Чистилище

— Чёрт! — упёрся головой в холодный металл.

За дверью послышался шорох. Он отошёл. Через три секунды дверь распахнулась. Показалась голова старушки — сморщенная, с седыми клочьями волос, с бельмом на левом глазу. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Сергей уже рванул дверь на себя, чуть не опрокинув её. За дверью, в темноте тамбура, лежало тело, завёрнутое в белую простыню. Старческая рука торчала из-под ткани — синяя, с длинными ногтями, похожими на когти.

Он перепрыгнул через свёрток.

— Извините, — бросил на ходу и кинулся вверх по лестнице.

На третьем этаже, перед дверью 12, остановился. Дышал тяжело. В груди кололо. Поправил волосы, расправил одежду. Постучал три раза.

Тишина. Затем шорох.

— Кто там? — раздался детский голос. Дрожащий. Тонкий, как нитка.

Сергей закрыл глаза. Прижался лбом к холодной филёнке. Вдохнул — запах краски, пыли, и под всем этим — сладковатый запах, который он знал слишком хорошо.

— Это я, — сказал громко. — Дядя Серёжа. Откройте.

За дверью зашуршало. Топот босых ног. Потом шёпот — не громкий:

— Мама сказала никому не открывать.

— Но это дядя Серёжа! Тот, что нам постоянно подарки дарил. Мама, когда выходила, говорила, что ему можно доверять!

— Ладно, открывай.

Зазвенела цепочка.

Сергей открыл глаза. Солнце светило в окно лестничной клетки — яркое, живое, как в первый день творения. Пыль плясала в его лучах, как золотые искры. За спиной, с улицы, доносилось мерное шарканье — люди всё тащили и тащили свои грехи к бассейну.

Дверь открылась.

Он сглотнул. Улыбнулся.

И шагнул через порог.

Глава 2. Пробуждение

«Это дядя Серёжа» — прошептал он во сне, и губы его растянулись в улыбку. Такую беззащитную, что если бы кто был рядом, он бы заплакал от умиления. Или от страха. Потому что взрослым мужчинам не положено улыбаться во сне — разве что когда видят то, о чём неприлично рассказывать вслух.

Свет залил его лицо — жёлтый, утренний, безжалостный. Он зажмурился.

Сергей открыл глаза.

Потолок. Увидел знакомую трещину, похожую на чёрную молнию, застывшую в бетоне. Серая утренняя полутьма, пробивалась сквозь щели в шторах — там, где ткань штор не сходилась полностью.

Рядом, свернувшись калачиком, лежала Наташа. Спала.

Он смотрел на неё несколько секунд, не дыша. Она была живая. Её плечо мерно поднималось и опускалось. Из приоткрытого рта вылетал едва слышный свистящий выдох — тот самый, который бесил его в первые годы брака, а потом стал таким родным, что без него он не мог заснуть.

Живая. Ночной ужас был сном. Всё было просто кошмаром.

И тут пришло воспоминание. Не как картинка — как удар под дых. Так бьёт копытом лошадь, когда её испугать. Сначала темнеет в глазах, потом воздух вышибает, а потом уже боль растекается по животу, по груди, по горлу.

Она лежит на полу. Свет из выбитого окна льётся на её лицо. Её губы блестят, слюна летит при каждом слове. И она говорит. Говорит то, чего не вытравить из памяти уже ничем.

— Чтобы ты знал, рогоносец. Я трахалась с соседом сверху. И с твоим лучшим другом, Олегом.

Сосед сверху. Тот самый, который всегда здоровался на лестничной площадке, который давал попользоваться перфоратором, который однажды помог перетащить шкаф. В принципе — чужой человек, просто сосед. Но Олег

Олег. Друг. Лучший друг. Тот, с кем они пили пиво на рыбалке под дождём, когда клёва не было и они проклинали всё на свете. Тот, кто держал его за плечо на похоронах его матери, когда ноги подкашивались и казалось, что земля сейчас разверзнется. Тот, кто занял ему деньги на первый взнос по ипотеке, даже не спросив «когда отдашь».

— Пока ты был на работе, я скакала на нём и визжала от счастья.

Сергея затрясло. Мелко, противно, как в ознобе перед гриппом. Он сжал кулаки под одеялом, впился ногтями в ладони. Кожа лопнула под ногтями — маленькая, острая боль, которая помогла не провалиться обратно в тот сон.

Успокойся. Это был сон. Просто сон. Кошмар.

Но тело не слушалось. Потому что следом пришло другое — ещё более живое, ещё более осязаемое.

Нож в руке. Деревянная ручка, которую он выточил сам — хобби, дурацкое хобби, «ты же у меня мужчина с руками». Тёплый всплеск на лицо — такой тёплый, что на секунду ему показалось, будто его окатили горячей водой. Наташины глаза, распахнутые в потолок, туда, где трещина рассекала побелку. Кровь, растекающаяся по щелям между половицами — густая, тёмная, почти чёрная при тусклом свете.

Он убил её. Он перерезал ей горло. Он помнил, как лезвие вошло в плоть — слишком легко. Как нож в масло. Как в летний песок.

— Сергей?

Голос. Сонный, хрипловатый, с той утренней ноткой, которая появляется после восьми часов сна. Но живой. Совершенно определённо живой.

Он поднял глаза.

Наташа смотрела на него. Она приподнялась на локте, и одеяло сползло с её плеча, обнажая грудь — ту самую, которую он целовал тысячу раз, которую помнил на ощупь с закрытыми глазами.

— Ты чего трясёшься? — её брови сошлись к переносице, оставляя между ними вертикальную морщинку — ту, что появлялась, когда она сердилась или переживала. — С тобой всё в порядке?

— Кошмар — выдавил он. Голос сел, будто он не пил воду несколько дней. Будто по горлу прошёлся наждак. — Приснился кошмар. До сих пор отойти не могу.

Наташа помолчала секунду. Потом её лицо смягчилось. Она протянула руку, коснулась его щеки — пальцы были тёплыми, сухими, с запахом её крема, роза и что-то сладкое, от чего у него всегда кружилась голова. Живыми пальцами.

— Дорогой, всё нормально. Это просто дурной сон.

— Да, — выдохнул он, и выдох получился длинным, как у человека, который только что вынырнул из ледяной воды. — Просто дурной сон.

Она улыбнулась. Он попытался улыбнуться в ответ. Получилось криво — так улыбаются мертвецы на фотографиях из морга.

Зазвенел будильник. Резко, противно, как оса, попавшая в банку. Наташа вздрогнула — всем телом, один раз — и выключила.

— Пойду, завтрак тебе приготовлю, — сказала она, потянулась к халату, висящему на спинке стула.

Он успел заметить на её спине несколько точек — слегка темноватых, с расплывчатыми краями. Похожие на следы от пальцев. Или на засосы. Он открыл рот, чтобы спросить, но она уже накинула халат — цветастый, с дырочкой на поясе, которую она хотела зашить уже месяц, да всё руки не доходили.

Он смотрел, как она идёт к двери, поправляя волосы одной рукой. Как зевает, прикрывая рот ладонью. Самая обычная сцена. Самая уютная. Разве не к этому он стремился? Разве не ради этого вкалывал на двух работах, пока у неё была депрессия и она не могла вылезти из постели?

Но следы на её спине — те самые, что похожи на следы, оставленные чужими губами в пылу страсти, — не дали этому чувству сложиться в счастье. И признания во сне всё ещё стояли перед глазами, выжженные на сетчатке, как отпечатки пальцев на раскалённом железе. Признания в измене.

И тут его пронзило.

Но ты-то ей изменял.

Не во сне. Здесь, в настоящей, вонючей, серой реальности. На протяжении многих лет. С Ленкой из третьего подъезда. С Иркой из бухгалтерии. С той рыжей, которую подцепил в командировке в Рязани и даже имени не запомнил — так, рыжая, и всё.

Он замер. Словно споткнулся на ровном месте.

Почему она не могла делать того же? Почему ты имеешь право, а она — нет?

Вопрос висел в воздухе, как нож в сценах из дешёвых триллеров — вот-вот сорвётся.

Сергей сел на постели. Голова гудела — там, в затылке, где позвоночник встречается с черепом, пульсировала глухая, противная боль.

Он поднял голову. Уставился на зашторенное окно. Во сне, окно было наглухо зашито листом ржавого металла со стороны улицы.

Сергей встал, подошёл к шторам и с силой раздвинул их.

Утреннее солнце ослепило его. Он прищурился. За окном был виден двор, дорога возле дома, и высокие тополя, перегораживающие обзор дальше.

— Приснилось. — прошептал он.

Он сел на кровать, посидел так минуту, потом встал и пошёл в ванную.

Пол был холодным. Таким холодным, что пальцы ног свело судорогой.

Включил воду. Горячую. Сильный напор. Смотрел, как пар поднимается к потолку, как запотевает зеркало — сначала по краям, потом и вовсе превращаясь в матовый прямоугольник, в котором не разглядеть даже собственного силуэта.

Разделся. Влез под душ. Вода обжигала кожу — на животе сразу выступили красные пятна, — но он не убавлял. Стоял, закрыв глаза, и слушал, как капли барабанят по кафелю. Тук-тук-тук-тук-тук. Как пулемётная очередь. Как его сердце.

Сосед сверху. И Олег.

Чушь! Наташа не из таких женщин. Она бы не смогла предать! Она даже рыбу живую чистить не умеет, потому что ей жалко.

Но ты-то смог.

Он открыл глаза. Провёл ладонью по лицу, стёр воду. Вылез, насухо вытерся жёстким полотенцем, от которого кожа покраснела ещё больше. Подошёл к зеркалу, протёр запотевшее пятно кулаком.

Из мутного стекла на него смотрел мужчина с опухшими глазами и бледной, как у покойника, кожей. Под глазами — тени. Такие глубокие, будто он не спал неделю. Как после болезни. Или после убийства.

«Они трахались на нашей кровати?»

— Господи, — сказал он вслух. Голос в маленькой ванной прозвучал глухо, как в погребе — там, внизу, где хранятся банки с соленьями и старые лыжи, которыми никто не пользуется. — Угомонись уже!

Он потряс головой. Резко, несколько раз, так что шея хрустнула.

«Да это всё сон. Кошмар был. У самого рот в пушку — сколько баб перетрахал, — а на неё поклёп возводишь. Успокойся, Сергей. Так и точно с ума сойдёшь от ревности. И за нож схватишься.»

Он замер при последней мысли. Посмотрел на свои руки. Руки были чистыми. Ни капли крови. Только вода, мыло и мелкие царапины от вчерашней работы в гараже.

«За нож схватишься.»

Выдохнул. Провёл ладонями по лицу — вверх, вниз, вверх, вниз, будто снимая паутину, которая облепила голову со всех сторон.

— Дорогой! Завтрак готов! — голос Наташи пришёл из кухни, обычный, будничный, ничем не примечательный. Если бы он не знал, что она только что проснулась, мог бы подумать, что она уже час на ногах — такая уверенная интонация.

Он надел джинсы, футболку и вышел.

На столе стояла бутылка коньяка. Рядом — две маленьких рюмки. Одна пустая, вторая полная. Наташа уже сидела, наливая себе сок из пакета — томатный, её любимый, с густой красной мякотью, похожей на то, что он видел во сне.

— Чего это ты с утра? — спросил он, садясь напротив. Голос получился ровнее, чем он ожидал. — Мне нельзя, мне на работу.

— Голова раскалывается, — сказала она, не глядя на него — взгляд ушёл в сторону, к окну, за которым серое утро только начинало обретать цвета. — Надо расслабиться, иначе с ума сойду.

Она отпила глоток, поморщилась — коньяк обжёг горло, — закусила кусочком хлеба с маслом.

— Кошмар не только тебе снился, но и мне. Такая билебирда представляешь?

Он не спросил, что значит «билебирда». Он знал это слово — она употребляла его, когда хотела сказать «мешанина», «неразбериха», «чёрт знает что». Он ждал. Знал, что она расскажет. Хочет он того или нет.

— Во сне ты мне горло перерезал, — сказала она и усмехнулась.

Он замер. Вилка с куском омлета застыла у рта.

Её усмешка вышла нервной, с прикусыванием нижней губы — её фирменный жест, когда она не уверена в своих словах.

— Вот просто взял и перерезал. — Она сделала ещё глоток, запила соком. Томатный сок смешался с коньяком, и получилась бурая, противная жижа, похожая на он заставил себя не думать.

— Да! — продолжила она, не заметив — или сделав вид, что не заметила — его остолбенения. — Стоим у окна, ссоримся, а потом ты хватаешь нож и — она провела пальцем по горлу, медленно, почти ласково. — Чпок.

Сергей опустил вилку. Омлет упал обратно в тарелку — шлёпнулся, брызнув желтком. Он не знал, как реагировать.

— За что? — спросил он то, что первым пришло в голову. Голос был ровным, чужим. Словно говорил кто-то другой, кто жил внутри него и наконец решил вылезти наружу.

— За — Наташа замерла. Её щёки залились румянцем — не постепенным, а мгновенным, как будто кто-то включил под кожей лампочку. Она отставила рюмку, поправила ворот халата — жест, который он знал. Жест, когда она не знает, что ответить и начинает искать хоть что нибудь. Когда правда слишком тяжелая, чтобы её вытаскивать на свет.

— Я не помню, — сказала она слишком быстро. Слова наезжали друг на друга, как вагоны товарняка на крутом спуске. — Да. Я не помню. Кошмар — он и есть кошмар, всё перепутано.

Она с размаху опрокинула остатки коньяка, закашлялась — громко, надрывно, с красными глазами.

Сергей смотрел на неё. Десять лет брака. Десять лет он учился читать её лицо, её интонации, её паузы. Он знал, когда она флиртует — чуть прикусывает нижнюю губу. Когда говорит уклончиво — отводит взгляд вправо, к окну, за которым тополя качают ветками. Когда не хочет говорить правду — начинает нервно смеяться, маленькими, сухими смешками, похожими на лай больной собаки.

И когда лжёт.

Она лгала сейчас.

Перед глазами встала комната. Та самая. Мутный свет из выбитого окна. Она лежит на полу, отвернувшись от него, и стонет. Стон переходит в слова, горячие, липкие, как патока:

— У него член такой сладкий

Она оборачивается к нему, закрывает глаза. Облизывает губы — медленно, со вкусом. И улыбается. Улыбается той улыбкой, которую он никогда не видел наяву.

Сергей закрыл глаза тоже. Сжал край стола так, что побелели кончики пальцев. Древесина жалобно скрипнула.

— Серёж? — её голос. Беспокойный. Такой беспокойный, что если бы он не знал правды, то поверил бы. — Ты чего?

Он открыл глаза.

— Ничего, — сказал он. Голос не дрогнул. Он сам удивился. — Завтрак вкусный.

Она улыбнулась, но улыбка получилась напряжённой — уголки губ поползли вверх, но застыли на полпути, как у человека, который не знает, радоваться ему или плакать. Он улыбнулся в ответ — и тоже криво.

Они оба лгали.

За окном чирикнула птица. Сергей подпрыгнул — будто кто-то щёлкнул его по затылку резинкой. Сердце ухнуло и забилось где-то в горле — так колотится сердце у кролика, когда над ним нависает тень ястреба.

Наташа вздрогнула — синхронно, как они когда-то, в первые годы, когда ещё чувствовали друг друга на расстоянии.

— Серёж, может, тебе тоже, — она кивнула на бутылку, — нервы успокоить?

Он смотрел на неё. Но видел не её. Видел соседа сверху. Тот срывает с Наташи халат, который он, Сергей, покупал ей на день рождения. Его рука — волосатая, с толстыми пальцами, с желтоватыми ногтями — сжимает её грудь. Она запрокидывает голову — так же, как только что, когда пила коньяк. Только сейчас она не морщится, а стонет. И стон этот

Сергей моргнул. Видение исчезло, оставив после себя липкий, тошнотворный осадок.

— Нет, спасибо. Сегодня встреча с заказчиком. Меня не поймут.

Он встал. Ноги были ватными, как после долгой болезни, но он заставил себя идти ровно — пятка-носок, пятка-носок, как учили на курсах, когда он ещё думал, что осанка — это главное, что может спасти мужчину в этом мире. Подошёл к Наташе. Наклонился, поцеловал её в щёку. Кожа была тёплая, пахла кремом — тем самым, с розой и чем-то сладким. Такой привычный, успокаивающий, домашний запах, который он вдыхал каждое утро и каждый вечер.

— Спасибо за завтрак. Вкусный. — Голос не дрожал. Он сам удивился. — Я побежал. До вечера.

— До вечера, дорогой.

Она улыбнулась. Он не смог проверить, настоящая улыбка или нет. Отвернулся слишком быстро.

Коридор. Плечи налились тяжестью, будто он нёс на горбу мешок с песком — или тело. Дыхание сбилось. Он открыл дверь, шагнул на лестничную клетку. Дверь за спиной щёлкнула — негромко, но в тишине подъезда этот звук прозвучал как выстрел.

И тут его прорвало.

Он схватился за лицо обеими руками, прижался лбом к холодной стене подъезда — там, где краска облупилась и под ней проглядывал голый бетон. Дышал часто, поверхностно, почти всхлипывая. С каждой выдохом из горла вырывался тонкий, жалобный звук — такой, какой издают щенки, когда их бросают на морозе.

— Успокойся, — прошептал он в ладони. Губы щекотали кожу. — Это был сон. Просто сон. Не накручивай себя.

Слова не помогали. Перед глазами стояло: мёртвая Наташа, бассейн, полный свёртков в одеялах, девочка с куклой, мальчик с мёртвой птицей в пакете. И окно. Чёрное окно на третьем этаже — пустота, которая смотрит на тебя, и ты знаешь, что когда-нибудь она посмотрит достаточно долго, и ты шагнёшь в неё.

Он опустил руки. Отдышался. Выпрямился. Провёл ладонями по лицу — сверху вниз, будто снимая маску, которая приросла к коже. Спустился по лестнице — ступеньки скрипели под ногами, каждая на свой лад: одна высоко, другая низко, третья и вовсе молчала, как будто её вырезали из звуковой дорожки. Толкнул дверь подъезда — железо было холодным, с мелкими каплями утренней росы.

Солнце ударило в глаза. Свежий воздух — прохладный, с запахом мокрой листвы и бензина — обволок его, залез в лёгкие, вытесняя оттуда спёртый воздух квартиры. Город жил обычной утренней жизнью: где-то сигналила машина — коротко, нервно; лаяла собака — лениво, без надрыва, просто так, для порядка; гремели мусорные баки — дворник, дядя Витя, выгружал очередной пакет.

Он не останавливаясь пошёл в сторону гаражей. Ноги несли сами. Хотелось уйти подальше от этого дома, от этой квартиры, от Наташиного голоса, который сказал: «Ты мне горло перерезал».

Он прошёл несколько десятков метров и увидел детский бассейн.

Сердце пропустило удар — один, два, три — потом заколотилось бешено, как загнанный зверь в клетке, когда чует запах крови. Руки затряслись. Он сбавил шаг, почти остановился, но ноги продолжали двигаться по инерции.

— Это был кошмар, — зашептал он, подходя ближе. Слова падали в тишину, как галька в колодец. — Кошмар. Не было этого.

Бассейн стоял в центре двора — бетонные борта, выкрашенные когда-то голубой краской, теперь облупившейся, с трещинами от самой земли, в которых проросла трава. Рядом — ржавые качели, песочница с мокрым песком, оставшимся после утренней росы. Обычный двор. Обычное утро. Ветки тополей качались на ветру, роняя на асфальт жёлтые листья — уже осень, хотя календарь упрямо показывал середину августа.

Сергей отвернулся от бассейна, не в силах смотреть. Прошёл мимо, считая шаги. Один, два, три, четыре На пятом остановился.

Набрал полную грудь воздуха — так, что рёбра затрещали. Медленно повернул голову — как солдат в строю, который боится смотреть в глаза командира, который выбирает, кого бы послать на заведомо гиблую атаку.

Бассейн был пуст.

Никаких свёртков в одеялах. Никаких ковров, простыней, мешков для мусора с телами внутри. Только несколько мелких камешков лежало на дне — там, где когда-то вода вымыла ямку, а потом высохла и оставила их сушиться на солнце. И обрывок целлофана, прилипший к бортику — синий, с белыми буквами, «Пятёрочка».

Сергей выдохнул. Выдох получился таким долгим, что он почти потерял сознание. Дрожь в руках начала утихать, сменяясь ватной слабостью. Он попытался улыбнуться — уголки губ дрогнули, поползли вверх, но застыли где-то на полпути. Не выходило.

Потому что тревога не уходила.

Она сидела где-то под ложечкой — тёплая, липкая, вонючая, как тот самый металлический привкус крови прошлой ночью. Не из-за Наташиного сна. Не из-за бассейна. Что-то другое. Что-то, что заставляло волоски на затылке вставать дыбом.

Чувство чужого взгляда.

Он оглянулся. Двор был пуст. Ни души. Только деревья, шелестящие на ветру, и кошка, перебежавшая дорогу — рыжая, худая, с облезлым хвостом. Она метнулась к подвалу и исчезла в темноте.

Но взгляд не исчезал. Наоборот, становился плотнее, тяжелее, почти осязаемым — как рука, которая легла на плечо, но руки нет. Сергей медленно поднял голову к окнам.

И оторопел.

Из большинства окон на него смотрели люди.

Много людей.

Глава 3. Молоток

Сергей стоял посреди двора, и каждый волосок на его затылке кричал: «Беги». Но он не побежал.

Он медленно, очень медленно повёл головой. От окна к окну.

Не к одному окну, не к двум — ко многим. Окна на первом, на втором, на пятом этажах — везде, где было стекло, чьи шторы, тюли, занавески были приоткрыты, там стояли силуэты. Серые, размытые, как фотографии, сделанные в плохом освещении. Кто-то стоял в полный рост, подперев подбородок рукой. Кто-то выглядывал из-за штор, оставляя видимой только половину лица. Кто-то прижался лбом к стеклу, расплющив нос и губы в бледные пятна.

Все они смотрели. Просто смотрели.

Сергей замер. По спине побежали мурашки — сначала на коже, а потом и под кожей, будто там, внутри, кто-то маленький и противный зашевелился. Он хотел крикнуть: «Что вы смотрите?», но язык прилип к нёбу, как кусок сырой печёнки.

А потом его пронзило.

Они смотрят не на него. Они смотрят на бассейн.

Шестое чувство — то самое, которое не обманывало никогда, даже когда он убеждал себя, что это просто паранойя, — подсказало это с холодной, железной уверенностью, от которой сводит зубы. Люди стояли у окон и смотрели на пустую бетонную чашу. И ждали.

Чего? Он не знал.

Сергей опустил голову. Сжал кулаки в карманах куртки — там, где ткань истончилась от трения ключей. Заставил себя идти — медленно, ровно, не оглядываясь, как человек, который идёт по минному полю и знает, что если посмотреть в сторону, то наступит на мину. Он шёл в сторону гаражей. Подальше от этого двора, от этих окон, от этого бассейна, который помнил то, чего уже не было. Или то, что ещё не произошло.

Сзади чирикнула птица. Ещё одна. Целая стая защёлкала в ветвях тополей, как будто смеялась.

Он не обернулся. Быстрым шагом начал удаляться от бассейна — почти побежал, переходя на рысь.

Прошёл мимо гаражей — серых, с облупившейся краской, с номерами, нарисованными белой краской поверх ржавчины. Свернул в боковой проезд, где пахло мочой и прелыми листьями. Ключи гремели в руке, пальцы не слушались — он трижды уронил связку, прежде чем подобрать нужный. С третьей попытки открыл замок — тот щёлкнул, как створки капкана. Дёрнул за ручку — гаражная дверь со скрипом поддалась, и этот скрип был похож на голос человека, которого пытали долгие годы, но он так и не сломался.

Машина стояла на месте. Холодная, железная, привычная. С царапиной на левой двери — в прошлом году он задел столб, выезжая с парковки у магазина. Наташа тогда полдня охала-ахала, а потом сказала: «Ничего, главное, что ты живой».

Сергей сел за руль. Положил ладони на руль, сжал — кожа обивки была прохладной, почти липкой, как после дождя. На приборной панели лежал забытый чек из автомойки. Дата была вчерашняя.

— Надо выехать. Ехать на работу, — сказал он вслух. Голос в пустом гараже прозвучал глухо, неубедительно. Как голос актёра, который читает текст, написанный не для него.

Он не завёл двигатель.

Перед глазами встало окно на пятом этаже. Там, за стеклом, силуэт — широкие плечи, рука, поднесённая к лицу. Он сразу узнал его. Сосед сверху. Тот, кто по признанию Наташи — признанию, которое было, возможно, всего лишь сном, всего лишь словами в бреду, — трахал её, пока он, Сергей, вкалывал на работе, приносил деньги, делал ремонт, покупал эту чёртову машину, которую теперь даже не мог завести.

Сергей сжал руль так, что заныли ладони. Костяшки побелели.

Сегодня утром Наташа выпила. Скорее всего, начала пить, пока готовила завтрак. Сказала, что я убил её. Солгала о причине.

Он закрыл глаза. В темноте под веками закрутились образы — как в калейдоскопе, который крутит злой ребёнок: она на полу, свет из окна, её язык, облизывающий губы.

А если если и правда она спит с соседом?