Чистилище

— Твоя очередь, — сказал кто-то за спиной.

Голос был детским, но в нём не было ни страха, ни удивления. Только спокойная, будничная уверенность — как у человека, который видит это каждую ночь.

Она обернулась.

Девочка стояла в двух шагах. Лет одиннадцати — двенадцати, не больше. Рваные джинсы, футболка с выцветшим принтом, волосы собраны в хвост, из которого выбились пряди. В руках она держала куклу — большую, в пыльном, когда-то нарядном платье, с оторванной рукой. На платье засохла грязь, а может, и не грязь. Лицо куклы было поцарапано — кто-то водил по нему гвоздём или камнем, оставляя белые, мёртвые полосы.

Лицо самой девочки было серьёзным. Не испуганным. Не заплаканным. Просто внимательным — как у врача, который ставит диагноз, но не торопится его объявлять.

— Твоя очередь, — повторила она и кивнула на свёрток у ног Веры. — Надо положить в бассейн. Самой.

Не «тело», не «грех», не «груз». Просто — «это». Будто речь шла о мешке с мусором. Или о сумке с продуктами.

Она обошла Веру и медленно пошла к бассейну, туда, где бетонная чаша была заполнена другими свёртками. Кукла в её руке болталась, хлопая оторванным рукавом по бедру.

Вера смотрела ей в спину. Хотела спросить: «Кто ты? Откуда ты? Почему ты здесь?» Но слова застряли в горле. Комок был твёрдым, как скотч, которым она обматывала простыню.

Она нагнулась. Взяла свёрток двумя руками. Ткань была мокрой — от воды? От крови? От слёз, которые она выплакала час назад? Какая разница.

Девочка уже стояла у края бассейна, повернувшись к Вере спиной. Кукла смотрела через её плечо — пустыми, поцарапанными глазами. И Вере показалось, что кукла кивнула.

Она шагнула вперёд.

Ноги не слушались. Но она шла. Потому что кто-то — не голос, не совесть, не Создатели Девяти Сфер — а эта молчаливая девочка с оторванной куклой сказала: «Самой».

И Вера знала — это единственный закон, который работает здесь.

Шаг. Второй. Третий. Простыня волочилась за ней, оставляя на асфальте тёмный след — не кровавый, нет. Влажный. Тяжёлый.

Люди расступались. Не глядя на неё. Не помогая. Просто давая дорогу.

Вера подошла к бассейну. Остановилась у края. Посмотрела вниз.

Закачала головой из стороны в сторону. Нагнулась. Подхватила свёрток поудобнее. Перебросила через бортик.

Он упал глухо, мягко — как мешок с мокрой глиной. Придавил собой кого-то.

Вера выпрямилась. Провела рукой по лицу — стёрла пот. Или кровь. Или слёзы. Она уже не понимала.

— Так надо, — прошептала она. — Так надо.

Птицы запели громче. Она подошла к ближайшему подъезду, села на скамейку. Засунула руки в карман халата. Правая рука что-то нащупала.

Тибетские чётки.

Она достала их, уставилась в одну точку, начала их перебирать.

Глава 7. Песок сквозь пальцы

Свет пробивался сквозь щели в шторах — жёлтый, утренний, безжалостный. Он полоснул по лицу Веры, как нож, который она не помнила, когда брала в руки.

Она открыла глаза.

Потолок. Знакомый рисунок, похожий на карту реки, по которой плывут лодки. Натяжной потолок, который она заказывала у «быстрых мастеров» — и теперь он висел пузырями, как кожа старой женщины, пережившей липосакцию.

Вера лежала в постели. В своей спальне.

Простыня под ней была чистой. Белой. Ни пятен, ни складок, ни запаха железа, от которого тошнило всю ночь. Только запах её духов — «Red Door», купленные в переходе у метро, подделка, но она делала вид, что не знает.

Она села. Голова закружилась — не с похмелья, нет. С того чувства, когда просыпаешься и не понимаешь, где ты, кто ты и почему твои руки всё ещё пристёгнуты к телу.

Ванная комната была через стену.

И оттуда доносилось пение.

— Ла-ла-ла, ла-ла-ла-а-а

Мелодия была дурацкой, из тех, что крутят по радио по утрам. Её пел голос, который Вера знала лучше своего собственного. Голос, который срывался на высоких нотах и вечно фальшивил, отчего у любой учительницы пения случился бы удар.

Голос Иры.

Вера замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле — так колотится сердечко у кролика, когда над ним нависает тень ястреба.

«Она жива, — пронеслось в голове. — Она жива. Это был сон. Всё это было»

Она не договорила. Потому что не верила. Ни в сны, ни в чудеса, ни в создателей девяти сфер, которые иногда показывали ей правду, а иногда — то, что сами не могли переварить.

Пение стихло.

Вера натянула одеяло до подбородка. Как в детстве, когда боялась, что из шкафа вылезет баба-ёжка. Только сейчас шкаф был пуст. А когти — у неё внутри, они царапали рёбра изнутри, требуя, чтобы она закричала.

Дверь ванной открылась. Мягкий щелчок магнитного замка — тот самый, который она слышала сотни раз. Шлёпанье босых ног по кафелю, потом по ковру. Ира вошла в её спальню.

Влажная. В махровом халате, который она носила ещё с университета — розовом, с потёртыми манжетами и выцветшим единорогом на спине. Волосы мокрыми прядями прилипли к щекам. Лицо — свежее, без макияжа, с капельками воды на ресницах.

— Мам, ты не видела мои носочки? — спросила она. — Те, что с помпонами. Я вчера их вроде в прихожую бросила, а там нет.

Она говорила так буднично, так обычно, что у Веры перехватило дыхание.

Вера смотрела на ноги дочери.

Голые. Бледные. Пальцы с розовым лаком. Ни носков, ни тапочек.

— Мам? — Ира нахмурилась. — Ты чего?

— Какие — голос Веры сел. — Какие носочки?

— Ну, шерстяные. С помпонами. Ты мне подарила на прошлый Новый год. Я их обожаю. — Ира вздохнула, потянулась, зевнула — так по-домашнему, так беззащитно, что Вера едва не закричала. — Ладно, найдутся. Ты кофе будешь? Мне срочно надо взбодриться, кошмар мучил всю ночь, будто я в бассейне, завёрнутая в простыню, лежала, придавленная другими телами. Б-р-р. — Она затрясла головой, стряхивая с себя то, что налипло в ужасном сне.

Она развернулась и вышла, напевая ту же дурацкую мелодию.

Вера осталась сидеть в кровати, вцепившись в одеяло так, что побелели костяшки.

Она вспомнила. Всё. Простыню. Скотч. Ноги, торчащие из-под ткани. Как она надевала носки — аккуратно, с любовью, расправляя каждый пальчик. Как натягивала тапочки. Как тащила тело по лестнице. Как сбросила его в бассейн — глухой, мокрый звук, как мешок с цементом падает в воду.

«Она жива, — подумала Вера. — Она жива. У неё нет носков. Потому что я их»

Она не договорила.

Потому что в этот момент зазвонил телефон. Не её — Ирин. Он остался на тумбочке, перед ванной. Вера соскочила. Резво, сама не ожидала, что ещё может так вскакивать. Выскочила в коридор. Дисплей засветился — входящий вызов. Имя: Рома.

Вера смотрела на экран. Смотрела, как буквы складываются в имя, которое она проклинала каждый день в год, когда Ира ушла от неё. Имя, из-за которого она

Поверх имени проступила тень. Тень, которая кралась с люлькой. И тень прошептала:

— То, что неизбежно.

Она взяла трубку. Нажала «Ответить».

— Алло? — сказал мужской голос. Слишком знакомый. Слишком живой. — Ира? Ты где? Я жду у подъезда. Планы поменялись, надо раньше выезжать.

Вера молчала. Губы не слушались. Язык прилип к нёбу.

— Алло? — повторил голос. — Ир, ну чего ты молчишь? Давай, спускайся. У нас билеты на поезд через два часа.

Вера положила трубку.

Встала. Подошла к окну спальни. Раздвинула шторы.

Во дворе стояла машина. Дешёвая, грязная, с царапиной на боку. Рядом с машиной — мужчина. Красивый. Ухоженный. Тот самый. Рома. Он курил, глядя на подъезд, и улыбался. Улыбался так, будто знал, что сейчас ему откроют дверь, выйдет Ира с чемоданом — и они уедут. В Италию. На ПМЖ.

Вера смотрела на него. Он смотрел на подъезд. Он не видел её — только своё отражение в стёклах, за которыми стояла женщина, убившая его любовь.

Или не убившая.

Или убившая, но не ту.

Или всё это было сном.

Или нет.

— Мам! — раздалось из кухни. — Кофе готов. Будешь с молоком?

Вера обернулась. Посмотрела в сторону кухни, откуда пахло свежезаваренным кофе и тостами. Откуда доносился голос дочери — живой, настоящий, с той лёгкой хрипотцой, которая появлялась по утрам.

— Да, — сказала она. Голос не дрогнул. — С молоком.

Она вернулась в спальню. Оглянулась. Уставилась на шкаф. Кивнула, подошла к нему, открыла дверцу.

Показались одеяла, подушки, постельное бельё. Всё то, во что можно замотать тело. Всё то, что уже было в ходу. Она взглянула на Ирин телефон. На дисплее высветились последние звонки. Большинство из них были от Ромы или к нему.

Вера засунула телефон между одеял. Продвинула поглубже — под стеганое одеяло с розами, которое шила её бабушка. Чтобы не было слышно звонков. Чтобы не нашла сразу. Чтобы поискала. Закрыла шкаф.

Она прошла в спальню дочери, к комоду. Открыла ящик, где лежали носки. Шерстяные, с помпонами — те самые, которые она купила на прошлый Новый год. Они лежали на месте. Никто их не надевал. Никто не выносил в бассейн.

Вера взяла пару. Сжала в кулаке. Шерсть была мягкой и тёплой — как та рука, которую она держала, когда Ире было три года и они переходили дорогу у светофора.

«Я спятила, — подумала Вера. — Всё. Окончательно. Доигралась с картами и Создателями. Теперь у меня галлюцинации с тактильными ощущениями и запахами. Простыня. Кровь. Бассейн. Скотч. Носки»

— Мам! Кофе стынет!

— Иду! — крикнула она.

Она надела носки — на себя. Взяла тапочки — те самые, с зайчиками, протёртые, старые, которые Ира носила годами. Надела их поверх носков.

И пошла на кухню.

Ира сидела за столом, наливала кофе из турки. Свежая, чистая, живая. На ней был всё тот же самый розовый халат с единорогом. Волосы ещё не высохли.

— Вот, — сказала она, пододвигая чашку. — Держи.

Вера села напротив. Взяла чашку. Обожгла пальцы — не отдернула. Боль была настоящей. Значит, она — настоящая. Эта боль. Этот кофе. Эта дочь, у которой на ногах нет ни носков, ни тапочек — только голые бледные ступни с розовым лаком на ногтях.

— Ты вчера где пропадала? — спросила Ира, жуя тост. — Я тебя звала ужинать, а тебя нет. Думала, может опять в своих сайтах сидишь. Зашла в спальню, а ты уже спишь. Я не стала тебя будить, сходила к подружке.

Вера подняла глаза. Посмотрела на дочь. На её руки, которые мазали масло на хлеб. На её шею — без следов. На её улыбку — беззаботную, летнюю, такую невинную, что захотелось её убить.

Или обнять.

Она уже не понимала разницы.

«Светишься вся. Бегала к Ромке. Трахались.»

— Устала, — сказала Вера. — Забылась. Спасибо, что дала отдохнуть.

За окном чирикнула птица. Или не птица. Вера не обернулась. Она боялась увидеть там ставни. Или бассейн. Или свою дочь, которая лежит на дне, замотанная в простыню, с носками и тапочками на бледных ногах.

— Мам, ты что, плакала? — Ира наклонила голову. — Глаза красные.

— Кофе горячий, — ответила Вера. — Попарила глаза.

Ира засмеялась. Тот самый смех, который Вера слышала от неё, когда дочь ещё встречалась с Ромой. Или когда смеялась от его шуток по телефону. Или когда умирала. Она уже путала.

Всё путала.

— Ты странная сегодня, — сказала Ира, доедая тост. — Мам, а носки с помпонами ты так и не нашла?

Вера посмотрела на свои ноги. На носки, которые надела сама. На тапочки с зайчиками, которые сняла с мёртвой дочери.

— Найдутся, — сказала Вера. — Всё найдётся.

Ира отпила глоток. Поморщилась — горячо. Поднесла чашку к губам, подула, пар белым облачком взметнулся к потолку, коснулся натяжной плёнки с пузырями, похожими на лица.

— Горячий ещё, — констатировала она. Поставила чашку на блюдце, покрутила её — тонкий звон фарфора, как дальний колокол на церкви, в которую никто не ходит. — Я вчера хотела за ужином с тобой поговорить

— Извини, я была уставшая, — перебила её Вера. Слишком быстро. — Как зашла в спальню, свалилась и заснула тут же.

Она солгала. Или не солгала. Она уже не была уверена. Может, и правда заснула. Может, ей всё приснилось — ставни, простыня, бассейн, чётки в крови. А может, она так и не просыпалась. И сейчас сидит на кухне в длинном, тягучем сне, из которого нет выхода.

— Да ничего, — Ира махнула рукой. Жест был лёгким, почти беззаботным. — Зато ты выспалась. А меня кошмары мучали.

Она отложила чашку. Обхватила себя руками — как в детстве, когда боялась грозы. Глаза стали чуть шире, дыхание — чаще.

— Будто мы с тобой поссорились. Из-за — она запнулась. Сглотнула. — Из-за новости. Ты вспылила. Сферы стала вызывать.

Вера слушала.

Слушала, затаив дыхание, сжав под столом пальцы в кулак так, что ногти впились в ладони. Она ждала тех самых слов. В которых прозвучит: «Ты убила меня. Ты замотала меня в простыню. Ты отнесла меня в бассейн».

Всё замерло у неё внутри. Сердце, кровь, воздух — всё встало, как в ледяной реке, которая перестала течь. Она знала: сейчас правда выплывет наружу, тяжёлая, мёртвая, как рыба, что всплывает брюхом вверх. И она будет смотреть на эту правду. И делать вид, что это не она — это сон, это кошмар, это просто усталость.

Но Ира замолчала. Потянулась к кофе. Отпила глоток. Другой.

— А потом я очнулась, — сказала она медленно, глядя в чашку, — в бассейне. Наполненном трупами. Завёрнутой в простыню. Стала выбираться, кричать, звать на помощь

Она зажмурилась. Потрясла головой — так, что мокрые пряди волос ударили по щекам.

— И проснулась в своей спальне. Бред такой.

Вера замерла. Бред. Не «ты убила». Не «я чувствовала, как скотч сжимает мои ноги». Не «у меня на шее был порез». А — бред.

Ира открыла глаза. Посмотрела на мать. В этих глазах не было обвинения. Только усталость. Только то, что остаётся, когда переживаешь ночь в бассейне и называешь это просто плохим сном, потому что иначе жить нельзя.

— А как у тебя ночь прошла? — спросила она.

Вера улыбнулась.

Улыбка вышла ровной. Тёплой. Почти материнской, если бы не то, что под ней пряталось.

— Хорошо прошла, — ответила она. Солгала. — Спала как младенец.

Она протянула правую руку. Положила ладонь поверх руки дочери. Кожа была тёплой. Живой.

— Дочка, тебе надо отдохнуть. Кошмары просто так не снятся. Отмени все встречи на сегодня. Отдохнём вместе. Как тебе?

Ира оживилась. Глаза засветились — тем слабым, но настоящим светом, который бывает, когда мать предлагает не просто внимание, а спасение.

— Правда? — спросила она. — А как же клиенты?

— Клиенты подождут, — отрезала Вера. — Создатели Девяти Сфер не обидятся на один пропущенный сеанс. А если обидятся — пошлю их к чёрту.

Ира засмеялась. Смех был хриплым, утренним, с ноткой того счастья, которое не замечаешь, пока оно есть.

Она потянулась к полке. Туда, где на кухне всегда лежал её телефон — между солонкой и старой заварной кружкой. Провела рукой по столешнице.

— Мам, ты мой телефон не видела? — спросила она, заглядывая на холодильник, под салфетки, за чайник. — Куда-то задевала.

Вера посмотрела ей в глаза.

Спокойно. Чисто. Как смотрят в зеркало, когда проверяют, не выросло ли что-то новое на лице — бородавка, морщина, ложь.

— Нет, дочка, не видела.

Солгала. Опять.

Спокойно. Чисто. Как профессионал.

В кармане чётки жгли бедро — шестьдесят четыре бусины, шестьдесят четыре молитвы, шестьдесят четыре капли крови, которые могли быть покрыты кровью дочери, а могли быть чисты. Телефон лежал в шкафу между одеялами — там, куда Вера засунула его.

Ира вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Найдётся. Всё найдётся. Может, в коридоре оставила?

Ира вышла из кухни. Вслед за ней двинулась тень с люлькой. Нет. Показалось.

Вера сидела за столом одна. Кофе стыл в чашке. За окном чирикали птицы. И где-то вдалеке — очень далеко, очень тихо — капала вода в бассейн.

Или кровь.

Какая разница.

А внизу засигналила машина.

Та, в которой сидел Рома.

Та, которая должна была увезти её дочь.

Навсегда.

Вера встала. Осторожно, как кошка, которая ступает по битому стеклу, глянула в окно.

Дешёвая машина с царапанным боком. Стоит. Ждёт.

«Скоро у него кончится терпение, и он поднимется. Будет звонить в дверь. В домофон. Звонить, звонить, пока Ира не услышит. А она услышит. И откроет. И уйдёт. Или не откроет — если я успею сделать так, чтобы она не услышала никогда. Что делать?»

Вера села за стол. Положила ладони на столешницу. Ладони дрожали — мелкой, противной дрожью, как у алкоголика, который не пил три дня. Она прокручивала в голове сценарии. Один страшнее другого. Один безумнее другого.

А потом подняла глаза к полке.

Там, между хрустальным шаром и статуэткой женщины с третьим глазом, лежала старая колода карт. Не та, которую она использовала для клиентов — та была новая, лакированная, пахнущая типографской краской. Эта была другой. Потёртой. Жирной от пальцев. С закруглёнными краями, как у старой, больной души.

— Карты не врут, — прошептала Вера.

Она взяла колоду. В её руках карты зашевелились, как живые — задышали, забились, как пойманные птицы. Нервно перетасовала, сбиваясь, роняя на пол, поднимая, снова тасуя. Приложила козырьком ко лбу — туда, где, по словам создателей, прятался третий глаз. Закрыла свой, первый, второй.

Одним движением разложила веером на столе — вверх рубашкой.

Затаив дыхание, потянула наугад одну из них. Перевернула.

На неё смотрела Шестёрка Душей.

На потемневшей от времени бумаге человек в плаще уводил лодку от родного берега. Увозил пассажиров в туманную даль — такую густую, что за ней не было ничего. Ни неба, ни воды, ни будущего. Только белая, слепая пустота.

Но Вера знала эту карту. Она выпадала ей трижды за жизнь — когда уходил муж, когда умерла мать, когда Ира впервые сбежала из дома. И каждый раз эта карта не означала вечную смерть или сожжённые мосты. Она шептала о другом — о вынужденной разлуке. О дороге, на которую нужно ступить, потому что берег под ногами уже горит. О прощании, которое острой иглой прошивает сердце, но... лишь на время.

Лодка уплывала, но берег оставался на месте. Это было расставание с обещанием вернуться. С туманным, хрупким, почти издевательским обещанием. Но всё же.

Пальцы Веры замерли над веером рубашек. Подсознание требовало точки. Финального аккорда. Недосказанность убивала — она это знала лучше, чем любой дипломированный ченнелер.

Она потянула вторую карту. Из самой глубины колоды, туда, где карты лежали плотно, как трупы в общей могиле. Перевернула.

Это был редкий Аркан. Тот, которого не встретишь в обычных лавках, где продают карты для домохозяек и студентов, желающих узнать, любит их Петя или не очень. Назывался он — «Песок сквозь пальцы».

На рисунке две изящные женские ладони пытались удержать горсть золотого песка. Но песчинки упрямо струились вниз, возвращаясь в бескрайнюю пустыню, где таких же ладоней были тысячи. Все они сжимали воздух. Все они надеялись удержать ветер.

Смысл карты был прост. Беспощаден. И — Вера это чувствовала нутром — абсолютно точен.

Отпусти то, что всё равно ускользнёт. Бессмысленно сжимать кулак, пытаясь удержать ветер. Ветер не держат. Ветер — это то, что гонит лодку. Что шевелит песок. Что сушит горло, когда хочешь закричать, но не можешь.

Вера перевела взгляд с лодки на Шестёрке Душей на ускользающий песок. Карты сложились в её голове в идеальную, ясную картину. Такую ясную, что захотелось зажмуриться.

Она улыбнулась.

Лодка уплывает, потому что её время пришло. Песок учит не цепляться за корму. Лодка вернётся. Нужно просто разжать пальцы. И ждать.

Она медленно кивнула. Губы тронула слабая, но впервые за долгое время искренняя улыбка. Не та, кривая, которую она натягивала на себя как колготки на варикозных ногах. А настоящая — тонкая, хрупкая, как та самая лодка в тумане.

С плеч словно спал пудовый груз. Вера вздохнула — глубоко, полной грудью. Напряжение, мучившее её, растаяло. Не ушло — растаяло, превратилось в ту же липкую, тяжёлую воду, которая капала в бассейне. Но хотя бы перестало душить.

Она высунулась из окна. Не распахнула — приоткрыла створку, просунула голову в щель, как узница, которая увидела первый луч надежды.

— Рома! — крикнула она. Громко, будто звала заблудившегося в лесу. Махнула рукой.

Из машины вышел парень. Замялся. Поправил воротник. Посмотрел на подъезд, потом на неё — на женщину в окне, которая улыбалась ему так, будто он не враг, а долгожданный гость. Он явно был смущён.