватила ствол. Он был тяжёлым, горячим, налитым кровью до боли. Каждая прожилка пульсировала под пальцами. Я сжал, провёл от основания к головке, медленно, представляя, что это не моя рука. Что это её… её узкое, неподготовленное лоно. Что я раздвигаю её бёдра, вижу испуг и ожидание в её глазах, чувствую, как она обхватывает меня изнутри – тесная, влажная, невероятно запретная плоть.