Повесть о Белом Волке

Мы прошли вглубь шагов на десять. Пещера сужалась, но не закрывалась совсем - в конце виднелся небольшой лаз, уходящий куда-то в темноту. Я заглянул в него - тянуло холодом, но не сквозняком, а просто неподвижным, спертым воздухом глухой каменной полости.

- Туда потом, - сказал Быстрая Река, оценивающе оглядываясь. - Сначала нужно сделать здесь жилье. Опасаться, похоже, нечего - звериный помет совсем старый.

Мы вернулись ко входу. Свет падал сюда только на несколько метров, дальше царил полумрак. Но для жилья это было идеальное место. Стены защищали от ветра, каменный свод - от снега, а пол, если его застелить шкурами и лапником, мог стать вполне сносной постелью.

- Огонь будем разводить у входа, - решил Быстрая Река, показывая на площадку перед пещерой, прикрытую сверху небольшим скальным козырьком. - Дым будет уходить наружу, а тепло - задерживаться внутри. Если, конечно, ветер не переменится.

Он был прав. Разводить костер в глубине пещеры было самоубийством - дым задушит нас быстрее холода. Но и у самого входа, без защиты, огонь будет задувать ветром. Козырек над входом был подарком судьбы - он создавал естественный навес, под которым пламя могло гореть ровнее.

Первым делом мы занялись дровами. Рядом их было совсем немного - несколько кривых, сухих сосенок у подножия скал, да валежник, нанесенный ветром в расщелины. Мы с Быстрой Рекой, вооружившись каменными топорами (настоящих у нас не было, и мы смастерили их на скорую руку, привязав острые обломки к палкам ремнями от упряжи), принялись за работу.

Работа была тяжелой и непривычной. Каменное лезвие быстро тупилось, приходилось то и дело останавливаться, чтобы подправить его другим камнем. Но мы упрямо рубили, таскали, складывали. К вечеру у входа в пещеру выросла порядочная поленница - запас на несколько дней.

Наши лошади, верные спутники, пережившие и буран, и падение с пологого обрыва, стояли у стены, прижавшись друг к другу, и дрожали. Не столько от холода - их густые зимние шкуры неплохо защищали от мороза, - сколько от страха и непонимания, где они очутились.

- Их нужно накормить, - сказал Быстрая Река, подходя к животным. - И напоить.

Он погладил свою лошадь по морде, что-то тихо зашептал ей на ухо. Лошадь, сначала шарахнувшаяся, постепенно успокоилась, ткнулась носом в его плечо. Я последовал его примеру, подойдя к своей. Она смотрела на меня большими, темными глазами, в которых читалась покорность судьбе и странная, животная благодарность за то, что ее не бросили.

- И чем их кормить? - спросил я. - Травы нет, сена нет.

- Будем рубить ветки, - ответил Быстрая Река. - Ивы и осины. Лошади любят кору. А если повезет, найдем под снегом сухую траву - там, где ветер сдул снег до земли.

Мы срубили несколько молодых осинок, растущих у ручья, ободрали с них кору, наломали тонких веток. Лошади, почуяв еду, оживились, зафыркали, начали жевать с жадностью, поглядывая на нас с надеждой.

- Это ненадолго, - вздохнул я.

- На первое время хватит, - ответил Быстрая Река. - А потом… потом будем думать.

Воды лошадям мы натаскали из ручья в самодельных кожаных ведрах - их мы смастерили из обрезков шкур от попон, скрепив упряжными ремнями. Животные пили долго, жадно, поднимая головы лишь затем, чтобы перевести дух.

- Теперь они продержатся какое-то время, - сказал Быстрая Река, когда лошади, напившись, успокоились и начали переступать с ноги на ногу, согреваясь. - Но если мы не найдем им нормальной еды, то скоро они превратятся в скелеты или подохнут вовсе.

Пока было светло, мы продолжали работать. Нужно было успеть сделать как можно больше - с наступлением темноты работать станет невозможно, а костер даст лишь немного света у входа.

Быстрая Река занялся очагом. Он выбрал место под самым козырьком, в метре от входа в пещеру, и выложил его камнями - ровным, аккуратным кругом. Внутрь он насыпал мелких, сухих веток, сверху - щепу, наструганную ножом, и несколько крупных поленьев.

- Дай огниво, - попросил я, когда друг закончил приготовления, намереваясь разжечь костер.

Быстрая Река хмыкнул и вынул из своей сумки маленький кожаный мешочек. Внутри лежали кремень, кресало и даже трут - высушенный гриб-трутовик, который он всегда носил с собой на всякий случай. Но огонь индеец все же решил развести сам, не надеясь, видимо, на мои навыки.

Я смотрел, как он ловко высекает искры, как трут начинает дымиться, как он бережно раздувает его, поднося к сухой траве. Да, я так быстро не сумею. Огонек лизнул щепу, она затрещала, разгораясь. Через минуту у входа в пещеру горел небольшой, но уверенный костер, отбрасывая пляшущие тени на стены.

- Тепло, - сказал я, протягивая руки к огню. - Это уже много.

- Это все, - поправил меня Быстрая Река. - Без огня мы умрем. С огнем - будем жить. Пока есть дрова.

Мы сидели у костра, грелись, молчали. Усталость навалилась тяжелой, свинцовой тяжестью. Тело болело, мышцы ныли, голова гудела. Но внутри, где-то глубоко, теплилась странная, упрямая надежда. Мы живы. Мы нашли убежище. У нас есть вода, огонь и, пусть скудная, но еда.

- Завтра нужно осмотреть пещеру до конца, - сказал Быстрая Река, прерывая молчание. - Тот лаз в глубине… он может вести куда-то. Может, там есть выход. Или хотя бы еще одна комната, суше и теплее.

- А если там нет выхода? - спросил я, зная, впрочем, ответ.

- Тогда будем жить здесь, - Быстрая Река посмотрел на меня, и в его глазах не было сомнений. - Мы пережили буран. Переживем и зиму.

Я кивнул. Слова были лишними. Мы оба знали, что нас ждет. Холод, голод, одиночество. Но мы были вместе, а вместе - мы сила.

Ночью легли спать у входа в пещеру, положив под себя охапки лапника, набранного у елей, и укрывшись единственной шкурой, которая у нас чудом сохранилась. Костер прогорел до углей, но камни очага еще хранили тепло, отдавая его и в каменный пол.

Я лежал, смотрел на звезды, видневшиеся в просвете между скальными стенами, и думал. Думал о том, как странно складывается моя жизнь. Еще несколько месяцев назад я сидел в уютной квартире, пил кофе, смотрел телевизор. А теперь я здесь, в каменном мешке, посреди заснеженных гор, и единственное, что отделяет меня от смерти, - это костер, друг-индеец и упрямая, глупая надежда.

Но странное дело - я ни о чем не жалел. Не жалел о том дне в антикварной лавке, о том, что взял в руки тот проклятый тотем. Потому что здесь, в этой первобытной, жестокой реальности, я впервые почувствовал себя живым. По-настоящему, до костей, до крика.

Я закрыл глаза и провалился в сон - тяжелый, без сновидений, похожий на смерть.

Утро разбудило меня холодом. Костер давно погас, угли покрылись белым налетом пепла. Дыхание вырывалось изо рта облачками пара. Рядом, свернувшись калачиком, спал Быстрая Река, его лицо, спокойное во сне, казалось почти детским.

Я не стал его будить, выбрался из-под шкуры, подошел к выходу из пещеры.

Долина встретила меня ослепительной, нестерпимой белизной. Солнце, только что поднявшееся из-за гор, заливало снег розовым, золотым светом. Каждая снежинка искрилась, переливалась, как маленький бриллиант. Воздух был таким прозрачным, что горы на противоположной стороне долины казались на расстоянии вытянутой руки.

Я постоял, вдыхая этот холодный, сладкий воздух, чувствуя, как он обжигает легкие. Потом пошел к ручью, зачерпнул воды, умылся. Вода обожгла лицо, но это было приятное, бодрящее ощущение.

- Просыпайся, - сказал я, вернувшись в пещеру и потряс Быструю Реку за плечо. - День начинается, нам нужно работать.

Он открыл глаза, и в них, как всегда, была ясность и спокойствие.

- Работать, - повторил он, садясь. - Хорошее слово. Белый Волк учится говорить, как воин.

Мы разожгли костер, согрели в котелке воду, бросили в нее горсть сушеных ягод - последний запас, который уцелел в моей сумке. Пили горячий, кисловатый отвар, жевали жесткое, вяленое мясо - тоже остатки дорожного пайка.

- Этого надолго не хватит, - сказал я, жуя. - Дня на три, если экономить.

- Значит, за три дня мы должны найти еду, - ответил Быстрая Река. - Или добыть ее.

Он допил отвар, практически облизал кружку и встал.

- А теперь - в пещеру. Надо посмотреть, что там, в глубине. Может, духи приготовили нам сюрприз.

Мы взяли по самодельному факелу - смолистые сосновые ветки, обмотанные сухой травой, - зажгли их от костра и двинулись в темноту.

Лаз, который мы заметили вчера, оказался шире, чем казалось на первый взгляд. За узким проходом открывался еще один грот - поменьше первого, но с более высоким сводом. Здесь было темно, сыро и холодно. Стены блестели от влаги, с потолка капала вода, мерно и уныло.

- Ничего, - разочарованно сказал я, оглядываясь.

- Подожди, - Быстрая Река поднял факел выше, освещая дальний угол.

Там, где стена расходилась, образуя еще один, совсем узкий проход, я заметил нечто странное. Не камень, не лед. Что-то темное, прямоугольное, как будто прислоненное к стене.

Мы подошли ближе.

Это был ящик. Деревянный, грубо сколоченный, с проржавевшими железными уголками. Рядом - еще один, поменьше. А за ними - сверток из брезентовой ткани.

- Кто-то был здесь до нас, - сказал Быстрая Река, и в его голосе прозвучала тревога. - И не так, чтобы давно.

Я открыл первый ящик. Внутри, аккуратно уложенные в солому, лежали консервные банки с запаянными свинцом швами. Естественно, не индейские припасы. Фабричные банки, с выцветшими черно-белыми этикетками на английском. Свинина, бобы, галеты.

- Еда, - выдохнул я. - Целая куча еды. Банки не ржавые и не вздувшиеся - всё должно быть съедобно!

Второй ящик оказался меньше. В нем, завернутые в промасленные тряпки, лежали инструменты: топор, пила, молоток, гвозди, несколько сверл. А в брезентовом тюке - одеяла, теплые, шерстяные, и парусиновая палатка.

Мы переглянулись. Удача, невероятная, почти пугающая, улыбнулась нам. Кто-то, возможно, старатели или охотники, спрятали здесь свои запасы и по какой-то причине не вернулись за ними. И теперь эти запасы стали нашими.

- Это не духи, - сказал Быстрая Река, и в его голосе не было радости, только настороженность. - Это люди. Белые люди. Они могут вернуться.

- Могут, - согласился я. - Но пока они не вернулись, это все наше. И это наше спасение.

Мы не стали трогать ящики, только взяли топор, пилу, несколько банок и пару одеял. Решили, что сначала обустроим главную пещеру, а потом, когда время позволит, разберем клад.

День пролетел незаметно. Мы таскали лапник, устилали им пол пещеры, делая лежанки. Растянули палатку, найденную в тюке, на деревянных кольях, вбитых в стены - получилась импровизированная перегородка, отделяющая спальную зону от входа.

Консервы открыли к вечеру. Свинина, жирная, соленая, пахнущая дымком, показалась мне самым вкусным блюдом в жизни. Мы ели молча, деревянными ложками, вырезанными наскоро, прямо из жестяных банок, и чувствовали, как силы возвращаются.

- Завтра займемся лошадьми, - сказал Быстрая Река, вытирая губы тыльной стороной ладони. - Нужно найти для них место и еду.

- А пещера? - спросил я, кивая в сторону лаза.

- Пещера подождет, - он посмотрел на темнеющее небо за входом. - Главное, что мы живы, сыты и у нас есть крыша над головой. Остальное - потом.

Я кивнул. Друг был прав. Мы сделали первый, самый важный шаг. Мы выжили. И теперь, шаг за шагом, день за днем, мы будем строить свою жизнь в этом каменном мешке, надеясь, что весна придет раньше, чем закончатся наши силы.

В глубине души, где-то очень глубоко, я надеялся, что те, кто оставил здесь ящики, не вернутся. Потому что их возвращение означало бы, что мы здесь не одни. А в этом мире, на краю земли, одиночество иногда бывает лучшей защитой.

Глава 5.

Прошло несколько дней с тех пор, как мы обнаружили тайник с припасами. Позже мы тщательно осмотрели пещеру, но к нашему великому сожалению, ничего больше в ней не нашли - никаких других тайников и никакого дополнительного выхода. Консервы, одеяла и инструменты были, конечно, бесценной находкой, но мы понимали - это лишь временная передышка. Зима только начиналась, и ее дыхание становилось все холоднее с каждым утром. Нужно было учиться жить здесь, в нашей каменной ловушке, своими силами, не надеясь на случайные дары судьбы.

Наших лошадей, верных спутников, дрожащих и запуганных, мы разместили под каменный навес у входа в пещеру, где снега было совсем мало. Здесь Быстрая Река расчесал им спутанные гривы скребком из рога оленя, который всегда носил с собой, а я, тем временем, следуя его указаниям, сбил оставшийся снег и расчистил площадку шире, чтобы лошадям было где нормально стоять. Кормить их мы продолжали ветками и корой, и это тревожило больше всего. Их судьба, я понимал, теперь была неразрывно связана с нашей.

Я просыпался теперь не от будильника, а от холода. Холод проникал в самые кости, заставлял сворачиваться калачиком, поджимать колени к животу, прятать нос в шерстяное одеяло. Но стоило открыть глаза, как первым делом я смотрел на очаг. Если угли еще тлели, если от них тянулась тонкая струйка дыма, значит, ночь прошла хорошо. Если же очаг был серым и мертвым, нужно было вставать и разводить огонь заново, дрожащими, негнущимися пальцами высекая искры из кремня.

Однако, Быстрая Река почти всегда просыпался раньше меня. Он тихо, как тень, выскальзывал из-под своего одеяла, подходил к очагу, бережно раздувал угли, подкладывал мелкие щепки. Я лежал и смотрел на него, на его плавные, экономные движения, и завидовал его умению не тратить силы на лишнее. Для него холод, голод, опасность были не врагами, а просто частью жизни, которую нужно принимать и с которой нужно договариваться.

- Вставай, Белый Волк, - говорил он, не оборачиваясь. - Огонь готов. Вода греется. День будет коротким, а дел много.

И я вставал. Мы пили горячую, чуть сладковатую воду, потому что берегли последние запасы сахара, как зеницу ока, экономя, жевали по галете, съедали по ложке бобов и свинины из банок, которых оставалось все меньше, и выходили из пещеры.

Мир за порогом был ослепительным и безмолвным. Снег, выпавший за ночь, покрывал долину свежим, нетронутым покрывалом. Ни следа, ни звука. Только ветер, изредка налетавший сверху, сдувал снежную пыль с верхушек скал, и она искрилась в лучах утреннего солнца, как алмазная крошка.

Я стоял на пороге, вдыхал морозный воздух, и в голову лезли странные, нелепые мысли. В прошлой жизни я бы сейчас пил кофе с бутербродом, листал ленту новостей, жаловался на пробки. А здесь… здесь каждое утро было победой. Просто потому, что я проснулся. Просто потому, что сердце еще билось.

Главное дело - дрова. Без них мы умрем. Это стало нашей мантрой, нашим законом. Каждый день мы рубили, таскали, складывали. Дров должно было хватить не на сегодня, не на завтра, а на недели вперед. Ведь наступит день, когда буран не даст выйти из пещеры, и тогда запас топлива станет вопросом жизни и смерти.

Я брел к ближайшей рощице кривых сосен, увязая в снегу по пояс. Лошадей мы не брали - они и так были слишком слабы. Я тащил на себе топор, пилу (наши драгоценные трофеи из тайника), веревку из сыромятной кожи и собственную волю, которой приходилось подстегивать себя, как ленивую лошадь.

Рубка дров была адской работой. Сосны были сухими, но их древесина, промороженная насквозь, звенела под ударами топора, как стекло. Каждый удар отдавался в руках, в плечах, в позвоночнике. Через час такой работы я выматывался так, будто пробежал марафон, но останавливаться было нельзя.

- Ты слишком сильно бьешь, - сказал однажды Быстрая Река, наблюдая за мной. - Дерево само знает, где ему легче расколоться. Нужно не бить, а уговаривать. Чувствовать.

Он взял топор и, почти не замахиваясь, точным, коротким ударом расколол полено, которое я мучил уже десять минут. Я смотрел на его руки - грубые, с искривленными пальцами - и не понимал, как в них может быть столько точности и силы одновременно.

- Ты научишься, - сказал он, видя мое недоумение. - Просто нужно время. И терпение. У нас есть и то, и другое.

Мы складывали дрова у входа в пещеру, в специально отведенном месте, прикрытом навесом из шкуры. Поленница росла, и с каждым новым поленом в душе поселялось странное, почти животное чувство безопасности. Еда - это жизнь. Огонь - это жизнь. Дрова - это огонь. Значит, дрова - это жизнь. Простая, грубая, но понятная логика.

С каждым днем консервов из тайника оставалось все меньше, и мы решили беречь их на самый крайний случай - вдруг наступит время, когда другой еды не будет вовсе. Нужно было добывать пищу здесь и сейчас.

Быстрая Река, изучив следы на снегу, нашел несколько заячьих троп. Они вились у подножия скал, где ветер сдувал снег, обнажая пожухлую, прошлогоднюю траву и мелкие камешки. Зайцы-беляки, поменявшие летнюю шубку на белую, зимнюю, были почти невидимы на снегу, но их следы - аккуратные, округлые отпечатки - выдавали их присутствие.

- Будем ставить петли, - сказал Быстрая Река, доставая моток тонкого, прочного ремня, нарезанного и сплетенного им из краев нашей единственной шкуры.

Он показал мне, как завязывать скользящий узел, как крепить петлю к колышку, вбитому в землю, как маскировать ее ветками и снегом, чтобы заяц не заметил ловушку. Работа была кропотливой, требующей терпения и аккуратности. Каждая петля должна была стоять так, чтобы зверь, пробегая по тропе, обязательно просунул в нее голову. И тогда - рывок, узел затягивается, и… заяц либо задохнется, либо будет ждать, пока мы придем.

Мы поставили с десяток таких петель и проверяли их два раза в день - утром и вечером.

Первые два дня ловушки оказывались пусты. Я начал нервничать, проклинал свою неумелость, зайцев, погоду, духов. Быстрая Река молчал. Он просто ходил по тропе, осматривал петли, поправлял их, переставлял на полшага в сторону.

- Почему они не попадаются? - спросил я в сердцах.

- Потому что они умнее тебя, - спокойно ответил он. - Пока. Но скоро голод сделает их глупее, а нас - терпеливее.

На третий день удача улыбнулась нам. Утром, подходя к дальней петле, я увидел, что она натянута, как струна. А в сугробе, метрах в двух, билось что-то белое, пушистое.

- Быстрая Река! - закричал я. - Сюда!

Мы подбежали. Заяц, молодой, упитанный, запутался в петле, но не задохнулся - узел затянулся на туловище, и зверек, обезумев от страха, метался в снегу, пытаясь освободиться.

Быстрая Река одним движением схватил его за задние лапы, вниз головой, и резко дернул. Хруст позвонков был коротким и сухим. Заяц побился в агонии пару секунд и затих.

- Первый, - сказал Быстрая Река, поднимая добычу. - Будут и остальные.

В тот день мы поймали еще двух. Целых три зайца - это огромное богатство, пир, почти чудо. Вечером мы сидели у костра, жарили мясо на палках, и жир капал в огонь, шипел и вспыхивал маленькими, пахучими искрами.

- Заяц - это мало, - сказал я, жуя. - Но это лучше, чем ничего.

- Заяц - это начало, - поправил меня Быстрая Река. - Заяц - это надежда, а надежда - это тоже еда. Для души.

Но главной нашей проблемой были не зайцы и даже не дрова. Главной проблемой стали лошади.

Они топтались у стены пещеры, понурые, исхудавшие. Ребра проступали под шкурой, глаза потускнели, дыхание стало тяжелым, прерывистым. Мы кормили их корой и ветками, иногда подсыпали в кормушку горсть сухой травы, которую умудрялись наскрести из-под снега на южных склонах, но этого было катастрофически мало. Лошади худели на глазах, и я видел, как Быстрая Река, глядя на них, хмурится все сильнее.

- Они не переживут зиму, - сказал он однажды вечером. - Даже если мы отдадим им всю нашу еду. Они слишком слабы, чтобы выжить.

Я молчал. Я понимал, к чему он клонит, но не хотел произносить это вслух.

- Если они умрут сами, их мясо будет тощим, жестким, почти бесполезным, - продолжил он. - Если мы… поможем им сейчас, пока в них еще есть сила, мы получим еду на много недель. И шкуры. Теплые, прочные шкуры.

- Ты хочешь убить их? - спросил я, хотя ответ уже знал.

- Пока только одну, - ответил индеец, глядя мне прямо в глаза. - Я хочу, чтобы мы выжили. Лошади - наши братья. Я не хочу их смерти. Но если они умрут, а мы следом - какая в этом честь для них? Их смерть должна дать нам жизнь. Это закон. Звериный закон.

Я не спал всю ночь. Лежал на своей лежанке, слушал, как лошади переступают с ноги на ногу, как тихо, жалобно ржут во сне. Я вспоминал свою кобылу - как она несла меня через прерии, как фыркала, когда я неуклюже садился в седло, как тыкалась мордой в плечо, выпрашивая вкусный корешок. Коренья давно-давно кончились. И она, наверное, уже забыла их вкус.

Утром я сказал Быстрой Реке:

- Давай. Но сделаем это быстро. И без боли.

Мы выбрали мою лошадь. Она была слабее, и Быстрая Река объяснил, что если оставить ее, она умрет первой, мучительно, долго. А его лошадь, более крепкая, возможно, протянет еще немного.

Я держал лошадь за уздечку, гладил ее по морде, шептал что-то бессмысленное, успокаивающее. Она смотрела на меня своими большими, темными глазами, и в них не было страха. Только доверие и усталость.

Быстрая Река встал сбоку. В его руке блеснул нож - длинный, острый, тот самый, что мы нашли в тайнике.

- Отвернись, - сказал он.

- Нет, - ответил я. - Я должен видеть. Это моя лошадь и моя ответственность.

Индеец кивнул и, не медля больше ни секунды, одним точным, сильным движением вонзил нож в шею лошади, чуть ниже затылка, туда, где заканчивается череп и начинается позвоночник. Лошадь вздрогнула, всхрапнула, и ее ноги подкосились. Она упала на бок, без звука, без агонии. Все было кончено быстрее, чем я успел моргнуть.

Кровь хлынула из раны, теплая, парящая на морозе, и быстро впитывалась в снег, окрашивая его в розовый, а потом в густо-красный цвет. Рядом, привязанная к стене, вторая лошадь забилась, заржала, замотала головой - она почуяла запах крови, запах смерти, и паника охватила ее.

- Успокой ее, - сказал Быстрая Река, вытирая нож о снег. - А я начну разделку.

Я подошел к оставшейся лошади. Она дрожала, глаза ее были белыми от страха. Я обнял ее за шею, прижался щекой к теплой, пахнущей потом и сеном шерсти, и заговорил. Говорил тихо, спокойно, без смысла - просто звуки, просто присутствие. Постепенно она успокоилась, перестала биться, только вздрагивала всем телом, когда доносился звук ножа, разрезающего шкуру ее подруги.

Разделка заняла весь день. Быстрая Река работал с какой-то мрачной, сосредоточенной тщательностью, как хирург. Он снял шкуру, аккуратно, почти не повредив ее, выпотрошил тушу, отделил мясо от костей, жир - от мяса. Я помогал, как умел - держал, подавал, уносил. Внутри меня была пустота. Не боль, не жалость. Просто пустота. Я делал то, что нужно было делать, и старался не думать ни о чем.

Вечером у нас были горы мяса. Мы развесили его на деревянных рамах, которые смастерили из веток, и поставили в глубине пещеры, где было прохладно и сухо. Часть мяса закоптили над костром, часть - засолили в самодельном рассоле (соль у нас была, нашлась в сундуке с консервами). Жир вытопили в котелке и слили в кожаный мешок - он будет нужен для еды, для светильников, для выделки шкур.

А шкура… Шкура лошади была нашим вторым сокровищем. Теплая, прочная, с густым, хотя и коротким, ворсом. Мы растянули ее на раме и начали долгий, муторный процесс выделки.

Это была работа, которую я возненавидел всей душой. Шкуру нужно было очистить от остатков мяса и жира, выскребая их тупым скребком из кости. Потом натереть смесью из мозга (того самого, что мы извлекли из черепа несчастной лошади) и жира, чтобы кожа стала мягкой. Потом - мять, тянуть, скоблить снова, и так без конца.

Шкура воняла. Воняла так, что у меня кружилась голова, а желудок подступал к горлу. Быстрая Река работал, не обращая внимания на запах. Для него это был просто запах работы, такой же естественный, как запах дыма или мокрой шерсти.

- Не ной, - сказал он, видя мое страдальческое лицо. - Шкура - это наша одежда, наша постель, наша защита от холода. Хочешь замерзнуть - брось, а хочешь жить - работай.

И я работал. Час за часом. День за днем. Руки болели, спина ныла, пальцы покрылись трещинами, в которые забивался жир и грязь. Но постепенно, очень медленно, шкура менялась. Она становилась мягче, податливее, переставала пахнуть так отвратительно. А когда мы наконец прокоптили ее над дымным костром из сырых веток, она приобрела тот самый, знакомый запах - запах дыма, дома, безопасности.

- Теперь это хорошая шкура, - сказал Быстрая Река, ощупывая ее. - Из нее можно сделать одежду. Или одеяло. Или и то, и другое.

Я смотрел на свои руки - грязные, потрескавшиеся, но сильные. Я сделал это. Я, городской человек, который раньше покупал одежду в магазине, собственными руками выделывал шкуру. Это было странное, почти мистическое чувство. Гордость? Да. Но не только. Это было чувство взросления, превращения. Я становился другим.