Чистилище

Слова звучали как заученная мантра. Но в них не было пустоты. Была плоть. Был опыт. Было то, что она говорила сто, тысячу раз, пока не перестала чувствовать вкус.

Валентина опустила взгляд в пол.

— Да... да. Спасибо, что напомнили. Я... подожду.

Ира вышла. Закрыла дверь. На двери была табличка. Чёрная. Белые буквы.

«Вся наша жизнь — ожидание света»

Ира прошла по коридору, к другой двери. На этой табличка была больше. Золотые буквы на чёрном. Титулы. Много титулов.

Магистр Квантового Проявления и Родовых Сценариев.

Хранительница Ключей Бессознательного и Световых Порталов.

Хранительница Высшего Аркана Квантового Поля Таро.

Бережиня Цифровых Кодов Богатства и Семейного Эгрегора.

Дипломированный Ченнелер Высших Сфер.

Вера СветоЯсная.

Ира вошла без стука. Закрыла дверь за собой.

Комната за дверью была другой.

Не той, где ждут клиенты. Не той, где всё пропитано театром и запахом ладана. Эта комната была настоящей. Обычный офис. Компьютер на столе. Принтер в углу. Календарь на стене с фотографией котят. Пластиковые стаканчики для воды. И запах — не сандал и не пачули, а обычный женский запах: крем для рук, растворимый кофе, сигареты.

У окна стояла женщина за пятьдесят. На плечах — шёлковое кимоно-кардиган, расшитое драконами, которые при тусклом свете казались живыми. Она курила. Выпускала дым в открытую форточку. Смотрела куда-то вдаль — туда, где между домами был клочок серого неба.

Она была так задумчива, что не заметила, как вошла дочь.

— Мам, — сказала Ира. — Не забудь. Через тридцать минут приём. Валентина Ильинична уже в ожидальне. Уже почти созрела.

Женщина вздрогнула. Обернулась. Глаза — светлые, почти прозрачные — на секунду стали пустыми, как у птицы.

— Что?

Ира вздохнула. Подошла к офисному столу. Взяла папку с надписью «Валентина Ильинична Ярмолова. VIP.» Поднесла к матери.

— Через тридцать минут у тебя приём. Валентина Ильинична. Вот её досье. Перечитай, пожалуйста. Освежи память.

Вера взглянула на папку. Не взяла.

— Я и так прекрасно всё про неё знаю, — сказала она. Голос — грудной, с хрипотцой. Голос женщины, которая курит с шестнадцати лет и рассказывает будущее за деньги. — У неё информационный сглаз третьего порядка. На её мужа положила глаз молодая вертихвостка. Делов на три сеанса.

— Мам. — Ира положила папку на стол. — Она готова платить двойной прайс. Растяни сеансов на пять. Хотя бы. А лучше — на постоянку.

Вера отошла к столу. Сев за него, она превратилась в другого человека. Плечи расправились. Пальцы легли на карты. Глаза сузились.

— Ты предлагаешь мне ей лгать? — спросила она. Голос стал холоднее.

Ира закатила глаза. Закатила так, что было слышно.

— Делай что хочешь, — сказала она. — Но не отпускай её. Вот что я прошу.

Вера взяла карты. Одним движением разложила их веером — шёлковым, плавным, отработанным до автоматизма. Вытащила одну. Перевернула.

И её лицо переменилось.

Кровь ушла с щёк. Губы побелели. Пальцы, унизанные кольцами с камнями, сжались так, что костяшки хрустнули.

— Мам? — Ира нахмурилась.

Вера взяла себя в руки. Быстро — как женщина, которая привыкла не показывать слабость. Подняла карту, показала дочери.

Ира махнула рукой.

— Ты же знаешь, я в этом не разбираюсь.

Вера скорбно поджала губы. Кольца глухо звякнули о лакированный стол, когда она положила карту лицевой стороной вверх.

На карте была нарисована комната. Не та, где они сидели — другая. Тёмная, с низким потолком. И человек на цыпочках, крадущийся к двери. В руках у него была люлька. Детская люлька. И из-под одеяла свисала маленькая ручка.

— Это Семёрка Душей, — сказала Вера. Голос упал до шёпота. Сакрального. Театрального. Но в нём дрожала настоящая нотка — та, которую не подделаешь. — В квантовом поле она манифестирует точку невозврата. Карта тотальной фальши. Ложь запускает программу самоликвидации родового канала. Пространство аннигилирует лгуна. — Она подняла глаза на дочь. — Проще говоря, доиграешься — и умрёшь. Физически. И твой род следом.

Ира даже не вздрогнула.

Она лениво кивнула, глядя на зловещую картинку с таким видом, будто мать показала ей ценник на просроченный творог.

— Мам, хорош ченнелить, мы не на вебинаре, — вздохнула она. Сев на подоконник, она скрестила руки на груди. — Я не твоя клиентка. Эту пластинку про «физическую смерть от вибраций» ты крутишь каждой второй замужней дуре, которая подозревает мужа в интрижке. Давай без спецэффектов на мне.

Вера нахмурилась. Поправила сползшее с плеча кимоно. Посмотрела на дочь. Взгляд стал пронзительным. Цепким. Такими глазами смотрят, когда хотят увидеть не лицо — душу.

— Ты не веришь в мои провиденья? — спросила она тихо.

Ира тут же собралась. Слезла с подоконника. Встала ровно.

— Верю, мам, верю! — сказала она слишком быстро. — Только не надо на мне это всё делать. Мы же договорились. Я тебе помогаю. Веду твои соцсети. Рекламой занимаюсь. В приёмной сижу. С клиентами созваниваюсь. Бухгалтерию веду. Избавляю тебя от всех земных дел, в общем. Но... — она запнулась. Сглотнула. — Не надо меня втягивать в своё ведуньство. Пожалуйста.

Вера смотрела на неё. Слушала. Не перебивала.

И постепенно её лицо смягчилось. Глаза, которые только что сканировали пространство на предмет скрытых угроз, стали тёплыми. Живыми.

Она протянула руки к дочери.

— Иди сюда, — сказала она. — Я хочу тебя обнять. Это-то можно?

Она улыбнулась. Искренне. Впервые за этот разговор.

Ира подошла. Мать обняла её, прижала к себе, начала гладить по голове — медленно, успокаивающе, как в детстве, когда Ире снились кошмары про монстров под кроватью.

— Я рада, что ты мне помогаешь, — прошептала Вера. — После того как меня бросили все. Муж. Знакомые. Крутили пальцем у виска. За глаза называли ведьмой. Ты одна меня поддержала. Создатели девяти сфер, когда явились ко мне, сразу сказали, что ты

— Мам. — Ира напряглась в объятиях. — Не надо про сферы.

— Хорошо, хорошо. — Вера продолжала гладить. — Когда в тебе откроются чакры

— Ма-а-а-м. — Ира отстранилась. — Ну не надо про это.

— Всё, молчу, молчу. — Вера подняла руки ладонями вперёд, как капитулирующий генерал. — Ты права. На родственниках нельзя проявлять свои способности.

— Спасибо за понимание, мам. — Ира поправила сбившуюся футболку. — Я сейчас в магазин, за минералкой для Валентины Ильиничны сбегаю. Подготовся, пожалуйста.

— Да. Спасибо. А я пока досье почитаю.

Ира вышла. Дверь за ней закрылась мягко — почти беззвучно. Но Вере показалось, что этот щелчок прозвучал как выстрел.

Она подождала три секунды. Пять. Десять.

Потом метнулась к столу.

Карта лежала на месте — Семёрка Душей, вор с люлькой. Вера уставилась на неё. Взяла колоду. Перетасовала — быстро, нервно, карты выскальзывали из пальцев, падали на пол, она поднимала их дрожащими руками. Снова сложила колоду. Снова разложила веером.

Отвернулась. Закрыла глаза. Вытянула наугад одну карту.

Перевернула.

Вор на цыпочках уносил краденую люльку.

— Нет, — прошептала Вера. Голос треснул, как лёд под ногой.

Она снова перетасовала. Перемешала так, что карты летели по столу, как испуганные птицы. Собрала. Разложила веером. Не глядя, провела ладонью над картами — там, где, по её словам, проходили квантовые токи и каналы силы.

Пальцы остановились. Сами. Без её воли.

Она перевернула.

Вор нёс люльку. И маленькая ручка всё так же свисала из-под одеяла.

Вера отшатнулась. Стул с грохотом упал на пол. Она стояла, прижав руки к груди, и смотрела на карту так, будто та могла укусить.

— Ира, — прошептала она. Позвала дочь, которая уже спустилась на первый этаж, вышла из подъезда и сейчас шла к магазину через двор, где стоял пустой детский бассейн. — Ирочка...

Карта молчала. Ладан коптил в хрустальном бокале. На стене дипломы и сертификаты сверкали золотыми буквами, обещая спасение, защиту и квантовое исцеление всех родовых каналов.

Но Семёрка Душей не уходила.

Она лежала на столе, и маленькая ручка всё качалась в такт невидимому ветру.

Вера медленно опустилась на колени. Подняла стул. Села. И заплакала — тихо, без звука, так, как плачут женщины, которые знают, что никто не придёт их утешать. Даже Создатели Девяти Сфер.

Особенно они.

Телефон зазвонил в глубине кармана — там, где ткань прикасалась и к коже и к содержимому, а тепло тела сплеталось с вибрацией в один противный, назойливый зуммер.

Вера вздрогнула. Пальцы, всё ещё пахнущие ладаном и страхом, нашарили трубку. Она поднесла её к лицу. На экране — улыбающаяся Ира. Фото, где она в прошлом году на море, ветер треплет волосы, и на заднем плане кто-то машет рукой. Такой простой. Такой живой снимок.

Женщина сделала три глубоких вздоха. Грудью. Животом. Тем местом, где, по словам Создателей Девяти Сфер, прячется душа. Нажала «Ответить».

— Да, Ира.

Голос получился ровным. Как доска, которую строгали рубанком, пока она не стала гладкой. Ни одной зацепки.

— Мам, чтобы два раза не ходить. — Ира говорила быстро, деловито, как всегда. — На ужин брать что-нибудь?

Вера хотела сказать «нет». Хотела сказать «я сама». Хотела сказать «ничего не надо, только вернись скорее». Но сказала то, что просилось наружу само, как гной из старого нарыва:

— Да. Возьми водки.

На том конце провода — пауза. Та самая пауза, которую Вера научилась ненавидеть больше, чем любую карту в колоде.

— Мам, ты же обещала не пить — Голос Иры стал тише. Не строже — тише. Так говорят с человеком, который уже падал и обещал больше не падать.

— Ира, — сказала Вера, и в её голосе вдруг прорезалась та самая сакральная нотка, которую она включала для клиентов. Только сейчас она была настоящей. — Я уже месяц не притрагивалась. Сегодня мне надо.

Она не врала. Ровно двадцать восемь дней. Она считала. Каждое утро, открывая холодильник, она видела бутылку «Пять озёр», которую оставила на всякий случай. В ней осталось на самом донышке. Для компрессов, прижиганий. И каждый день закрывала дверцу, не беря её. Двадцать восемь раз.

— Ну ладно, — Ира выдохнула. — Тогда, значит, и на закуску взять надо. — И уже деловито, возвращаясь в привычную колею: — Не забудь, через двадцать минут у тебя встреча.

— Всё, всё. — Вера посмотрела на часы. — Уже перехожу в приёмную комнату.

— Люблю тебя!

— И я!

Трубка пикнула. Связь оборвалась.

Вера опустила телефон. Долго смотрела на дисплей, где фото Иры постепенно тускнело, уступая место заставке — абстрактному кругу, который вращался и вращался, никуда не приводя.

Затем перевела взгляд на стол.

Вор с люлькой всё так же крался по комнате. Маленькая ручка свисала. Нарисованная. Беспомощная. И от этой картинки веяло таким холодом, будто сама смерть сидела на стуле напротив и ждала, когда Вера поднимет глаза.

Она потянулась к карте. Перевернула её — резко, как сдирают пластырь. Рубашкой вверх. Теперь на столе лежала просто карта. Крапчатая, потёртая по краям. Без обвинений. Без пророчеств.

Но Вера знала. Знание это сидело под ложечкой, тёплое и липкое, как кола, которую она пила вчера? Позавчера? Она уже не помнила. Карта вернётся. Они всегда возвращаются.

— Дура! — неожиданно вырвалось у неё. — Нельзя гадать на себя!

Она встала. Подошла к зеркалу, висящему на стене между дипломом Магистра Космических Коммуникаций и сертификатом Ченнелера 7-го Уровня.

Поправила одежду. Ворот платья, который съехал набок. Рукав кимоно, который сполз с плеча и теперь висел тряпкой. Причёску — седые пряди, выбившиеся из пучка.

Достала пудру. Квадратную, в золотистой коробочке, купленную во время отпуска у моря. Смахнула влажной губкой кожу вокруг глаз — туда, где слёзы оставили тёмные разводы, похожие на грозовые тучи на карте погоды.

Посмотрела на себя. Светлые глаза. Морщины. Женщина, которая когда-то верила, что спасёт мир. А теперь просто пытается дожить до вечера и не нажраться до беспамятства в одиночестве.

Вера подмигнула своему отражению. Получилось криво. Как у человека, который никогда не умел подмигивать, но очень старался.

— Ну, вперёд! — сказала она. Громко. С вызовом. И добавила, уже тише, почти шёпотом: — И с песней!

С песней, про карты. Или про жизнь. Или про то, что даже когда всё идёт под откос, лучше делать это с музыкой. Чёрт знает, что она имела в виду. В такие моменты она часто несла чушь. Главное — не останавливаться.

Она напустила на лицо серьёзное выражение. То самое, которое заставляло клиентов верить: эта женщина знает то, чего не знают они. Это выражение стоило ей трёх разводов, двух выкидышей и бессонницы, которая стала такой родной, что без неё она не засыпала.

И пошла к выходу.

Спина прямая. Плечи развёрнуты. Каблуки цокают по паркету, как метроном, отсчитывающий последние минуты перед бурей.

За её спиной на столе осталась перевёрнутая карта. Вор под ней всё ещё крадётся с люлькой. Но теперь он крадётся в темноте. А темнота, как известно, не видит лиц. Только слышит шорохи, стук шагов, шёпот слов.

Дверь с надписью «Вся наша жизнь — ожидание света» открылась и закрылась.

Вера СветоЯсная шагнула в приёмную, где в кресле сидела Валентина Ильинична с минералкой, которую принесла Ира, и с надеждой, которую никто не мог принести, кроме неё самой.

Вера раздвинула руки, словно пыталась обнять весь мир.

— Света в вашу жизнь! И ясности! — произнесла она, и направилась к женщине.

Глава 5. Граница

Ужин в квартире Веры начался как обычно. Стук вилок о тарелки. Звяканье рюмок. Бульканье водки, разливающейся по стеклу — такой прозрачной, что казалось, будто в ней растворяются все секреты, которые нельзя произносить вслух.

Ира ела быстро, как человек, который привык поглощать пищу между делами. Вера — медленно, как человек, который уже давно не чувствует вкуса, но продолжает жевать по привычке.

— Как клиентка? — спросила Ира, не поднимая глаз.

— Высосала всю энергию, — ответила Вера. — Скрытый энерговампир. Ты знаешь, я таких за версту чую, но эта... эта замаскировалась.

Ира промолчала. Только челюсть напряглась — чуть-чуть, на секунду. И снова расслабилась.

Разговор катился по накатанной колее: погода, цены в магазине, новая кофейня на углу, старая кофейня, которая закрылась, потому что хозяин, говорят, попал в аварию. Вера иногда пыталась свернуть на свою территорию — на эзотерику, на карты, на создателей девяти сфер, которые, по её словам, только и ждали, когда она выпьет достаточно, чтобы с ними поговорить.

— Знаешь, мне сегодня пришло знамение, — начала Вера, подливая себе ещё. — Карта выпала...

— Мам, — Ира подняла голову. В её глазах была усталость. — Договор.

— Какой договор?

— Не втягивать меня. — Ира откусила кусок хлеба. — Помнишь?

Вера замерла. Рюмка зависла в сантиметре от губ.

— Помню, — сказала она тихо и выпила. Закусила огурцом. Хруст разнёсся по кухне, словно трескающееся стекло.

За окном темнело. Не постепенно, как бывает осенью — а рывками, будто кто-то за занавеской крутил регулятор яркости и никак не мог попасть в нужное положение.

Ира встала, включила свет. Задёрнула шторы — плотные, цветастые, купленные на рынке год назад. Они пахли пылью и старыми, несбывшимися мечтами.

— Ну что, — сказала она, садясь обратно, — будешь ещё? Или убрать в холодильник?

Вера посмотрела на свою рюмку. Посмотрела на бутылку. Ещё осталось много. Ещё далеко до лимита. Ещё можно расслабиться.

— Наливай.

Ира налила. Молча.

Водка пошла легче. Горячая, скользкая — как дружба, которая давно перестала быть дружбой, но никто не решается её закончить.

Вера сидела и смотрела на обои.

Светло-бежевые, с мелким цветочком. Их клеили всего три месяца назад — мастер из объявления, с кривыми руками и вечным запахом перегара. И сейчас Вере показалось, что обои дышат. Не двигаются — дышат. Вздуваются пузырями там, где ещё вчера были гладкими. Цветочки расплывались, превращаясь в лица. В пятна. В то, что лучше не разглядывать.

— Мне кажется, или обои вздулись? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Недавно же их клеили. Неужели клей бракованный? Или мастер схалтурил?

Ира подняла глаза. Посмотрела на стену. Посмотрела на мать.

— Всё нормально, мам. Показалось.

Вера кивнула. Сделала вид, что поверила.

Но обои продолжали дышать.

И тогда — как будто кто-то повернул ручку настройки старого радиоприёмника — Вера услышала мысли дочери.

Не голос. Не шёпот. А так — вибрация, которая складывалась в слова, не касаясь барабанных перепонок.

«Опять нажралась. Господи, за что мне это. Сейчас у неё галюники пойдут. Про сферы свои начнёт мозг мне выносить.»

Вера замерла. Вилка с картошкой застыла у рта.

Она посмотрела на Иру. Та ела. Хлебала борщ. Лицо — спокойное, безмятежное, как у человека, который не подозревает, что его мысли стали прозрачными, как водка в рюмке.

— Мам, всё в порядке? — Ира подняла голову.

— Да! — Вера улыбнулась. Слишком широко. — Усталость никак не отпускает. Валентина Ильинична почти всю энергию выпила из меня.

Ира встала. Взяла салатницу. Наложила матери полную тарелку.

— Вот. Печёночный салат. Восстановит энергию, — произнесла она вслух.

Но Вера слышала другое. Слышала то, что пряталось под словами, как вода под тонким льдом:

«Начинается... Сейчас лекцию будет читать о защите от энерговампиров. А потом, как нажрётся, будет вспоминать тех, кто по её мнению её предал. Начиная с первой любви, всех мужей и любовников. Господи, дай мне сил пережить эту ночь!»

— Что... что ты сказала, Ира?

Ира в это время молчала. Она накладывала мясную нарезку — аккуратно кружочками колбасы, ломтиками ветчины. Перевела взгляд на мать.

— Я говорю, поешь мяса, печёночный салат. Энергию восстанови. — Она села. И, даже не открывая рта, продолжила мысль — там, внутри, где Вера теперь слышала всё:

«А потом будет плакать, вспоминая неродившихся детей. И если не свалится в пьяный сон, начнёт вызывать создателей девяти сфер, вести с ними беседы и будет заставлять меня выслушивать её пьяный бред.»

Вера слушала. Каждое слово впивалось под кожу, как заноза. Она хотела закричать: «Я не такая. Я такого ни разу не делала. Я не буду! Я не буду плакать! Я не буду вспоминать выкидыши!»

Но сдержалась.

Потому что если она это скажет, то признает, что слышит мысли. А если признает — Ира либо не поверит, либо поверит и испугается. А испуганная дочь — это потерянная дочь. Вера это знала лучше, чем любые карты. На секунду перед ней всплыло перекошенное от злобы лицо её собственной матери.

Она резко встала. Стул скрипнул по линолеуму.

— Душно мне, — сказала она. Голос не дрожал. Она сама удивилась. — Открою форточку.

Подошла к окну. Схватилась за штору. Дёрнула. Раздвинула.

И замерла.

За стеклом — не было улицы. Не было двора. Не было тополей, бассейна, серого неба.

Там был металл.

Ржавое, в потёках, с заклёпками железное полотно. Такое же, как во сне. Такое же, как в кошмаре, который снился ей каждую ночь, на протяжении последней недели, но она убеждала себя, что это просто усталость.

— А-а-х, — вырвалось у неё. Тихий, сдавленный звук, как у слабого порыва ветра в пещере.

Она отшатнулась. Рука машинально зажала рот. Пальцы отдавали запахом печёночного салата, никотином и страхом.

«Нельзя, — застучало в голове. — Нельзя показывать эмоции. Нельзя пугать Иру. Нельзя давать ей повод думать обо мне плохо.»

Она смотрела на металл. На ставни, которые перекрывали мир. И повторяла про себя:

«Это галлюцинация. Это водка. Это усталость. Этого нет.»

— Мам, что это? — голос Иры раздался сзади.

Стул сдвинулся. Осторожные шаги дочери — пятка-носок, пятка-носок — приблизились к окну.

Вера почувствовала, как дочь встала рядом. Как её дыхание стало чаще.

— Что это за хрень? — спросила Ира.

И потянула руку к металлу.

— НЕТ! — выкрикнула Вера. Голос сорвался на визг — тот самый, который она запретила себе много лет назад. Который так пугал дочку. — Не трогай!

Ира испугалась. Рука отдёрнулась, будто металл обжёг её, даже не коснувшись.

— Не трогай, — повторила Вера уже тише. Почти шёпотом. — Пожалуйста... — Она смотрела на ставни. На ржавые заклёпки. На щели, из которых тянуло холодом. — Я чувствую. — Она подняла руку, указала на окно. Палец дрожал. — Это не металл. Это граница. За ней — то, что мы не должны видеть.

Ира молчала. Смотрела на мать. Потом снова на ставни.

— Мам, — сказала она. Голос стал очень тихим. — Двадцать минут назад, когда я проветривала кухню, тут не было этого. Откуда ЭТО?

Вера закрыла глаза.

Тьма за веками была густой, как старая патока. В ней копошилось что-то.

Она открыла третий глаз.

Они стояли перед ней полукругом. Создатели Девяти Сфер. Их лица, как всегда, были стёрты — не размыты, не скрыты, а именно стёрты, будто кто-то взял ластик и прошёлся по тем местам, где должны быть глаза, нос, рот. Вместо глаз колыхалось что-то — может быть, свет, может быть, пустота, может быть, то, что она всю жизнь пыталась разглядеть в картах и не могла.

И они смотрели на неё.

С грустью.

Вера почувствовала это раньше, чем увидела. Грусть разлилась в груди, как холодный чай, который пили вчера и забыли вылить. Это было неправильно. Потому что всегда — всегда — при встрече с ними она ощущала подъём, радость, чувство полёта в место, где её любят. Где её ждут.

А теперь они грустили.

Вера опустила взгляд. Склонила голову так низко, что подбородок коснулся груди.

Её ступни стояли на земле. Чёрной, рыхлой, пахнущей дождём и чем-то ещё — чем-то сладковатым, тошнотворным. Она посмотрела вниз. Земля шевелилась.

Черви. Тысячи червей. Они копошились между пальцами её ног, выползали из-под ногтей, обвивали лодыжки. Не больно — почти ласково. Как будто она была их домом. Или едой.

Она подняла голову. Посмотрела вправо, влево. Оглянулась назад.

Везде, насколько хватало зрения — чёрная земля. Ни горизонта. Ни неба. Только земля, черви и тишина, от которой закладывает уши.

И Создатели. Они ждали.

Вера перевела взгляд на того, кто стоял в центре. Сложила руки перед грудью — не в молитве, нет. В жесте, который когда-то, в прошлой жизни, означал «я слушаю». Или «я боюсь».

— Что за этой границей на окне? — прошептала она.

И перед глазами снова встал металл. Ржавый, в потёках, с заклёпками. Ставни, которые перекрывали мир. Она не хотела их видеть — они пришли сами.

Создатель в центре начал вибрировать. Не двигаться — именно вибрировать, как струна, по которой ударили пальцем. Волны энергии потекли от них к ней — тёплые, знакомые, те самые, ради которых она когда-то бросила мужей, знакомых, нормальную жизнь.

Вера настроилась. Приняла вибрацию. Черви под ногами зашевелились быстрее.

И тут — как удар — пришло откровение. Не словами. Не картинкой. А чистым знанием, которое пронзило череп, как гвоздь, вбитый в лоб:

«То, что неизбежно?»

Вера застыла.

— То, что неизбежно? — прошептала себе.

Она хотела конкретики. Всегда хотела. Но ни разу, за все годы встреч с Создателями, она её не получала. Только намёки. Только туман. Только «вибрации», которые можно растолковать как угодно — и никогда не ошибиться, потому что не с чем сравнивать.

Но сейчас — сейчас она почувствовала. Под кожей. В костях. В тех червях, которые уже добрались до колен.