Девушка Plus-size: (не) трофей для спецназа

– Если что? Кара, послушай, ты должна снова уйти! Сейчас же! Я могу…

– Нет, – сказала я твёрже. – Не можешь. И я не могу. Не сейчас. Спасибо, Лен. Просто… знай.

Я положила трубку, выключила телефон и спрятала его обратно в ящик. Сидела в темноте, глядя на свет фонарей за окном. Внутри была не боль, не ярость, не страх. Была пустота. Та самая, с которой я приехала к Артуру. Только теперь она была тяжелее. Потому что теперь я знала, что бывает иначе. Была неделя, когда голова была тихой, а тело – сильным. Были его прикосновения, двусмысленные и властные. Было чувство, что я могу быть не только проблемой. И это знание было хуже любого неведения.

Завтра приедет Артём. И начнётся новая жизнь. Или продолжение старой. Но уже без права на ошибку. И без права на воздушные замки. Их строительство оказалось смертельно опасным занятием.

Глава 14. Пустота как нож (POV Артур)

Шум двигателя его машины растворился в лесу, и тишина, которая накрыла дом, была иного качества. Не мирная. Не рабочая. Гробовая. Та, что наступает после взрыва, когда в ушах ещё звенит, а дым уже рассеялся, обнажив руины.

Я запер ворота. Механическое действие. Рука сама тянулась к щеколде, мозг отдавал команды, а внутри была одна сплошная, звенящая пустота. Я предал её. Самые жестокие слова, какие только мог подобрать, чтобы оттолкнуть, чтобы защитить… кого? Её? Себя? Чтобы она не цеплялась, не надеялась. Чтобы она шла и разбиралась с дерьмом своей жизни, не оглядываясь на того, кто дал ей на неделю иллюзию крепости.

Иллюзию. Всё, что я ей дал, оказалось иллюзией. И в этом была моя собственная, горькая слабость.

Я вошёл в дом. На кухне стоял запах её незавершённого супа и кофе. На столе – два стакана. На полу у стула – случайно оброненная её резинка для волос, чёрная, простая. Я поднял её, сжал в кулаке. Пластмасса впивалась в ладонь.

Пустота становилась физической. Давила на грудную клетку изнутри, мешала дышать. Мне нужно было её заполнить. Чем угодно. Болью, яростью, огнём.

Я направился в подсобку, в дальний угол, за ящиками с инструментами. Там, в пыли, десять лет стояла нераспечатанная бутылка «Белуги». Подарок от сослуживцев при увольнении. «На чёрный день, командир». Похоже, этот день настал.

Я вынес бутылку на кухню, поставил на стол. Достал единственный гранёный стакан. Не стал искать закуску. Просто налил до краёв прозрачной, обжигающей холодом жидкости. Посмотрел на стакан. За ним в окне отражалось моё собственное лицо – измождённое, с тёмными провалами глаз. Я поднял стакан.

– За здравый смысл, – прохрипел я в пустоту и опрокинул его в себя одним движением.

Огонь прошёл по пищеводу, разлился в желудке тлеющим углём. Хорошо. Гораздо лучше, чем эта едкая, беспомощная горечь. Я налил ещё. Выпил. Стало жарко. Голова загудела, но пустота не уходила. Она становилась больше, гулкой, как пещера, и в её глубине маячил её взгляд – последний, полный не боли даже, а полного, абсолютного крушения веры. «Ты меня предал».

– Чёрт! – я рванулся с места, с силой швырнув пустой стакан в раковину. Стекло разбилось с оглушительным треском, разлетевшись осколками. Звук на секунду заполнил тишину. Потом стало ещё тише.

Нужно было двигаться. Действовать. Я вышел наружу. Сначала просто прошёлся по периметру, но ноги сами понесли меня туда – к причалу. К месту, где она сидела вчера. Где я коснулся её губ. Я сорвал с себя футболку и ботинки, нырнул в озеро. Вода, всегда ледяная, теперь обожгла кожу, как кипяток. Я плыл изо всех сил, яростными, разрывающими воду гребками, пытаясь уйти от самого себя, от её лица в окне машины. Доплыл до буя и обратно. Вылез, тяжело дыша. Сердце колотилось, мышцы горели. Но внутри, под слоем физического истощения, пустота лишь зияла ещё чернее, подпитываясь контрастом. Раньше после такой нагрузки в голове была чистота. Теперь – только её имя, отскакивающее от стенок черепа.

Вечер. Я вернулся в дом. Темнота сгущалась за окнами. Я зажёг свет на кухне, и он высветил одинокую бутылку на столе. Я снова налил. И снова. Третья порция притупила остроту, но не заполнила пустоту. Она сделала её вязкой, тягучей, как смола. Мысли стали медленными, тяжёлыми, но от этого не менее мучительными. Я видел, как она чистит морковь. Как плывёт, старательно и сосредоточенно. Как смотрит на меня снизу вверх, с вызовом и страхом одновременно. «Ты для меня неинтересна как женщина». Ложь. Громадная, чудовищная ложь, которую я вбил в неё, как гвоздь. Интересна. Слишком. Опасным, запретным, сводящим с ума интересом.

Мне нужно было сменить обстановку. Вырваться из этих стен, которые теперь дышали её отсутствием. Я натянул куртку, сунул в карман пачку сигарет и вышел. Не к воротам. Через чёрный ход, напрямик через лес, к просёлочной дороге, что вела к посёлку.

«У дяди Васи» горел свет. У входа толпились местные пацаны, лет по семнадцать-восемнадцать. Громко спорили о чём-то, матерились, потягивали дешёвое пиво из банок. Я проходил мимо, пытаясь не замечать, уткнувшись взглядом в асфальт.

– О, смотри-ка, наш отшельник вышел погулять! – раздался громкий, нарочито-нахальный голос. – Чего такой кислый, дядь? Девчонка, что к тебе приезжала, свалила?

Я замер. Повернул голову. Говорил долговязый парень в спортивном костюме, с наглой ухмылкой. Они все смотрели на меня, оценивающе. Видимо, слухи уже разошлись.

– Иди своей дорогой, – глухо бросил я, пытаясь обойти их.

– А чего он такой важный? – вступил другой, пониже, коренастый. – Думает, раз бывший спецназ, то всем тут крут. Девку отберёт, а потом выгонит, как щенка. Не понравилась, что ли? – он фыркнул. – Может, мы бы её потешили, раз у тебя не вышло.

Это было последней каплей. Вся ярость, всё отчаяние, вся бессильная злоба на себя самого нашли выход в этом тупом, подростковом вызове. Я не думал. Я развернулся и двинулся прямо на того, что говорил последнее.

– Повтори, – мой голос был тихим и скрипучим, как ржавая пила.

Он отступил на шаг, но его дружки подначивающе загудели. Он выпрямился.

– Я сказал, что…

Мой удар пришёлся ему точно в солнечное сплетение. Он сложился пополам с хриплым выдохом. Но я не рассчитал силу, пьяный, ослеплённый яростью. Или рассчитал, но мне было всё равно. Второй, тот долговязый, с размаху ударил меня сбоку по корпусу. Тупая боль разлилась по рёбрам. Я даже не крякнул, просто развернулся и всадил ему кулак в лицо. Хруст. Крик.

На мгновение я почувствовал старую, почти забытую ясность. Чистый, примитивный гнев. Не на них. На себя. На мир. На Виктора. На неё, за то, что вломилась в мою жизнь и всё перевернула. Они были просто громоотводом.

Но их было трое. Пока я возился с двумя, третий, поменьше, ловко подсек меня, и я рухнул на асфальт, ударившись плечом. Они набросились, туманя пьяными, злыми ударами. Я пытался прикрыться, выбраться, но ноги заплетались, а в висках гудела водка и её глаза. Кто-то пнул меня по рёбрам – туда, куда пришёлся первый удар. Боль, острая и чистая, пронзила пустоту.

Хозяйка магазина выскочила на крыльцо с криком:

– Да что вы, сволочи! Артура бьёте! Я полицию вызову!

Пацаны, пошатываясь, отступили, что-то бормоча. Долговязый держался за нос, из которого текла кровь. Они быстро ретировались в темноту.

Я лежал на холодном асфальте, пытаясь отдышаться. Бок горел огнём. Вкус крови и водки стоял во рту. Я смотрел в чёрное, беззвёздное небо. Физическая боль была отличной. Конкретной. Она заполняла. Она была моей.

Хозяйка, тётя Валя, подошла, помогая подняться.

– Артур, ты чего? Пьяный? С этими отбросами связался? Девчонка-то твоя… она в порядке?

Я отстранился от её помощи, встал сам, пошатываясь.

– Не моя девчонка, – прохрипел я. – И никогда не была.

И, игнорируя её возмущённые оклики, побрёл обратно к лесу, к своему дому, к своей пустоте, которая теперь хотя бы ныла в такт сломанным, наверное, рёбрам. Это было хоть какое-то чувство. Не то слабое, липкое, что оставила после себя она. А настоящее, мужское, простое. Боль и злость. С ними я знал, что делать. Их можно было перетерпеть. А вот как перетерпеть эту тишину на кухне и резинку для волос, сжатою в кармане, я не знал.

Глава 15. Сделка с дьяволом (POV Карина)

Ровно в восемь под окном заурчал знакомый двигатель. Я смотрела вниз, как Артём вышел из машины, поправил идеальный рукав пиджака и направился к подъезду. В его походке не было и тени сомнения. Он пришёл забрать своё. То, что ему, по его мнению, принадлежало.

Я надела то, что приготовила мать: строгую юбку-карандаш и светлый свитер. Бросила в рюкзак книги, которые не собиралась открывать. Внутри была ледяная, пустая тишина, как в доме Артура после отъезда. Но теперь эта тишина была моим щитом.

Он ждал в прихожей, разговаривая с моим отцом о чём-то деловом. Увидев меня, кивнул отцу и сделал шаг навстречу, на лице – подобранная, снисходительная улыбка. Он потянулся, чтобы обнять меня за талию и поцеловать в щёку. Я не отстранилась. Я просто выставила ладони вперёд, создав между нами небольшой, но непреложный барьер из воздуха и собственной воли.

Его улыбка сползла.

– Что такое? – его голос стал на полтона ниже, предупреждающим.

– Поговорим в машине, – сказала я ровно, обходя его и выходя на улицу. Я слышала за спиной его возмущённое фырканье и одобрительное молчание отца.

В машине пахло дорогим ароматизатором «свежесть альпийских лугов». Он резко тронулся с места.

– Ну? Какие ещё представления? Ты хоть понимаешь, какой ущерб нанесла? Моя семья, моя репутация… все эти дурацкие вопросы…

– Я не люблю тебя, Артём, – перебила я его, глядя прямо перед собой на убегающую дорогу. Мои слова повисли в надушенном воздухе. – Это свадьба, этот «альянс» – никогда не было моим желанием.

Он сжал руль так, что побелели костяшки.

– И что? Желания – для детей. У взрослых есть обязанности.

– Вот потому я и предлагаю сделку, – повернулась я к нему. Его профиль был напряжённым. – Ты не трогаешь меня. Никаких попыток, никаких «прав мужа». А я… я буду продолжать играть роль. Твоя невеста. Послушная, приличная. На людях. Мы закончим институт, может быть, даже сыграем свадьбу для галочки. Но это будет спектакль. Только спектакль.

Он ничего не ответил. Просто смотрел на дорогу, а по его скуле бежала нервная дрожь. Молчание было страшнее крика. Я не знала, принял он моё предложение или просто копил злость.

В институте косые взгляды, шёпот за спиной и откровенные усмешки преследовали меня по коридорам. Я была главной сплетней сезона. «Сбежавшая невеста». На паре по философии местная «мисс совершенство», дочка какого-то ректора, сидевшая сзади, запустила в меня карандашом. Он ударил в плечо и отскочил с глухим стуком.

– Слышала, ты сбежала прямо из-под венца, – её голосок, сладкий и ядовитый, пронёсся по рядам. – Чем тебе Артём не угодил? Красавчик, богатый, из хорошей семьи… Ума не хватило оценить?

Я обернулась. Не злясь. Просто посмотрела на её кукольное, самодовольное личико.

– Вот и выходи за него сама, раз он так хорош, – сказала я тихо, но так, что услышали все вокруг. – Свободен, насколько я знаю.

Она покраснела от злости, а я повернулась обратно к доске. Защита была выстроена. Хлипкая, но была.

После пар я встретилась с Леной в маленьком сквере возле института. Увидев меня, она чуть не расплакалась.

– Кара, ты как? Он… он тебя не трогает?

– Пока нет, – я пожала плечами, пытаясь казаться небрежной. – Я предложила ему сделку. Видимость взамен на… неприкосновенность.

– И он согласился? – в голосе Лены был скепсис.

– Не сказал ни да, ни нет. Молчит.

– Это плохо, – прошептала она. – Молчание – оно всегда против тебя.

И как будто в подтверждение её словам, к скверу, визжа шинами, подъехал его Lexus. Он вышел, и по его лицу было видно – плохо. Очень плохо. Он шёл к нам быстрыми, жёсткими шагами, игнорируя Лену, как пустое место.

– Домой. Сейчас.

– Я ещё…

Он не стал слушать. Его рука, как стальной капкан, впилась мне в запястье. Больно. Он потащил меня к машине. Лена вскрикнула, пытаясь встать между нами, но он отшвырнул её взглядом, полным такой холодной ярости, что она отступила.

Он втолкнул меня на пассажирское сиденье, сел за руль и рванул с места. Мы ехали не домой. Он свернул на какую-то пустынную просёлочную дорогу, ведущую в лесопарк, и резко затормозил на обочине, в глухом, безлюдном месте.

Тишина в салоне стала звенящей. Я прижалась к дверце, сердце колотилось где-то в горле.

– Артём…

– Заткнись, – его голос был сдавленным. Он повернулся ко мне, и в его глазах, всегда таких самодовольных, я увидела боль. Настоящую, дикую, искажённую обидой и унижением боль. – Мне всё рассказал твой отец.

Лёд пробежал по спине. Что? Что он мог рассказать?

– Что? – выдавила я.

– Всё! – он крикнул, ударив ладонью по рулю. – Что ты сбежала к этому… к этому отбросу! Королёву! Что ты жила у него! Неделю! – Он схватил меня за плечи, тряся. – Ты трахалась с ним? Ответь! Ты отдалась этому грубому быдлу, а мне, своему жениху, ты даже поцеловаться нормально не даёшь?!

Его лицо было искажено гримасой настоящего страдания. Он был не просто зол. Он был уничтожен в своём мужском эго.

– Нет! – выкрикнула я, пытаясь вырваться. – Ничего такого не было!

– Врёшь! – он не верил. Его пальцы впились в мои плечи. – Он тебя трогал? Целовал? Говори!

– Нет!

Внезапно его хватка ослабла. Но это было не отпускание. Это было переключение. Его взгляд упал на мою юбку. Быстрым, резким движением он задрал её, обнажив мои бёдра и простые хлопковые трусики. Я вскрикнула, пытаясь прикрыться, но он схватил мои запястья одной рукой и прижал к сиденью.

– Докажи, – прошипел он, и в его голосе вдруг прорвались слёзы. Слёзы бешенства, беспомощности и жестокости. – Докажи, что он тебя не трогал.

И его свободная рука рванулась вперёд. Не для ласки. Для проверки. Грубые пальцы с силой просунулись под резинку моих трусиков, впиваясь в самую интимную, защищённую часть меня.

Боль. Унижение. Паника. Всё смешалось в один сплошной, оглушающий крик в моей голове. Я билась, но его хватка была железной. Он искал там… что? Признаки другого мужчины? Следы чужого владения?

– Прекрати! Вытащи руку! – я рыдала, задыхаясь, чувствуя, как его пальцы царапают нежную кожу, как отвращение поднимается к горлу.

– Он был здесь? – его лицо было близко, мокрое от слёз и пота, страшное в своей искажённой муке. – Отвечай! Он был внутри тебя?

– Нет, чёрт тебя дери, нет! Он не такой, как ты! – выкрикнула я последнее, что пришло в голову.

Он замер. Его пальцы внутри меня дрогнули. Он смотрел на меня, и в его взгляде будто что-то надломилось. Не раскаяние. Какое-то другое, более страшное осознание. Что даже если физически её нет, она есть. Тень другого мужчины. Того, кто не просил, а брал. Но брал не так. Не для проверки. А потому что… хотел.

Он медленно, почти нехотя, вытащил руку. Отстранился. Сел на своё место, уставившись в лобовое стекло пустым взглядом. Я, рыдая, судорожно поправила юбку, отползая как можно дальше к двери, стирая с кожи ощущение его прикосновения, которое жгло хуже огня.

Он завёл машину. Без слов. Мы поехали обратно в город. Тишина в салоне теперь была другой. Насыщенной. Насыщенной его сломанной гордостью и моим свежим, глубоким ужасом.

Сделка была расторгнута, даже не успев вступить в силу. Война объявлена. И я только что поняла, на чьей территории будут проходить самые жестокие бои. Не на людях. А вот здесь, в закрытой машине, на пустой дороге. Где некому услышать мой крик.