Повесть о Белом Волке

***

Однажды, когда мы проверяли заячьи петли, я заметил на снегу следы. Не заячьи, не лисьи. Крупные, округлые, с четкими отпечатками когтей. Они вели от скалы к ручью и обратно.

- Быстрая Река, - позвал я. - Смотри.

Индеец подошел, наклонился, долго изучал следы. Потом выпрямился, и его лицо стало напряженным, каменным.

- Снежный барс, - сказал он. - Ирбис. Он живет высоко в горах, охотится на горных баранов и зайцев. Но если он голоден… он может прийти и за нами.

- За нами? - переспросил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

- Или за лошадью, - кивнул индеец в сторону пещеры. - Он не нападет на человека, если не будет ранен или загнан в угол. Но… - Быстрая Река замолчал, думая. - Но теперь мы знаем, что он здесь. Будем осторожны.

Следы ирбиса стали нашим постоянным напоминанием о том, что мы не одни в этой долине. Кто-то еще бродит по ночам, высматривает добычу, ждет своего часа. Мы стали чаще оставлять костер гореть на ночь, разводили его побольше, чтобы свет отпугивал хищника. Лошадь теперь заводили в самую глубину пещеры, вход загораживали ветками.

Но ирбис не приближался. Только следы, каждое утро свежие, говорили о том, что он все еще здесь. Он был тенью, призраком, хозяином этих гор, который терпел нас пока, но мог и прогнать.

Несмотря на все трудности, страхи и усталость, у нас был один момент в сутках, который я ждал с нетерпением. Вечер. Костер. Тишина.

Мы сидели у огня, пили горячую воду с травами (я научился заваривать сушеные листья, которые находил под снегом), и разговаривали. Не о том, что будет завтра. Не о том, как выжить. О чем-то другом. О небе, о звездах, о жизни, которая была у каждого до всего этого.

- Расскажи еще о своем мире, - просил Быстрая Река.

И я рассказывал. О городах, где живут миллионы людей в каменных домах, стоящих вплотную друг к другу. О железных птицах, летающих выше облаков. О коробках с движущимися картинками, которые показывают истории. Он слушал, иногда задавал вопросы - странные, детские, но такие точные.

- А в вашем мире люди счастливы? - спросил Быстрая Река однажды.

- Не знаю, - честно ответил я. - Одни - да. Другие - нет. Как и здесь.

- Здесь, - сказал индеец, глядя на огонь, - счастье простое. Ты жив. Ты сыт. Твоя семья рядом. Всё. А в вашем мире, наверное, счастье сложное. Его нужно искать. Или покупать.

Я задумался. Он был прав. В моем прошлом мире счастье измерялось деньгами, статусом, вещами. А здесь… здесь счастье измерялось теплом костра, куском мяса в животе, возможностью увидеть еще один рассвет.

- Может, поэтому я здесь, - сказал я тихо. - Чтобы научиться настоящему счастью.

- Может быть, - кивнул Быстрая Река. - Духи иногда приводят людей туда, где им нужно быть, а не туда, где они хотят.

Мы замолчали. Костер потрескивал, угли светились теплым, красным светом. Где-то далеко, в темноте, завыл ветер. Или, может, ирбис. Но мне было все равно. Я был дома. В странном, холодном, опасном доме. Но дома.

Мы просыпались, и каждый день был похож на предыдущий. Дрова, вода, еда, проверка петель, работа со шкурой или заготовка дров. Монотонно, тяжело, безрадостно. Но в этой монотонности была своя мудрость. Мы не жили - мы выживали. И это выживание стало нашей религией, нашим смыслом.

Постепенно пещера преображалась. У нас появились полки из плоских камней, где мы хранили припасы. Из глины, которую я наковырял у ручья, мы слепили миски и, обжегши их на костре, получили грубую, но вполне годную посуду. Из костей убитой лошади Быстрая Река вырезал иглы, шилья, наконечники для стрел.

Мы становились не просто двумя заброшенными в горах людьми. Мы становились хозяевами этого места. Мы учили его, а оно учило нас. И в этом обучении, в этой взаимной, молчаливой борьбе, было что-то древнее, первозданное, что заставляло мое сердце биться чаще, а глаза - смотреть на мир по-новому.

Я больше не был Игорем. Я был Белым Волком. И этот новый я, рожденный в снегах, закаленный в огне, выкованный из голода и страха, был сильнее, чем старый я. Намного сильнее.

Глава 6.

Итак, наш быт в пещере обрел подобие ритма. Утро начиналось с возрождения огня. Затем - проверка силков на склоне, где проходили заячьи тропы. Часто они были пусты, иногда в них бился испуганный беляк, и это был праздник. Дрова, вечные дрова… Я уже знал каждое дерево в долине, каждую сухую ветку. Склад в пещере постепенно пополнялся, хоть и не такими темпами, как мы мечтали - связки вяленого и копченого мяса, обглоданные кости для бульона, емкости, сплетенные из коры, с вытопленным жиром, небольшой запас чистой воды в грубо слепленных из глины и обожженной на костре мисках.

Мы опасались, и не без оснований, так как мороз усиливался день ото дня, что наш источник питьевой воды рано или поздно застынет. Ручеек из скалы постепенно становился тоньше, да и омуток, куда она стекала, все больше затягивался ледяной коркой так, что иногда приходилось ее разбивать, чтобы зачерпнуть воды. Можно будет, конечно, топить снег, но в случае сильного бурана набирать его в котелок будет затруднительно.

- Нужно сделать еще посуду, - сказал как-то Быстрая Река. - Горшки. И заполнить их водой.

Я согласился с разумным предложением.

Но однажды, возвращаясь с ношей хвороста с дальнего края долины, где скалы образовывали глубокий разлом, я услышал новый звук. Не вой ветра, не скрип снега под ногами, а тихое, настойчивое журчание. Словно где-то под толщей льда и снега бился живой, жидкий пульс. Я бросил дрова и стал пробираться на звук, увязая по пояс. Снег здесь лежал пухлым, ненадежным сугробом. Я осторожно подполз на край разлома и замер.

Внизу, в глубокой трещине, чернела незамерзающая полынья. Откуда-то из-под нависшего снежного карниза струилась вода, падала тонкой, но настойчивой струйкой в небольшой, темный овражек. Это был родник! Живая вода, не скованная льдом! Я крикнул, забыв про всякую осторожность, и мой голос, усиленный эхом разлома, заставил с ближней сосны осыпаться шапку снега.

Быстрая Река прибежал через несколько мгновений. Увидев родник, он не закричал от радости, но глаза его заблестели, как два черных обсидиана на солнце.

- Это дыхание земли, - сказал индеец благоговейно. - Духи гор дают нам не только кров с едой, но и питье. Но… - он пригляделся к темной воде. - Смотри!

Я уставился туда, куда друг указывал пальцем. В небольшом омутке, куда стекала вода, мелькнуло что-то серебристое, быстрое.

- Рыба! - вырвалось у меня.

- Ха-а! - выдохнул Быстрая Река, и на его лице впервые за многие дни появилась широкая, по-настоящему радостная улыбка. - Форель. Горная форель. Она зимует здесь, в живой воде. Это… это пища, которая быстро не кончится.

Но добраться до нее было почти невозможно. Крутые, обледенелые стенки, глубина в несколько метров, ледяная вода. Мы вернулись в пещеру возбужденные и озадаченные. Идея витала в дымном воздухе, почти осязаемая. Нужны были рыболовные снасти.

***

Следующие дни прошли в мучительных экспериментах. Мы оба не были рыбаками. Быстрая Река обычно охотился на зверя, а не на рыбу. Мои скудные знания об удочках сводились к их покупке в магазине и очень редкой ловле на платных водоемах.

Первым делом нужен был крючок. Мы перепробовали все - согнутые иглы дикобраза (их было несколько в сумочке Быстрой Реки), заостренные и обожженные на огне кости птицы, даже вырезанный из рога оленя кусочек. Все было грубо, ненадежно и не цеплялось должным образом. Отчаяние начало подкрадываться ко мне, тихое и липкое, как холод пещеры по ночам. Каждый провал, каждый сломанный «крючок» казался насмешкой. Мы сидели у живой воды, полной пищи, и могли умереть с голоду в двух шагах от нее.

- Белый Волк, - сказал однажды Быстрая Река, видя, как я в ярости швырнул очередную костяную заготовку в стену. - Ты смотришь на крючок, как воин на врага - хочешь победить его одним ударом. Но рыба - не враг. Она - дар. К дару нужно подходить с хитростью, а не со злостью. Посмотри.

Он взял длинную и тонкую, очень гибкую ветку ивы и начал сгибать ее над паром от котелка, придавая ей форму. Потом взял самый крепкий конский волос из гривы нашей оставшейся лошади.

- Мой дед рассказывал, что когда-то, во времена Великого Голода, люди ловили рыбу руками, - говорил индеец спокойно, а его ловкие пальцы работали, завязывая немыслимо крошечные и прочные узлы. - Потом придумали костяной гарпун. Потом - сеть из жил. Мы просто идем по их следам. Наши руки помнят.

Он сделал не крючок в нашем понимании, а миниатюрную ловушку-удавку из упругого волоса и тонкой лошадиной жилы, отложенной нами для тетивы. Принцип был прост: рыба, привлеченная наживкой (кусочком заячьей требухи), должна была просунуть голову в петлю, а та, дернувшись, затягивалась. Это требовало невероятной точности и терпения.

Леску сплели из тех же конских волос, скрутив несколько длинных волосков вместе. Удилищем стала та самая прочная и гибкая ивовая жердь, прошедшая обработку паром. И вот, с этой хрупкой, нелепой на вид снастью, мы отправились к полынье.

Часы слились в монотонном, леденящем душу ожидании. Мы по очереди дежурили у черной воды, опуская нашу самодельную удавку с наживкой. Руки коченели, носы краснели и теряли чувствительность. Рыбы, проклятые, серебристые призраки, лениво кружили в глубине, игнорируя нашу уловку. Я уже почти поверил, что это бесполезно, что мы обманываем себя. Отчаяние снова накатывало, холодное и беспощадное.

И тут, на третий день, когда дежурил Быстрая Река, я услышал его сдержанный, но полный невероятного напряжения возглас: «Есть!». Я подбежал. Жердь в его руках изогнулась в дугу, конский волос натянулся, как тетива. В воде металась, блестя, тень. Он не тащил ее грубо, а играл, как опытный воин, утомляя противника, давая ему биться, тратить силы. И когда рыба выдохлась, он быстрым, плавным движением выбросил ее на снег.

Да, это была форель. Крупная, длиной в мой предплечье, жирная, сияющая всеми оттенками серебра и розового, с темными крапинками рыбина. Она билась на искрящемся снегу, сверкая на солнце, как драгоценный самоцвет, выпавший из короны самой Зимы.

Мы не кричали. Мы смотрели на нее, как на чудо. Потом наши взгляды встретились, и мы оба рассмеялись. Смеялись от переполнявшей нас дикой, первобытной радости. Мы перехитрили ее! Мы поймали ее! У нас была не просто еда. У нас появился новый навык, ключ, открывавший неиссякаемый, пока течет вода, источник жизни.

В тот вечер мы ели жареную на углях форель. Ее жир капал в огонь, шипя и вспыхивая яркими искрами. Мясо было нежным, насыщенным, совсем не похожим на жесткую конину или уже надоевшую зайчатину. Это был праздник, тихий и глубокий, как сама долина. Мы победили не рыбу. Мы победили отчаяние.

***

С рыбой жизнь стала легче, но не безопаснее. Зима все крепчала. Морозы стали такими, что дыхание замерзало в воздухе с легким звоном. Наша одежда, особенно моя, простенькая и сильно поношенная, начала сдаваться. Замша протиралась на коленях и локтях, мокасины потрескались и промокали. Однажды, разгребая снег у входа, я порвал рукав куртки об острый камень. Холод мгновенно впился в руку, как железными зубами.

- Нужна новая одежда, - констатировал я, глядя на зияющую дыру.

- Из шкуры, - кивнул Быстрая Река. - Но одной мало. Нужна еще. Теплая, с густым мехом.

Мы думали об этом, сидя у костра. Шкура зайца слишком мелкая. Овца? Их здесь пока что не наблюдалось. И тогда наш разговор был прерван. Наша оставшаяся лошадь, стоявшая у входа, внезапно забила копытом и издала короткий, испуганный фырк. Быстрая Река схватился за лук, а я выдернул из-за пояса нож, потому что никакого другого оружия больше под рукой не оказалось.

Из сумерек, из-за поворота скалы у входа в пещеру, на нас смотрели два желтых, не мигающих глаза. Они светились в отблесках костра холодным, бездушным пламенем. Зверь был огромен, молчалив и казался частью самой ночи. Это снова был он - снежный барс, ирбис, дух высокогорий, редкий и смертоносный гость. Он вернулся, вероятно привлеченный запахом нашей пищи или запахом лошади.

Сердце у меня упало в пятки. Мы оказались заперты с этим хищным призраком гор в нашей маленькой долине. Отступать было некуда. Барс сделал шаг вперед, и его силуэт выплыл из темноты - мощный, гибкий, с длинным пушистым хвостом. Он не рычал. Его тишина была страшнее любого рыка.

Но Быстрая Река не дрогнул. Он медленно, очень медленно поднял лук, уже с натянутой тетивой и наложенной на нее стрелой с каменным наконечником.

- Огонь, - прошептал он, не отводя глаз от зверя. - Больше огня.

Я, не раздумывая, схватил горящую головню из костра и швырнул ее в сторону барса. Угли и искры рассыпались ярким веером. Зверь отпрянул с мгновенной, кошачьей реакцией, но не убежал. Он замер, оценивая. Я бросил еще одну, потом начал подбрасывать в костер сухой хворост, раздувая пламя, чтобы оно взметнулось высоко и ярко, отбрасывая длинные, пляшущие тени.

Барс не боялся нас, но огонь - другая стихия. Зверь отступил еще на шаг, его желтые глаза сузились. И в этот миг Быстрая Река выстрелил. Стрела просвистела в воздухе и вонзилась барсу не в грудь или голову, куда целился охотник, а в могучее плечо. Хищник взревел - низко, яростно, и этот звук разорвал морозную тишину долины. Он сделал прыжок в нашу сторону, но боль и ослепляющий свет огня смутили его. Он крутанулся на месте и огромными, мягкими прыжками помчался прочь, в темноту, растворяясь в ней, как кошмар.

Мы стояли, прижавшись спинами к стене пещеры, слушая, как затихает вдали шум его бега. Лошадь дрожала. Руки Быстрой Реки, державшие лук, тряслись от напряжения.

- Он вернется, - хрипло сказал я.

- Нет, - покачал головой индеец. - Зверь ранен. Он помнит боль и огонь. Он уйдет искать добычу попроще. Но его шкура… - в голосе Быстрой Реки послышалась не жадность, а почтительное сожаление. - Его шкура согрела бы нас на три зимы.

Мы не спали всю ночь, поддерживая огромный, яркий костер у входа. Сегодня мы не жалели дров, но желтые глаза не возвращались. Наутро мы нашли на снегу пятна темной, почти черной крови. Мы пошли по следу, но тот терялся на скалах.

Ирбис ушел, но встреча с ним зажгла в нас новую, настоящую решимость. Нам нужна была теплая одежда. Не просто для комфорта, а для выживания. И раз духи не дали нам шкуру барса, значит, нужно искать другой путь. И мы смотрели на нашу большую, выделанную лошадиную шкуру, и на мелкие заячьи шкурки, и наши мысли работали в унисон - нужно шить. Нужно непременно научиться это делать.

Глава 7.

Страх, принесенный желтыми глазами барса, стал холодным, постоянным фоном нашей жизни. Но, как ни парадоксально, он же придал нам сил. Мысль о том, чтобы выйти в лютый мороз в прохудившейся одежде, стала равносильна самоубийству. Нужно было действовать.

Мы осмотрели наши ресурсы. Большая лошадиная шкура - это основа, возможно, для накидки или одеяла. Но для одежды, для парки с капюшоном и штанов, ее не хватит. Нужны были другие шкуры. Мелкие заячьи шкурки, пусть и мягкие, годны лишь на подкладку или рукавицы. Понадобится зверь покрупнее.

Наконец, Быстрая Река, изучая заснеженные склоны, нашел то, что искал - свежие следы. Не барса, а другого обитателя высокогорий - толсторога, снежного барана. Следы, крупные и четкие, вели вверх, к самым скальным карнизам, где на голых уступах кое-где виднелась скудная, пожухлая трава, выдуваемая ветром.

- Охотиться на него здесь - все равно что просить духов разбить тебе голову, - мрачно заметил Быстрая Река. - На этих склонах он - царь. Но… он должен спускаться на водопой. К нашему роднику.

Так родился план. Мы не могли преследовать барана в его стихии. Значит, нужно было заставить его прийти к нам. Мы выбрали узкое место у подхода к полынье, где скалы сходились, образуя подобие коридора. Здесь Быстрая Река с невероятным терпением и знанием дела соорудил ловушку. Не яму - копать промерзшую землю было немыслимо, - а настороженный лук огромной мощности. Он взял самый упругий ствол молодой сосны, согнул его, привязав сыромятным ремнем к колу, вбитому в расщелину скалы. Тетиву сделал из скрученных кожаных ремешков. К ней привязал тяжелое, заостренное копье, вырезанное из прочного сука. Лук удерживался в натянутом состоянии тонкой, почти невидимой жилкой, протянутой поперек тропы на высоте груди барана. Принцип был прост - зверь, задев жилку, освобождал тетиву, и копье с огромной силой вонзалось в него.

Установка ловушки заняла целый день. Мы замаскировали механизм ветками и снегом. Оставалось только ждать и молиться духам гор, чтобы они даровали нам удачу.

Ожидание было мучительным, но времени зря мы не теряли. Мы продолжали ловить рыбу - теперь уже с двумя удочками, ибо я под руководством друга смастерил свою. Форель стала нашим хлебом, надежным и постоянным. Это мясо, красное мясо, дающее силы и жир, было жизненно необходимо.

Каждое утро мы, с замиранием сердца от надежды, первым делом шли проверять баранью ловушку. И на третий день удача улыбнулась нам. Мы еще не дошли до места, как увидели на снегу широкий, волочащийся след и темные брызги. Мы бросились вперед. Ловушка сработала! Копье, мощное и точное, пронзило молодого толсторога. Баран прошел с ним в груди еще с полсотни шагов, прежде чем рухнуть в сугроб у самой воды. Его большие, стеклянные глаза уже потухли. В них не было страха, лишь пустота ушедшей жизни.

Радость наша была не крикливо-ликующей, а глубокой, серьезной, смешанной с благодарностью. Мы оба, не сговариваясь, опустились на колени рядом с добычей и несколько минут молчали, благодаря духа зверя и гор за этот дар. Наконец-то у нас появился не просто обед. Это была еще и шкура, так нужная нам, - теплая, густая, с прекрасным длинным мехом, идеальным для зимней одежды.

Работа началась немедленно, пока туша не замерзла. Мы оттащили ее в пещеру. Выделкой шкуры занялся Быстрая Река, а я взялся за разделку туши. Мясо барана было темно-красным, плотным, с тонкими прослойками жира. Запах свежей крови и теплого тела наполнил пещеру, и это был запах жизни, победы, продолжения. Мы отрезали тонкие куски и сразу нанизали их на вертел. В тот вечер пир был царским - жареная баранина с дымком и отварная форель. Жир стекал по подбородкам, согревая изнутри лучше любого костра. Мы ели молча, с наслаждением людей, знающих истинную цену этой пище.

***

Выделка шкуры толсторога стала настоящим священнодействием. Быстрая Река обращался с ней, как с самым драгоценным материалом. Процесс был долгим и вонючим, но необходимым.

Сначала он растянул шкуру на раме мездрой - внутренней стороной - вверх. Скребками из заостренных плоских костей он тщательно соскабливал остатки мяса и жира. Это требовало силы, но и аккуратности, чтобы не прорезать кожу.

Потом настал черед самого «алхимического» этапа. Индеец размял в воде и жире вынутые мозги барана, получив вонючую, белесую пасту. Этой пастой он обильно намазал мездру.

- Мозги знают, как сделать кожу мягкой, как они сами, - в очередной раз пояснил мне Быстрая Река.

После этого шкуру он свернул и оставил на день пропитываться.

Затем началась самая муторная работа, к которой подключился теперь и я. Шкуру нужно было постоянно мять, растягивать, тереть о туго натянутую веревку или специально обструганный край скалы. Делали это по очереди, часами. Кожа постепенно теряла жесткость, становясь податливой. В конце концов, ее растянули над медленно тлеющим костром из сырых веток и мха, чтобы прокоптить. Дым убивал бактерии, придавал шкуре водоотталкивающие свойства и тот самый, неповторимый запах дымного ладана, который навсегда будет ассоциироваться у меня с безопасностью и домом.

Пока шкура выделывалась, мы занялись инструментами. Иглу сделали из прочной бараньей кости, раскалив на углях острый осколок камня и просверлив им ушко. Получилось грубо, но это работало. Нитями стали длинные, прочные сухожилия с шеи барана. Быстрая Река их правильно высушил, а затем разделил на тонкие, невероятно крепкие волокна. Их нужно было смачивать слюной, скручивая между пальцами, чтобы они стали гладкими, податливыми и не рвались.

И вот настал день, когда мягкая, дымная шкура лежала перед нами, а в руках у нас были костяные иглы и мотки сухожильных нитей. Настало время шить.

Быстрая Река, конечно, имел общее представление, как шьют одежду его соплеменники. Но он был воином и охотником, а не скорняком, так что мы учились вместе, на собственных ошибках. Сначала сделали выкройки, просто прикладывая куски кожи друг к другу и отмечая угольками линии реза. Шили «через край», два слоя кожи вместе, стараясь делать стежки плотнее, чтобы не задувало. Пальцы быстро уставали и кровоточили от уколов, сухожильная нить постоянно норовила запутаться или порваться.

Первой законченной вещью стали рукавицы. Неуклюжие, немного кривые, но невероятно теплые, с подкладкой из заячьего меха. Надеть их впервые - это было ощущение такой защищенности, такой роскоши, что я не мог сдержать улыбки. Потом пришла очередь добротных меховых штанов, скроенных мехом внутрь. Шить их оказалось намного сложнее - нужно было вставлять ластовицу и делать кулиску для пояса из более толстой полосы кожи с ноги барана.

Верхней одеждой стала парка из той самой лошадиной шкуры, но мехом внутрь мы пришили подкладку из заячьих шкурок. Капюшон получился большим, чтобы можно было натянуть его поверх шапки. Когда я впервые облачился в полный новый комплект, я почувствовал себя неуклюжим медведем, но также и непобедимым. Холод, который раньше казался вездесущим врагом, теперь оставался снаружи. Он щипал лишь лицо, но не мог проникнуть внутрь.

Быстрая Река, закончив шить парку для себя, встал, потянулся и вышел из пещеры в самый разгар метели. Я наблюдал за ним. Он стоял, раскинув руки, лицом к падающему снегу, и смеялся. Его смех был похож на крик ястреба - дикий, свободный, торжествующий. Потом он вернулся, отряхиваясь, его черные волосы были покрыты инеем, но под мехом тело оставалось горячим.

- Теперь, Белый Волк, зима не хозяин нам, - сказал он, и его глаза блестели в свете огня. - Она сосед. Суровый, но терпимый сосед. Мы построили дом, нашли воду, добыли пищу и оделись. Мы не выживаем. Мы живем.

И тут я понял, что он прав. В этой каменной ловушке, в самом сердце враждебных гор, мы построили не просто убежище. Мы построили жизнь. Суровую, каждодневную, но полную тихого достоинства и глубочайшей, выстраданной радости от простых вещей - теплой шкуры на плечах, дымящейся миски с бульоном, молчаливого понимания между двумя людьми, смотрящими на одно пламя. Зима будет еще долгой, но ее власть над нами теперь сломлена.

***

Одежда была готова. Мы носили ее несколько дней, привыкая к новому весу, к иному ощущению мира - защищенному, отделенному от ледяного дыхания зимы толстым слоем меха и кожи. Но в глазах Быстрой Реки я видел, что дело не завершено. Для него каждая взятая у природы вещь, будь то жизнь зверя, шкура или даже горсть ягод, была не просто добычей, а даром. А за дар нужно благодарить, иначе духи обидятся, и удача отвернется.

Он молча готовился. Отложил самые лучшие куски вяленой баранины - не жилистые, а мягкие, с прослойками жира, отобрал самую крупную, серебристую форель, которую мы поймали, тщательно очистил от снега небольшую плоскую площадку у скалы, напротив входа. Это было важное место - оно смотрело на восток, откуда приходит солнце.

Вечером, когда сумерки начали быстро сгущаться, окрашивая снег в синие тона, он обратился ко мне:

- Сегодня мы скажем «спасибо» духам Неба, духу Земли под нашими ногами, духу Огня, что греет нас, и духам зверей, что отдали нам свою силу. Без этого мы бы не жили.

Я кивнул, чувствуя легкую, трепетную торжественность происходящего момента. Для меня это действие больше представляло этнографический интерес, хотя и смешанный с уважением к вере индейцев, а для Быстрой Реки - необходимость, такая же, как дышать.

Он разжег на расчищенной площадке не костер, а небольшой, аккуратный очаг из сухих веточек можжевельника - он принес их заранее, объяснив, что их дым чист и приятен духам. Пламя было невысоким, почти ритуальным, и сразу наполнило воздух горьковато-сладким, священным ароматом.

Быстрая Река начал с себя. Он снял новую парку со штанами, оставаясь в набедренной повязке, несмотря на жгучий холод. Его тело, мускулистое и иссеченное светлыми полосами шрамов в нескольких местах, казалось высеченным из темной бронзы в свете низкого пламени. Он раскрасил лицо и грудь смесью жира и угля, проведя две вертикальные линии от глаз вниз, в благодарность за зрение, что выслеживает добычу, и круг над сердцем.

- Слушай не только ушами, Белый Волк, - тихо сказал мне друг. - Слушай кожей. Духи говорят шелестом ветра, треском огня, даже биением твоего сердца.

Быстрая Река встал перед очагом, лицом к тлеющим углям и бездонному, усыпанному звездами небу над ущельем. Начал он не с движений, а с песни. Это было низкое, гортанное бормотание, тихое, монотонное и гипнотизирующее. Слов я почти не понимал, а просто почувствовал в них перечисление: «баран… форель… заяц… лошадь… огонь… вода… камень…».