Повесть о Белом Волке

Ночью мы не разводили костров, ели холодное вяленое мясо, запивая водой, лежали в траве, прислушиваясь к дыханию прерии. Быстрая Река, лежавший рядом, шепнул:

- Страшно?

- Нет, - соврал я.

На самом деле мне было страшно до дрожи в коленях. Завтра я должен был участвовать в охоте на огромных, разъяренных зверей, вооруженный только бурдюком для воды.

- Не бойся, - Быстрая Река, кажется, почувствовал мое состояние. - Ты с нами. Мы не дадим тебя в обиду.

Охота началась на рассвете, когда солнце только позолотило края облаков. План был гениален в своей простоте и смертельной опасности. Часть охотников, самых опытных и быстрых, должна была атаковать стадо с флангов, отсекая его от основных масс и заставляя бежать в нужном направлении. Другая часть, включая меня и других подростков, была загонщиками. Нам предстояло, находясь с подветренной стороны, шуметь, размахивать шкурами и создавать видимость большой опасности, направляя испуганных животных к обрыву, где их ждали основные силы.

Мне дали в руки большую, громыхающую связку костей, нанизанных на ремень. Тряся этой трещоткой и истошно крича, я должен был гнать бизонов.

Все произошло слишком быстро. Охотники атаковали, стадо дрогнуло, и земля взорвалась топотом. Сотни, тысячи огромных, мохнатых туш пришли в движение. Грохот стоял такой, что, казалось, сами небеса вот-вот обрушатся на землю. Пыль поднялась стеной, затмевая солнце, въедалась в глаза, в нос, в горло.

Я орал, не слыша собственного голоса, тряс своими импровизированными кастаньетами, и, обезумев от страха и адреналина, гнал бизонов в нужную сторону. Рядом, как тени, мелькали Быстрая Река и другие загонщики. В какой-то момент я оказался слишком близко к краю стада. Мимо, в нескольких метрах, пронеслась огромная туша, я почувствовал жар ее тела, запах взмыленной шерсти, видел налитый кровью, безумный глаз. Еще мгновение - и меня бы сбили с ног, растоптали, смешали с пылью.

Чья-то сильная рука схватила повод моего коня и рванула его в сторону. Умное животное сообразило, что лучше отскочить туда, куда дергают, а мимо, оглушая ревом, пронеслась волна бизонов. Рядом со мной стоял Быстрая Река, тяжело дышащий, но улыбающийся.

- Живой? - крикнул он, перекрывая грохот.

- Кажется… - прохрипел я.

Атака основных сил была стремительна и жестока. Я видел, как охотники, слившись со своими низкорослыми лошадьми, врезались в самую гущу стада. Они действовали не как люди, а как часть единого, смертоносного механизма. Копья вонзались в бока зверей с чудовищной силой, луки били без промаха, поражая сердца и легкие. Бизоны падали, поднимая фонтаны пыли, их предсмертный рев смешивался с боевыми кличами воинов.

Бойня продолжалась, кажется, целую вечность, но на самом деле прошло не больше двадцати минут. Когда последние живые бизоны, те, кому удалось прорваться, скрылись за горизонтом, наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь предсмертным хрипом раненых животных и тяжелым дыханием людей.

Поле битвы было усеяно тушами. Их были десятки, десятки жизней, отданных ради того, чтобы племя могло выжить. Кровь пропитала землю на несколько дюймов, воздух был тяжелым, с медным привкусом.

Я стоял, оглушенный, грязный, дрожащий, и смотрел на это побоище. Во мне боролись два чувства - животный ужас перед масштабом смерти, и странное, первобытное ликование. Но мы победили и этим добыли жизнь.

Однако, отдыхать было некогда. Воины спешились и приступили к работе. Никто не сачковал, не праздновал. Солнце стояло высоко, и каждая минута промедления могла испортить мясо. Началась великая разделка.

Я, шатаясь от усталости, побрел к ближайшей туше. Ко мне подошел Поющий Ветер. Он был весь в крови, его лицо тоже забрызгано ею, но глаза сияли спокойной радостью.

- Подойди ближе, - позвал вождь.

Я подошел. Он вынул нож и, одним точным движением, вскрыл брюхо бизона. Из разреза хлынул пар, пахнуло теплом и внутренностями. Вождь запустил руку внутрь, нащупал что-то и вытащил огромную, темно-красную печень.

- Ешь, - приказал вождь, протягивая мне кусок, еще теплый, дымящийся.

Я сглотнул. Внутри меня все восставало против этого. Я, цивилизованный человек, привыкший к стейкам из супермаркета, должен был есть сырую печень только что убитого зверя?

- Ешь, - повторил Поющий Ветер. - Это жизнь. Сила зверя переходит в тебя. Ты сегодня был в битве. Ты заслужил.

Я взял кусок, зажмурился и откусил. Вкус был ни с чем не сравним. Теплый, солоноватый, чуть металлический, упругий на зубах. Это был не просто вкус еды. Это был вкус первобытной жизни, самой сути существования.

Я открыл глаза. Поющий Ветер одобрительно кивнул и отошел к другим воинам. Я стоял, жевал эту печень, и чувствовал, как что-то меняется во мне навсегда. Кровь на моих руках была не просто грязью. Она была посвящением.

Дорога назад, в стойбище, заняла целых три дня. Охота была настолько удачной, что лошади не могли унести всю добычу. Пришлось соорудить волокуши из жердей и шкур, на которые погрузили горы мяса и свернутые в рулоны тяжелые, пахучие шкуры.

Я ехал в хвосте каравана, измученный, но странно счастливый. Мои руки были в ссадинах и мозолях, спина ныла, но в груди разливалось тепло, которого я не испытывал никогда в своей прошлой, «цивилизованной» жизни. Я был частью этого. Я почти погиб. Я помог. Я ел сырую печень. Я был уже не просто наблюдателем. Я был единым целым с племенем, с окружающим миром.

Когда мы въехали в стойбище, нас встречали, как героев. Женщины издавали пронзительные, ликующие трели, дети бежали за нами, смеясь и крича. Тихая Трава, увидев меня, всплеснула руками и, кажется, впервые улыбнулась мне по-настоящему. Быстрая Река, ехавший рядом, ткнул меня локтем:

- Теперь ты почти свой, Белый Волк. Почти.

В тот вечер пир был грандиозным. Горели огромные костры, жарились лучшие куски мяса, шаман пел благодарственные песни духам бизонов. Меня, к моему удивлению, посадили не где-то на краю, а рядом с воинами. Поющий Ветер, проходя мимо, положил руку мне на плечо и кивнул. Это был знак. Знак принятия.

Я сидел, смотрел на танцующие в свете костра фигуры, слушал гортанные песни, и понимал, что уже не хочу назад. Не хочу в тот мир, откуда пришел. Мой дом был здесь, среди этих людей, с этим запахом дыма и жареного мяса, с этим ощущением настоящей, пусть и опасной, жизни. Я все еще был Игорем Волковым, но во мне уже просыпался Белый Волк. И это пробуждение стало самым странным и самым правильным, что когда-либо со мной случалось.

Глава 3.

Осень в прерии была временем спешки. Птицы сбивались в огромные, шумные стаи и улетали на юг, к теплым морям, о которых я знал лишь по картам из своего времени. Бизоны, еще недавно пасшиеся жирными, ленивыми стадами, стали беспокойными, сбивались в плотные группы и двигались все быстрее, словно чувствуя приближение холодов, неумолимо сковывающих землю ледяным панцирем.

Но Поющий Ветер не спешил. Он был вождем, и его мудрость заключалась в умении ждать. День за днем он выходил на рассвете, вставал на небольшом холме у стойбища и смотрел на небо. Он вглядывался в облака, ловил направление ветра, смотрел, как ведут себя птицы. Потом, вернувшись в свой типи, подолгу говорил с шаманом. Их голоса были тихими, но я чувствовал, что решение принимается нелегкое.

Быстрая Река, чье беспокойство передавалось и мне, нетерпеливо ерзал рядом.

- Отец медлит, - буркнул он однажды, когда мы сидели у костра. - Обычно мы уходим в горы на две луны раньше.

- Может, он ждет какого-то знака? - предположил я.

- Может, - нехотя согласился Быстрая Река. - Но знак этот мне не нравится. Смотри, как ведут себя гуси - они летят низко и быстро, почти не останавливаясь. Это значит, зима придет рано и будет лютой.

Я проследил за его взглядом. Действительно, птицы не кружили над стойбищем, как это бывало в прошлые недели. Они неслись плотными, вытянутыми клиньями, низко над самой землей, словно спасаясь бегством от чего-то, что наступало им на пятки.

Наконец, на третий день наблюдений, Поющий Ветер созвал совет. Я сидел в стороне, но видел, как старшие воины собрались вокруг вождя, как напряжены их лица. Говорили мало, больше слушали вождя. Поющий Ветер указывал на горы, синеющие на горизонте, чертил палкой на земле. Когда совет закончился, все разошлись быстро, без обычных неторопливых разговоров.

- Завтра выступаем, - объявил мне Быстрая Река, подходя. - Дорога будет тяжелой. Готовься.

Сборы были лихорадочными. Женщины разбирали типи, сворачивая покрытия из бизоньих шкур в тяжелые, громоздкие тюки. Дети носились между взрослыми, получая подзатыльники и недовольные окрики. Мужчины седлали лошадей, проверяли вьюки, точили оружие. В воздухе висело странное напряжение, предчувствие чего-то неотвратимого, что мы все ощущали самой кожей, но никто не произносил вслух.

Мне доверили двух вьючных лошадей и велели держаться позади, вместе с женщинами и детьми. Это было унизительно, но я понимал, что еще не воин и мое место в хвосте каравана, среди тех, кого нужно защищать.

- Не отставай, Белый Волк, - сказал мне Быстрая Река, проезжая мимо. - Если начнется буран, легко потеряться. Держись за хвост моей лошади, если что.

- Ты думаешь, будет буран? - спросил я, глядя на чистое, безоблачное небо.

- Гуси знают лучше нас, - ответил он и ударил коня пятками по бокам.

Мы двинулись на запад, к синим громадам Гор Волчьей Головы, названных так, как говорили старые пикуни, за их очертания, похожие на голову огромного зверя, припавшего к земле. Первые дни пути были тяжелыми, но не пугающими. Земля еще хранила остатки осеннего тепла, трава была высокой и сухой, лошади шли бодро.

Но с каждым днем становилось холоднее. Ветер, дувший с севера, менял направление и бил то в лицо, то в спину, неся с собой запах снега и льда - запах, которого я не знал раньше, но теперь узнавал безошибочно. Ночью Тихая Трава кутала детей в самые теплые шкуры, а сама сидела у входа в легкую походную палатку, какие все разбивали, чтобы не тратить время на установку типи, вглядываясь в темноту.

На четвертый день пути небо начало меняться. Облака, сначала легкие и перистые, стали тяжелеть, набухать, приобретать свинцовый, угрожающий оттенок. Ветер усилился, завывая в ущельях предгорий, куда мы вступили на пятый день. Лошади стали нервными, шарахались от каждого шороха, фыркали и мотали головами.

Поющий Ветер, ехавший впереди, все чаще поднимал руку, давая знак остановиться. Он подолгу вглядывался в небо, о чем-то переговариваясь с шаманом. Однажды, когда мы остановились на привал у подножия огромной, голой скалы, я подошел к Быстрой Реке.

- Что происходит? Почему мы не идем дальше?

Парень покачал головой. Лицо его, обычно такое открытое и живое, было напряжено, как тетива лука.

- Отец ищет место. Хорошее место для зимней стоянки. Но горы… они не хотят нас пускать, - индеец посмотрел на вершины, теряющиеся в облаках. - Духи гор сегодня злые. Я тоже чувствую это.

- Может, нам стоит повернуть назад? - спросил я, и вопрос этот выдал мое полное незнание законов выживания в этих местах.

Быстрая Река посмотрел на меня с удивлением.

- Назад? В прерию? Зимой? - он покачал головой. - Там ветер убьет нас быстрее, чем любой дух. Только горы могут укрыть от буранов. Если, конечно, примут нас.

В ту ночь все спали плохо. Ветер выл, метался между скалами, бросал в типи сухой снег, который уже начал падать редкими, колючими звездочками. Я лежал, завернувшись в свою единственную шкуру, и слушал, как где-то в темноте переговариваются воины, как тревожно ржут лошади.

Утром мир стал другим. Все, что вчера было зеленым, серым и коричневым, покрылось тонким, белым покрывалом. Снег лежал на ветвях редких кривых сосен, на скалах, на спинах лошадей, которые стояли, понурив головы, и дышали паром. Воздух стал чистым, прозрачным, и горы, казалось, приблизились, нависая над нами своими каменными, безмолвными стенами.

Поющий Ветер отдал приказ двигаться дальше. Мы вошли в ущелье, где тропа сузилась настолько, что две лошади едва могли разъехаться. Слева вздымалась скала, справа внизу, в темной глубине, шумела быстрая, ледяная река. Каждый шаг давался с трудом. Лошади скользили по камням, покрытым тонкой, невидимой коркой льда. Я шел пешком, ведя свою вьючную кобылу под уздцы, и боялся даже взглянуть в пропасть.

Буран пришел без предупреждения. Всего один миг назад было тихо, и вдруг ветер, до того дувший ровно, сбился в бешеный, оглушительный вихрь. Снег, падавший легкими хлопьями, превратился в стену белой, колючей мглы. Мир исчез. Я перестал видеть тех, кто шел впереди. Крик Быстрой Реки, раздавшийся где-то слева, был тут же разорван ветром на клочки и унесен прочь.

Лошадь подо мной взвилась на дыбы, вырвала повод, шарахнулась в сторону и исчезла в белой пелене, унося с собой вьюк с провизией, который я должен был охранять. Я остался один.

- Быстрая Река! - заорал я, но мой голос утонул в реве бурана. - Поющий Ветер! Эй, кто-нибудь!

Никто не ответил. Снег бил в лицо, слепил глаза, забивал нос и рот. Я споткнулся о камень, упал, вскочил, побежал вперед, не разбирая дороги, чувствуя, как холод пробирается под одежду, как пальцы теряют чувствительность, как ноги отказываются подчиняться.

Я не знаю, сколько времени я блуждал в этом белом аду. Может, час, а может и день. Время перестало существовать. Были только ветер, снег и страх. Ледяной, липкий страх, который сковывал мысли хуже холода. Я потерял направление, потерял надежду, потерял даже понимание, где верх, а где низ.

Я упал вот уже в который раз, и не смог подняться. Ноги не слушались, руки не находили опоры. Я лежал лицом вниз, и снег засыпал меня, укутывал, успокаивал, обещая вечный, ледяной покой. «Хорошо, - подумал я. - Тихо. Тепло. Не надо больше бороться».

И в этот момент чья-то рука схватила меня за шиворот и рванула вверх. Я услышал голос - далекий, но знакомый. Голос, который звал меня, ругал, проклинал, тащил.

- Белый Волк! Вставай, глупый бледнолицый! Вставай, или я оставлю тебя снежным духам!

Быстрая Река - он нашел. Он тащил меня, срывая голос, скользя, падая, но не отпуская. Я чувствовал его тепло рядом, его упрямую, несгибаемую волю. И эта воля передавалась мне, заставляла мои окоченевшие ноги двигаться, заставляла мое тело жить.

Мы шли, падали, снова шли. Я уже ничего не видел, только белое марево перед глазами и спину Быстрой Реки, которая то появлялась, то исчезала в снежной круговерти.

Потом был обрыв. Я понял это, когда нога не нашла опоры, а тело провалилось в пустоту. Мы покатились вниз, ударяясь о камни, о кусты, о корни деревьев, переплетенные льдом. Крик застрял в горле. Я закрыл глаза, готовясь к последнему, смертельному удару.

Удар не пришел. Мы остановились. Я лежал на чем-то мягком, глубоком, укрывающем, как пуховая перина. Снег, много снега. Я попытался открыть глаза, но веки не слушались. Рядом, совсем близко, кто-то дышал - тяжело, хрипло, но ровно.

- Быстрая… Река… - прохрипел я.

- Здесь я, - услышал я в ответ. - Мы живы, Белый Волк. Кажется.

Больше я ничего не запомнил, потеряв сознание.

***

Очнулся я от тишины. Абсолютной, оглушающей тишины. Такой тишины не бывает в городе. В ней слышно, как бьется твое сердце, как воздух проходит сквозь легкие, как снежинки, падая на землю, издают едва уловимый, хрустальный звон.

Я открыл глаза. Надо мной было небо - синее, густое, прозрачное, как стекло. Небо, которого я никогда не видел раньше. Я лежал на спине, укрытый слоем снега, который был мягким, как пух. Рядом, в нескольких шагах, лежал Быстрая Река. Он был неподвижен, и на миг сердце мое остановилось. Но потом я увидел, как поднимается и опускается его грудь, как пар вырывается изо рта.

- Быстрая Река, - позвал я тихо.

Он не ответил. Я попытался сесть. Тело болело, но слушалось. Я перевернулся на бок, встал на четвереньки, потом, опираясь на камень, поднялся.

И замер.

Мы лежали на дне огромной, чашеобразной впадины. Вокруг нас вздымались горы, покрытые снегом, сверкающие на солнце всеми оттенками белого и голубого - от нежно-жемчужного у подножий до ослепительного, почти синего, на вершинах. Долина была замкнута со всех сторон. Выход, через который мы скатились, находился где-то там, наверху, за отвесными скалами. Сейчас он был завален снегом и казался гладкой, недоступной стеной.

Здесь, внизу, не было ветра. Тишина стояла такая, что казалось, можно услышать, как растут травы под снегом. Солнце, стоявшее низко, заливало долину ровным, золотистым светом, который, казалось, сам отдавал теплотой. Воздух был морозным, но не жестоким - горы защищали нас от ветра.

Несколько кривых, скрюченных сосен торчали из снега у подножия скал, их ветви были облеплены снежными шапками. В одном месте, совсем рядом с нами, где скала образовывала навес, зияла темная, манящая дыра. Пещера.

Я поднялся на ноги, добрел до нее и осторожно заглянул внутрь. Небольшая, но сухая, с каменным полом, усыпанным сухим пометом каких-то животных, которые, судя по всему, не возвращались сюда уже много сезонов.

Вернувшись к Быстрой Реке, я опустился на колени, потряс его за плечо.

- Просыпайся. Мы живы.

Он застонал, открыл глаза. Сначала мутные, невидящие, потом - ясные, цепкие, как всегда.

- Где мы? - прохрипел индеец, садясь.

- Не знаю, - честно ответил я. - В какой-то долине. Но, кажется, нас никто здесь не ждал.

Быстрая Река осмотрелся. Его взгляд скользнул по стенам долины, по пещере, по нашим лошадям. О, счастье! Обе, и моя, и его, каким-то чудом скатились вместе с нами и теперь стояли, дрожа, прижавшись друг к другу у отвесной стены, а я их сразу даже и не приметил.

- Долина, - произнес индеец медленно. - Замкнутая со всех сторон.

Он посмотрел на небо, на снежные карнизы, нависающие над нами.

- Выход, похоже, только один. Тот, которым мы вошли. Но он… - Быстрая Река замолчал, глядя на стену, за которой осталось племя, дорога, жизнь.

- Он завален, - закончил я за него. - Мы здесь заперты.

Быстрая Река встал, отряхнул с себя снег. Его лицо было спокойным. Слишком спокойным. Я видел в нем ту же стальную решимость, что и у его отца, когда тот принимал трудные решения.

- Значит, это наша зимняя стоянка, - сказал индеец просто. - Духи гор решили испытать нас, Белый Волк. Они отрезали нас от племени, от еды, от тепла. Оставили вдвоем в каменном мешке, чтобы посмотреть, чего мы стоим, - он повернулся ко мне, и в его глазах не было страха, только холодная, суровая ясность. - Что ж, покажем им, что умеем.

Быстрая Река подошел ко входу в пещеру, заглянул внутрь, постучал по камням, прислушался.

- Сухо. И ветра нет. Это наш дом теперь.

- А что будем есть? - спросил я, оглядывая пустую, заснеженную долину, где не было видно ни единого живого существа, кроме нас и двух дрожащих лошадей.

Быстрая Река посмотрел на меня. Уголок его рта дрогнул в чем-то, похожем на улыбку.

- Сначала огонь и вода, Белый Волк. Потом - еда. Потом - шкуры. Потом - весна, - он ободряюще похлопал меня по плечу. - Мы не умрем. Я не дам. И ты не дашь. Ведь ты - Белый Волк, который выжил там, откуда пришел, а я - Быстрая Река, который выживет везде. Вместе мы - сила!

Я оглянулся на долину, на эти белые, безмолвные стены, на маленькую, темную пещеру, которая теперь должна была стать нашим домом на долгие, долгие месяцы. Внутри меня боролись страх и странное, почти спокойное, принятие. Это было испытание. Возможно, самое тяжелое в моей жизни. Но я был не один. Рядом был человек, который верил в меня и в которого верил я.

- Ладно, - сказал я, чувствуя, как голос мой крепнет. - Начнем, пожалуй. Где будем дрова брать?

Быстрая Река улыбнулся на этот раз по-настоящему, широко, открыто.

- Теперь ты говоришь, как воин, Белый Волк. Буран закончился, так что пойдем, оглядимся.

Мы пошли к ближайшим сосенкам, проваливаясь в снег по пояс, оставляя за собой первые следы в этом белом, нетронутом мире. Наша зима только начиналась. Но мы были готовы.

Глава 4.

Тишина, наступившая после бурана, была не менее оглушительной, чем сам его рев. Она давила на уши, звенела в них обманчивым гулом, заставляла вздрагивать от каждого шороха собственных шагов. Снег лежал везде - пушистым, почти двухметровым покрывалом на дне долины, тяжелыми шапками на ветках редких сосен у скал, свисающими гребнями с каменных уступов. Воздух, чистый и колкий, обжигал легкие при каждом вдохе, и казалось, что сам мороз имеет вкус - вкус металла и сухой травы.

Мы стояли у входа в пещеру, и понимание нашего положения опускалось на нас, как этот холодный, безжизненный воздух. Позади остались племя, знакомые лица, тепло общего костра. Впереди была только белая пустота и каменная стена, за которой, возможно, нас уже оплакивали.

Долина, в которую мы скатились, оказалась не просто впадиной между скал. Это был настоящий каменный мешок, созданный природой для того, чтобы либо спасти заблудших путников, либо уморить их голодом в полном одиночестве. Я принялся изучать ее с тщательностью человека, который понимал - это место станет нашим миром на многие недели, а может, и на всю зиму.

В длину долина простиралась на пару тысяч шагов, не больше. В ширину - вдвое меньше. С трех сторон ее окружали почти отвесные скальные стены, сложенные из серого, с прожилками кварца, камня. Кое-где на этих стенах, на высоте, недоступной для человека без специального снаряжения, темнели узкие расщелины - возможно, входы в другие пещеры или просто слепые ниши, выдутые ветрами за тысячи лет.

С четвертой стороны, откуда мы сюда попали, склон был более пологим, но сейчас он представлял собой сплошной, искрящийся на солнце ледяной панцирь. Снег здесь, надутый ветром, спрессовался в фирн - плотную, зернистую массу, по которой невозможно было подняться без специальных приспособлений. Лошади, даже самые выносливые, не смогли бы сделать и десяти шагов.

- Мы в ловушке, - снова констатировал я, оглядывая стены. - Настоящей, каменной ловушке.

- Не ловушка, - опять возразил Быстрая Река, который тоже внимательно осматривал окрестности. - Убежище. Присмотрись повнимательнее.

Он указал на скалу справа от входа в пещеру, а потом махнул рукой на всю долину. У самого основания скалы, где снега намело меньше, виднелись темные пятна - мох или лишайник. Рядом, в небольшом углублении, я заметил кустик сухой, прошлогодней травы, прибитой ветром к камню. В долине росли кривоватые сосенки, невысокие елки, еще какие-то деревца, тут и там пробивался из-под снега кустарник.

- Если здесь что-то растет, значит, летом здесь тепло и есть вода, - пояснил он. - А если есть вода, то есть и жизнь. Мы совсем не одни в этой долине.

Я присмотрелся. Действительно, у подножия скал, там, куда солнце заглядывало хотя бы на несколько часов в день, виднелись и другие следы растительности: сухие стебли каких-то горных трав, низкорослый, стелющийся кустарник, прижатый к земле тяжестью снега. А в одном месте, у большого, замшелого валуна, я даже разглядел нечто, похожее на заячий след - цепочку аккуратных, округлых отпечатков, ведущих к скале и теряющихся под снежным навесом.

- Зайцы! - удивленно воскликнул я, показывая следы Быстрой Реке.

Он кивнул, и в его глазах мелькнул тот самый охотничий огонь, который я уже начинал узнавать.

- Значит, будет и мясо. Если мы будем умнее зайца.

Но главным сокровищем долины, как я понял чуть позже, была не растительность и не возможная дичь. Главным сокровищем был ручей, который мы обнаружили при обследовании территории.

Он выбивался из-под скалы на противоположном конце долины, там, где стена образовывала глубокую, темную нишу. Сначала я принял его за простое пятно талой воды, но, подойдя ближе, услышал тихое, настойчивое журчание. Вода сочилась из расщелины, падала в небольшой, вымытый ею же омуток и убегала под снег, чтобы через несколько шагов исчезнуть совсем, уходя, вероятно, под землю или в более глубокий слой, который не промерзал даже в самые лютые морозы.

Я зачерпнул воду пригоршней, поднес к лицу - запах был чистым, живым, как обещание жизни в этом царстве мертвого льда. Вода была ледяной, прозрачной, с едва уловимым привкусом металла и мха.

- Питье есть, - сказал я, обращаясь к Быстрой Реке. - Это уже много.

Покончив с внешним осмотром, мы занялись главным - нашим будущим жилищем. Пещера, которую я заметил еще с порога долины, оказалась не просто углублением в скале, а настоящим, пусть и не очень большим, гротом.

Вход в нее был невысоким - чуть выше моего роста, но достаточно широким, чтобы в него могли пройти две лошади бок о бок. Я отважно вошел первым, Быстрая Река - за мной, держа наготове нож. Внутри было темно, но не сыро. Каменный пол, усыпанный мелкой каменной крошкой, песком и сухим, давно выветрившимся птичьим и звериным пометом, был твердым и сухим. Стены, влажные на ощупь в прихожей, глубже становились суше, покрытые темным, блестящим налетом - вероятно, оксидами металлов, содержавшихся в породе.