Повесть о Белом Волке

Вячеслав Калинин

Повесть о Белом Волке

Автор ни в коем случае не претендует на

историчность и реальность описываемых

в книге событий, фактов и персонажей.

Все перечисленное является фантазией.

Ну, или почти все…

Часть I.

Глава 1.

Когда я открыл глаза, мой мир перевернулся. Не было ни привычного гулкого шума питерского метро, до сих пор стоявшего в ушах, ни знакомого запаха асфальта после недавнего дождя. Не было даже того специфического, пыльного запаха антикварной лавки, где всего одно мгновение назад я крутил в руках странную фигурку из песчаника.

Вместо всего этого - тишина. Давящая, абсолютная, сдобренная лишь нестройным стрекотом кузнечиков и запахом - густым, пряным, незнакомым. Пахло полынью, нагретым за день камнем и еще чем-то диким, первобытным, отчего внутри все сжималось в инстинктивном, животном страхе.

Солнце палило немилосердно. Я лежал в высокой, выгоревшей до соломенной желтизны траве, и надо мной простиралось такое небо, какого я никогда не видел. Синее-синее, как майоликовая чашка из бабушкиного сервиза, глубокое, бездонное, и без единого облачка. Ни самолетного инверсионного следа, ни даже тонкой перистой полоски. Только бесконечная, пугающая синева.

Я сел, и сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки.

Перед моими глазами расстилалась равнина. Бескрайняя, холмистая, уходящая к лиловым, призрачным горам на самом краю света. А вокруг - ни души. Ни одного столба электропередачи, ни далекого дымка из заводской трубы, ни привычной глазу городской черты с высотками. Только волны разнотравья, колеблемые легким ветром, да редкие пятна кустарника в низинках. Это степь кругом? Или… прерия?

Первая мысль была глупой, почти детской: «Я участвую в телепередаче «Розыгрыш». Меня усыпили и вывезли куда-то. Сейчас выйдут из-за кустов с камерами».

Я встал, пошатываясь. Голова гудела, как перегруженный динамик, во рту пересохло. Я оглядел себя: старые джинсы, футболка, легкая куртка, кеды. Все на месте. Кроме одного - в руке не было той фигурки из песчаника, которую я рассматривал у антиквара. Я смутно помнил вспышку света, странное покалывание в пальцах, а потом - темноту. И вот теперь - это бескрайнее пространство вокруг.

- Эй! - крикнул я в пустоту. - Это очень глупая шутка! Может быть хватит?

Голос прозвучал сипло и жалко, его тут же унес ветер. Никто не откликнулся и не вылез из кустов.

Я двинулся в ту сторону, где, как мне казалось, могла быть цивилизация - к виднеющимся вдалеке горам с покрытыми белоснежными шапками вершинами. Идти было трудно. Ноги увязали в густой траве, цеплялись за невидимые кочки, воздух обжигал легкие непривычной сухостью. Через час я выдохся и сел на первый попавшийся валун, пытаясь привести мысли в порядок.

«Что случилось? Как такое могло произойти? Где я очутился?»

Я перебирал в памяти последние минуты перед провалом. Антикварная лавка в центре Санкт-Петербурга, на старой улице, где я оказался случайно, забежав внутрь от дождя. Хозяин, пожилой сутулый мужчина в синей футболке, с внимательными глазами, копался в стеклянном стеллаже. А я разглядывал открытую витрину и наткнулся на странную вещицу - фигурку из песчаника, грубовато вырезанную, с округлым основанием и стилизованной фигуркой человека с распростертыми руками. Вся она была покрыта замысловатыми спиралями и линиями. Я взял фигурку в руки, и она показалась мне теплой, почти горячей. И в тот же миг - вспышка...

Неужели это как-то связано? Бред. Полный бред. Наверное, я просто ударился головой, и мне все мерещится. Сейчас очнусь в больнице с сотрясением.

Я ущипнул себя за руку до боли. Боль была настоящей. Трава под ногами - тоже настоящая. И солнце, палящее затылок, самое настоящее.

Я заставил себя встать и идти дальше. К горам. Там должна быть вода, там могут быть люди. Где-то же должны быть люди, в конце концов!

К вечеру меня накрыл неподдельный ужас. Солнце, огромное и багровое, коснулось горизонта, и краски вокруг стали невероятными - оранжевыми, розовыми, фиолетовыми. Красиво, но эта красота была чужой и пугающей. Я не увидел ни одного огонька, ни дымка, ни даже следа дороги. Только бескрайнее море травы, кусты и темнеющие вдалеке горы.

Голод давал о себе знать тупой болью под ложечкой, а жажда - пересохшим горлом. Я провалился в сон прямо на земле, свернувшись калачиком под каким-то чахлым кустом, дрожа от холода, потому что ночью в прерии (а я уже почему-то был почти уверен, что нахожусь не в степи, а именно в прерии!) температура падала стремительно, а куртка моя была совсем не приспособлена для таких условий.

Проснулся я от холода и страха. За ночь я продрог до самых костей, зубы выбивали барабанную дробь. На востоке только начинало светать, небо окрашивалось в бледно-розовые тона. А я лежал, скорчившись, и пытался понять, где нахожусь. Мысль, которая сначала казалась бредовой, теперь все настойчивее стучалась в сознание: что, если это не Россия? Что, если это вообще не мое время?

Я вспомнил все фильмы, все книги про попаданцев и путешественников во времени, которые когда-либо видел или читал. Все эти истории казались такими далекими, такими сказочными. А теперь, похоже, я сам оказался в центре такой истории, и от этого было невероятно страшно.

С первыми лучами солнца, когда воздух начал прогреваться, я снова двинулся в путь. К горам. Интуиция подсказывала, что там есть вода. И, может быть, есть люди.

Я шел весь день, останавливаясь только чтобы перевести дух. Язык распух и стал шершавым, как наждак. Я пытался жевать траву, но ее сок был горьким и только усиливал жажду. Несколько раз я проваливался в какое-то полубредовое состояние, когда мысли путались, а перед глазами плыли круги.

Я думал о своей девушке. Увижу ли я ее когда-нибудь? Думал о друзьях, о работе, о всей той привычной, серой, но такой безопасной жизни, которую я вел. Зачем я пошел в эту антикварную лавку? Зачем взял в руки эту проклятую фигурку? Ведь точно из-за нее я очутился непонятно где!

Фигурка... Я снова и снова прокручивал в памяти момент вспышки. Что это было? Электрический разряд? Или что-то другое, чему нет названия в моем мире? Может быть, фигурка была не просто древним артефактом, а чем-то вроде портала, ключа? Может быть, тот антиквар знал что-то, чего не знал я? Или это просто нелепая случайность?

Я не находил ответов. Только бескрайняя прерия вокруг, жажда, голод и нарастающее отчаяние.

На исходе второго дня я наткнулся на ручей. Маленький, пересыхающий, с мутноватой водой, но все же это была вода!

Я упал на колени и пил, пил, не в силах остановиться, пока не закололо в животе. Потом сидел на берегу, смотрел на закат и чувствовал, как вместе с водой в меня вливается какая-то странная, первобытная надежда. Я жив. Я нашел воду. Значит, еще есть шанс.

Третьи сутки моего пребывания в этом мире стали поворотными. Отчаяние отступило, сменившись лихорадочной, животной решимостью выжить. Голод стал не просто тянущей болью, а чем-то, что требовало немедленных действий. Я вспомнил все, что когда-либо читал о выживании в дикой природе. Ягоды. Коренья. Мелкие животные.

Ягоды я нашел быстро - темно-синие, очень похожие на голубику, они росли на невысоких кустиках у ручья. На свой страх и риск, я съел горсть, потом еще одну. Ягоды были кисловатыми, но съедобными - мой организм протестовать не стал. С кореньями оказались сложнее - я просто не знал, какие из них можно есть, а какие нет. Живности, ни мелкой, ни крупной, не наблюдалось вовсе. Пришлось ограничиться ягодами.

Я двигался дальше, держась русла ручья - благо, что шло оно в нужном мне направлении, к горам. Теперь у меня была вода и хоть какое-то жалкое подобие еды. Мысли мои стали яснее. Я начал внимательнее вглядываться в окружающий мир, замечать детали, которые раньше ускользали от моего затравленного взгляда. И чем больше я вглядывался, тем сильнее крепло во мне ужасное, ошеломляющее подозрение.

Здесь не было ничего, созданного человеком. Ни пластикового мусора, ни консервных банок, ни даже старой покрышки. Только трава, кусты, камни. И все-таки появились животные. Я видел их несколько раз - вдалеке паслись какие-то некрупные, похожие на оленей, существа. А один раз я заметил в небе хищную птицу, такую огромную, каких никогда еще не встречал. Она парила высоко-высоко, высматривая добычу.

К концу третьего дня я понял, что должен принять реальность, какой бы невероятной она ни была. Я не в России. Я не в двадцать первом веке. Я где-то в другом месте и, возможно, в другом времени. И если я хочу выжить, мне нужно перестать быть Игорем Волковым, молодым менеджером из Санкт-Петербурга, и стать кем-то другим. Кем-то, кто сможет выжить в этом диком, первобытном мире.

Я так и называл про себя этот мир - «прерией». Почему-то это слово пришло на ум само собой, из старых вестернов, которые я смотрел в детстве. Прерия. Ковбои. Индейцы.

Эта мысль показалась мне такой дикой, что я даже рассмеялся - нервно, истерически. Индейцы. Точно. Может быть, прямо сейчас из-за холмов вылетят всадники с томагавками и снимут с меня скальп.

Я заставил себя успокоиться. Индейцы - это лучше, чем ничего. Индейцы - это люди. С ними можно попытаться договориться, если они, конечно, не убьют меня сразу.

Я шел весь четвертый день, уже почти не чувствуя усталости. Тело работало на автомате, мысли текли медленно и тягуче, как смола. Я уже не думал о том, как вернуться назад. Я думал только о том, как выжить сегодня.

И вот тогда я увидел их. Вдалеке, у подножия холма, темнела лента чего-то живого, движущегося, огромного. Сначала я подумал, что это река, но реки не бывают такими... плотными, что ли. Я поднялся на холм, и сердце мое остановилось, а потом забилось с бешеной силой.

Это были бизоны. Тысячи бизонов. Темно-бурое, живое море, текущее по прерии медленно, но неукротимо. Земля дрожала от топота их копыт даже на расстоянии нескольких миль. Воздух наполнился глухим, низким гулом, смесью мычания и мерного топота.

Я стоял, не в силах отвести взгляд. Зрелище было настолько грандиозным, настолько выходящим за все рамки моего опыта, что я забыл про страх, про голод, про жажду. Я смотрел на это живое, доисторическое чудо и чувствовал себя ничтожной песчинкой, случайно занесенной ветром в этот огромный, суровый мир.

Это была сама жизнь, ее древний, неукротимый пульс, тот самый, который давно угас там, откуда я пришел. И в этот момент я понял окончательно и бесповоротно - я не в своем времени, однозначно. Я в прошлом. В настоящем, реальном, диком, жестоком прошлом, где человек - лишь часть этого огромного, безжалостного мира, а не его хозяин.

Я смотрел на бизонов, пока последние из них не скрылись за горизонтом, и чувствовал, как внутри меня что-то меняется, ломается, перестраивается. Страх никуда не делся, но теперь к нему примешивалось другое чувство - дикое, первобытное любопытство. Если я здесь, если это не сон и не галлюцинация, значит, мне предстоит жить в этом мире. И значит, мне нужно учиться понимать его законы. Прямо здесь и сейчас.

Я спустился с холма и пошел в ту сторону, откуда пришли бизоны. Там должна быть вода. Там, возможно, будут люди. Мне было страшно до дрожи в коленях, но я заставлял себя идти. Шаг за шагом. Подальше от того, кем я был. Навстречу тому, кем мне предстояло стать.

Именно тогда индейцы и нашли меня.

Не было ни громких криков, ни боевых кличей, ни выстрелов. Они просто возникли, словно из самой земли, материализовались из высокой травы в десятке метров от меня. Три всадника на низкорослых, жилистых лошадях, покрытых яркими попонами. Смуглые лица с суровыми, внимательными глазами. Длинные черные волосы, украшенные перьями. Одежда из мягкой, потемневшей от времени кожи, расшитая бисером и иглами дикобраза. В руках - копья и луки, на поясах - ножи в кожаных ножнах.

Я замер, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Бежать было бессмысленно. Кричать - тем более. Я просто стоял, подняв руки вверх, как учили в фильмах, показывая, что безоружен.

Они смотрели на меня молча, без враждебности, но и без дружелюбия. Просто изучали, как изучают странное, невиданное животное. Один из них, старше других, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, как высохшее русло реки, медленно подъехал ко мне и что-то сказал на странном гортанном языке. Я не понял ни слова, только покачал головой, стараясь не смотреть ему в глаза - где-то я читал, что прямой взгляд может быть воспринят как вызов.

Я попытался улыбнуться, но улыбка, наверное, вышла жалкой и испуганной.

- Я... я не понимаю, - выдавил я по-русски, а потом повторил уже на английском, который учил в школе и институте. - I don't understand.

Индейцы обменялись короткими фразами. Потом старший кивнул и жестом указал мне следовать за ними. Это был не приказ. Это было решение, от которого захватывало дух. Моя судьба только что решилась, и я даже не знал, в какую сторону.

Мне дали знак идти рядом с лошадью одного из всадников. Я шел, спотыкаясь, чувствуя на себе взгляды индейцев, и думал только об одном: я жив. Пока жив. А значит, у меня есть шанс. Шанс понять, где я, кто эти люди и что меня ждет в этом невероятном, страшном и прекрасном мире, куда меня забросила судьба или тот самый тотем из песчаника, оставшийся где-то там, в другой жизни.

Так начался мой путь в племя, которое сами индейцы называли «Пикуни» - часть великого народа Черноногих.

Глава 2.

Первые дни в стойбище пикуни были для меня подобны пребыванию в ином измерении. Все здесь подчинялось неведомым мне законам, каждый жест, каждый взгляд имел значение, которое я угадывал лишь смутно, как слепой угадывает форму предмета на ощупь.

Меня поселили в старом, пропахшем дымом типи на краю лагеря. Хозяйкой его была вдова по имени Тихая Трава, женщина лет тридцати с лицом, уже изрезанным морщинами, но с удивительно добрыми, живыми глазами. Ее муж погиб в прошлую зиму во время снежного бурана, и она жила одна с двумя малыми детьми. Мое появление в ее типи было, судя по всему, решением вождя или совета племени - дать приют неприкаянному чужаку и заодно помочь женщине, оставшейся без кормильца.

Первое время Тихая Трава относилась ко мне с настороженностью, граничащей со страхом. Она ставила передо мной миску с едой, не глядя в глаза, и поспешно отходила в свой угол, заслоняя собой детей. Я чувствовал себя огромным, неуклюжим медведем, ввалившимся в нору к пугливым зайцам. Я старался занимать как можно меньше места, не делал лишних движений, тихо сидел у входа, наблюдая за жизнью стойбища.

Язык я учил жадно, как умирающий от жажды учится заново глотать, понимая, что без этого нормально влиться в местное общество будет практически невозможно. Слова были трудными, длинносоставными, но удивительно образными. «И-и-нни-ва» - бизон, огромный лохматый зверь. «На-пи-ко-ан» - белый человек, буквально «бледнолицый». «О-ки» - здравствуй. Каждое новое слово было для меня как маленькая победа. Моим первым учителем, естественно, стала Тихая Трава. Когда я понял, что она боится, я стал обращаться к ней через ее детей. Сначала я просто показывал на предметы пальцем и вопросительно смотрел. Старший мальчик лет семи, по имени Выдра, быстро понял мою игру и стал с энтузиазмом выкрикивать названия, хохоча над моими неуклюжими попытками повторить. Тихая Трава сначала строго одергивала его, но потом, видя мою безобидность и искреннее желание учиться, смягчилась. Иногда, ставя передо мной миску, она тихо произносила: «Аоо-вах-син» - еда. «Аох-ки-и» - вода. Я старательно повторял, и на ее суровом лице мелькало подобие улыбки.

Вождь племени, Поющий Ветер, наблюдал за мной издалека. Он не подходил ко мне в первые дни, но я постоянно чувствовал на себе его взгляд. Это был не взгляд врага или надсмотрщика. Это был взгляд охотника, изучающего незнакомого зверя - «Опасен ли? Можно ли приручить? Принесет пользу или беду?»

Однажды, на пятый или шестой день моего пребывания в стойбище, я сидел на корточках у своего типи, пытаясь с помощью куска старой кожи, костяной иглы и острого камня смастерить себе подобие обуви. Мои городские кеды, когда-то модные и удобные, превратились в лохмотья после нескольких дней блужданий по прерии. Я ковырял кожу камнем, злился, резал и колол пальцы, а результат был жалким.

- Ты делаешь это не так.

Я поднял голову. Рядом стоял Поющий Ветер. Он не подошел - он просто возник, бесшумно, как его имя. В руках вождь держал пару добротных, уже поношенных, но крепких мокасин.

- У тебя ноги белого человека, - сказал Поющий Ветер, кидая мокасины мне под ноги. - Они привыкли к твердой земле. Но здесь земля мягкая и живая. Ей нужна другая кожа.

Я взял мокасины. Они оказались мягкими, теплыми, и, как ни странно, пришлись мне почти впору. Я поднял глаза и попытался выдавить из себя слова благодарности на его языке.

- Су-ка-пи… - начал я, мучительно подбирая слова. - Спасибо… Поющий Ветер.

Мое произношение, должно быть, было чудовищным. Но вождь не засмеялся. Он присел рядом со мной на корточки, что для индейского вождя, как я потом узнал, было знаком особого расположения, и взял в руки мою неуклюжую поделку.

- Камень тупой, - сказал он, критически оглядывая мое «орудие труда». - Кожа сырая. Пальцы слепые. Смотри.

Вождь вынул из-за пояса свой нож. Не каменный, как у большинства, а стальной, явно купленный у белых торговцев. Лезвие было узким и острым, как бритва. Поющий Ветер показал мне, как нужно держать нож под нужным углом, как натягивать кожу, прокалывать ее иглой, как делать ровные, длинные стежки из сухожилий.

Я сидел и смотрел, как завороженный. Его большие, грубые руки, с пальцами, не раз сломанными в суставах во время многочисленных охот, двигались с удивительной, почти женской нежностью. Через несколько минут у него в руках была аккуратно сшитая заготовка.

- Теперь ты, - сказал вождь, протягивая мне нож и кожу.

Я попытался. Руки дрожали от напряжения, стежки выходили кривыми, кожа рвалась в самых неподходящих местах. Поющий Ветер молча смотрел. Иногда он поправлял мою руку, едва касаясь, не говоря при этом ни слова упрека, не вздыхая с досадой. Он просто ждал.

С того дня вождь стал приходить ко мне почти каждый вечер. Мы сидели у типи, и он учил меня тому, что умел сам. Не только шить. Он показывал мне, как разжечь огонь без спичек, используя трут и кремень, как определить по запаху ветра, будет ли дождь, как различить следы койота и волка, как разговаривать с лошадью, чтобы она тебя не боялась. Поющий Ветер был терпелив и суров одновременно. Он никогда не хвалил меня за удачи, но всегда молча кивал, когда я делал что-то правильно. И это молчаливое одобрение было для меня дороже любых слов.

Однажды вечером, когда мы в очередной раз сидели у костра и пили горький отвар из кореньев, я набрался смелости и спросил:

- Почему ты учишь меня? Я же чужой, бледнолицый. Ты не боишься, что я принесу беду?

Поющий Ветер долго молчал, глядя на огонь. Потом заговорил, и хотя я тогда еще не понимал и половины его слов, но смысл уловил сердцем.

- Воин сначала смотрит на след, - сказал он. - Потом на зверя. Потом решает, охотиться или нет. Я смотрел на твой след. Ты пришел один, без оружия, без запасов, без страха в глазах. Ты не молил о пощаде. Ты просто ждал. Тот, кто умеет ждать и не ломаться, сильнее, чем тот, кто громко кричит. Ты - не обычный бледнолицый. Ты - другой. Может быть, духи послали тебя. А учить… - вождь усмехнулся, и впервые в его глазах я увидел не суровость, а что-то похожее на теплоту. - Учить тебя легко. Ты голоден до знаний, как волчонок, который только что открыл глаза. Голодный учится быстрее сытого.

Если Поющий Ветер был моим суровым, мудрым наставником, то его сын по имени Быстрая Река, стал моим братом. Он был молод, лет семнадцати-восемнадцати, полон неуемной энергии и любопытства к миру. В отличие от отца, парень не выжидал и не присматривался. Он пришел ко мне сам на третий день, бесцеремонно заглянул в мое типи, пока я пытался в одиночку справиться с ужином, и, увидев мои мучения, расхохотался.

- Ты еду готовишь или решил поджечь типи Тихой Травы? - спросил он на ломаном английском, который тут же стал нашим общим языком.

Быстрая Река выхватил у меня из рук палку с нанизанным на нее мясом, ловко перевернул ее над углями, отодвинул от жара и через минуту протянул мне обратно идеально прожаренный кусок, подрумяненный снаружи и сочный внутри.

- Ешь. И смотри, как надо. Учись.

Так началась наша дружба. Быстрая Река был для меня всем - переводчиком, учителем, защитником и неутомимым исследователем. Мы часами бродили по окрестностям стойбища, и он показывал мне мир таким, каким его видели его предки тысячелетиями.

Он учил меня понимать травы.

- Это - «корень медведя», - говорил Быстрая Река, выкапывая из земли невзрачный на вид клубень. - Если долго жевать, уходит боль из живота. А это - «язык койота», - он срывал узкий, длинный лист. - Соком лечат раны, чтобы не гнили.

Быстрая Река учил меня слушать тишину.

- Закрой глаза, - приказывал он. - Что слышишь?

Я слышал только ветер и стрекот кузнечиков.

- Нет, - мотал он головой. - Вон там, за холмом, койот воет. Он далеко, но ветер несет его голос. А там, у ручья, медведь разворошил муравейник. Слышишь, как птицы кричат? Они его ругают. Слушай не ушами, Белый Волк. Слушай кожей.

Белым Волком - «Аа-пай-ма-ко́-й» - назвал меня вождь Поющий Ветер за мою непривычную для индейца светлую кожу и, как он говорил, за «взгляд, который видит иначе». Так ко мне и прицепилось это прозвище, теперь мое единственное имя, и все племя только так и называло меня.

Быстрая Река был моим зеркалом. Во мне он видел мир, о котором мог только мечтать - мир больших городов, железных повозок и птиц, домов из камня, которые выше самых высоких деревьев. Я рассказывал ему про метро, про кино, про войну, которая случится в будущем, про автомобили и самолеты. Он слушал, раскрыв рот, и требовал еще и еще таких необыкновенных и захватывающих сказок, которых никто из индейцев никогда и не слыхивал.

- Там, откуда ты пришел, люди, наверное, разучились охотиться? - спрашивал он.

- Почти, - соглашался я. - Мясо покупают в специальных местах, убивать животных не надо.

- Странно, - качал головой Быстрая Река. - Убить зверя, победить его в честном бою или хитростью - это же и есть жизнь. Без этого человек становится как… как бесполезная тень.

***

В конце лета, когда трава начала желтеть, а дни стали короче, по стойбищу пронеслась весть - разведчики пикуни заметили большое стадо бизонов в двух днях пути к югу. Это было событие, от которого зависела жизнь всего племени. Бизоны давали все: мясо, шкуры для типи и одежды, жир для светильников и лекарств, кости для инструментов, сухожилия для ниток и тетив. Удачная охота означала сытую зиму, а неудачная - голод и смерть.

В стойбище началось лихорадочное оживление. Воины доставали и проверяли оружие, точили наконечники копий, заменяли, при необходимости, тетивы луков. Женщины готовили вьючных лошадей, шили дополнительные мешки для мяса и шкур. Шаман проводил ритуалы, испрашивая у духов удачи. Даже дети были заняты - они таскали воду и собирали хворост для костров.

Я наблюдал за всем этим со стороны, чувствуя себя лишним. Мое место было с Тихой Травой и женщинами, но Быстрая Река вытащил меня к воинам.

- Ты пойдешь с нами, - сказал он.

Это был не вопрос, а утверждение.

- Я? - опешил я. - Я не умею и буду только мешать…

- Не мешать, - поправил Поющий Ветер, который, оказывается, стоял рядом. - Будешь смотреть, учиться, помогать там, где сноровка не нужна, а нужны глаза и руки.

Мне дали лошадь - низкорослую, косматую, с виду неказистую, но невероятно выносливую. Вместо оружия вручили несколько кожаных мешков и велели приторочить их к седлу. Моя задача была проста и унизительна для моей мужской гордости - тащить запасную воду и подбирать то, что упадет с других лошадей во время скачки.

Охотники выступили на рассвете. Отряд из тридцати воинов и десятка юношей, таких как я и Быстрая Река, растянулся цепочкой по прерии. Мы ехали молча, лишь изредка перебрасываясь знаками. Воздух пах полынью, по́том лошадей и предчувствием большого дела.

На второй день, ближе к вечеру, мы остановились на краю обширной низины. Впереди, за невысокой грядой холмов, угадывалось присутствие огромного стада. Воздух дрожал от далекого, непрекращающегося гула - это тысячи копыт били землю.

Поющий Ветер собрал воинов на совет. Говорили тихо, жестами показывая направление ветра, предполагаемые пути отступления зверей, точки, где должны встать загонщики. Я, разумеется, почти ничего не понимал, но ловил каждое слово, каждый жест, запоминал.