Чистилище

«Что это значит?» — послала она мысленный запрос. Губы не разжались. Она не могла даже шептать. Только кричать внутри.

И создатели засияли.

Не постепенно. Не ласково. А взрывом. Такой яркостью, какой не бывает в природе — только в черепе, когда умирают нейроны, и мир идёт в разнос.

Вера зажмурилась. Прижала ладони к лицу — поздно, бесполезно. Свет проникал сквозь веки, сквозь пальцы, сквозь кости. Он выжигал череп изнутри, плавил мысли, превращал память в пепел.

Стало нестерпимо больно. Не той болью, от которой кричат. А той, от которой немеют.

И на самой границе — там, где сознание трескается, как лёд под трактором, — пришла тишина.

Не та тишина, когда выключили звук. А та, когда звук никогда и не существовал. Когда мир — просто пустота, в которой копошатся черви.

А потом — темнота.

Вера открыла глаза.

Ржавый металл перегораживал взгляд на улицу. Ставни. Те самые. С заклёпками. С щелями, из которых тянуло холодом.

Она стояла в своей кухне. В тапках, которые купила в переходе. Рядом пахло печёночным салатом и водкой.

— Мам? — голос Иры. Осторожный. Испуганный. — Ты чего застыла? И Что это за хрень на окне?

Вера повернулась к дочери. Улыбнулась. Улыбка вышла кривой — как трещина на потолке, которую некому заделать.

— Всё в порядке, милая, — сказала она. — Просто кто-то пошутил.

И отвернулась обратно к окну.

Потому что если бы она посмотрела Ире в глаза, то увидела бы в них отражение Создателей. С грустью. И с ответом, который хуже любого приговора: «То, что неизбежно» — это не про ставни. Это про неё.

Очередные мысли Ирины втекли в Веру не как звук — как холодная вода под воротник. Тонкая, ледяная струйка, от которой перехватывает дыхание и хочется выругаться.

«Это она. Опять она. Залезла в мою голову и манипулирует мной. Как тогда, когда она решила, что я должна порвать с Ромой.»

Вера сжала скулы. Челюсть свело судорогой — той самой, которая приходила перед тем, как она срывалась на крик. Но сейчас она смолчала. Только пальцы вцепились в подол платья, комкая ткань.

«Заставляла меня порвать с ним, — продолжалось в голове. Голос был не Ирин — он был беззвучным, но от этого ещё более убийственным. — Плакала. Молила. Угрожала. Копалась в моей голове. Сажала в неё зёрна сомнений в Роме. А когда поняла, что я сильнее...»

Вера замерла. Сердце пропустило удар.

Она знала, что будет дальше. Знала каждое слово, потому что прожила этот кошмар уже много раз. В пьяных снах. В трезвых воспоминаниях. В те редкие минуты, когда карты раскладывались неправильно, и она видела не будущее клиентов — своё прошлое.

«Она сглазила Рому. Подослала к нему заразную проститутку, одурманила его и заставила переспать с ней. А потом скинула мне фото. Испортила жизнь и мне, и ему.»

— Я спасла тебя от гнили, — прошептала Вера вслух.

Не удержалась. Слова вырвались сами. Без спроса. Как рвота после лишней рюмки.

Ира вздрогнула. Бровь поползла вверх.

— Мам, ты с кем говоришь?

Вера обернулась. Посмотрела в глаза дочери — ясные, светлые, с той настороженностью, которая появляется, когда человек боится услышать ответ.

Она не знает, — поняла Вера. — Она не знает, что я слышу её мысли. Она думает, что я просто спятила. Или нажралась. Или и то и другое.

Женщина прикусила язык. Взяла себя в руки — те самые руки, которые когда-то сжимали фотографию Ромы с той девушкой, а теперь сжимали пустоту.

— Так, — сказала она. Голос стал ровнее, чем она ожидала. — Вспомнила кое-что.

Ира не поверила. Вера это видела. Но дочь промолчала — как всегда, когда не хотела скандала.

А в голове у Иры тем временем продолжалось:

«Вот именно. Вспомнила. Всегда ты вспоминаешь, когда выпьешь. Когда трезвая — молчишь, как партизан. А как коньяк или водка — понеслась. Рома, выкидыши, создатели сфер, предательство... Господи, когда это кончится?»

Вера отвернулась к окну. К ржавым железным ставням, которые перекрывали мир. Теперь они казались ей спасительными — на них можно было смотреть, не глядя в глаза дочери. Она почувствовала, как мысли дочери текут дальше, становятся вязкими, как старая смола, которую нагрели на солнце.

«После того случая с Ромой, — продолжались мысли. — Я ушла от тебя. Ты год не видела меня. А потом я вернулась к тебе. Как побитая сучка к будке, из которой мечтала сбежать. Когда меня в очередной раз отлупила судьба — не Рома, уже другой, из Уфы, с руками, которые обещали нежность, а дарили синяки под рёбрами, — пришла сюда, потому что больше некуда было идти. Ты встретила меня, как будто ничего не случилось. Накормила. Напоила. И сказала: "Давай забудем всё плохое между нами, доченька. Я тебе добра желаю".»

Вера зажмурилась.

Да, она желала добра. Ира тогда была слепа — не видела, какой гнилой этот Рома. А Вера видела. Карты показали. Создатели шепнули. Она просто... помогла судьбе чуть-чуть ускориться.

От ставней тянуло холодом, но правда, которая лилась в голову Веры, обжигала.

«Я тогда подумала: "Кто я такая, чтобы судить? У неё — Создатели Сфер. У меня — мужики, которые бьют и бросают". И согласилась. Вытащила маму из пьянства и распутства, — голос в голове стал горьким, как тёплая водка. — Согласилась вести её дела. Сделала из пьяной тётки с картами — Веру СветоЯсную. И что в итоге? Она до сих пор считает, что я должна пойти по её стопам. Что я предательница. Что я...»

— Ира, — сказала Вера, не оборачиваясь. — Ты меня ненавидишь за Рому? Или за то, что я не спросила тебя про Уфу?

Молчание. Такое долгое, что можно было успеть выкурить сигарету до фильтра и закурить следующую.

— За то, мам, — ответила Ира тихо, — что ты думаешь, будто спасла меня. А я просто выживала. И выживаю до сих пор.

Вера открыла глаза. Ставни стояли на месте. Ржавые, нездешние. За ними — черви, или бассейн, или очередная ошибка, которую невозможно исправить.

— Спасибо, что выживаешь рядом, — сказала она, протянула руку, положила на руку дочери, сомкнула веки.

Ира молчала. Целую вечность. Потом ответила — тихо, очень тихо:

— Мам. Я устала.

Вера открыла глаза.

Перед ней были ржавые ставни. За ними — червивая земля из видения. Или двор с бассейном. Или ничего.

— Я тоже устала, — сказала она. — Давай посидим молча. Хорошо?

— Хорошо, мам.

Ира взяла вилку. Потыкала в салат. Не поела.

Вера встала, подошла к окну, прижавшись лбом к холодному стеклу. Стекло было настоящим. Ставни за ним — тоже. И мысли дочери, которые она слышала так отчётливо, будто те были её собственными — они тоже были настоящими.

«Я тебя простила, мам. Но не забыла. И никогда не забуду. Просто жить с тобой легче, чем с мужиками, которые лупят от души. Даже если ты пьёшь и видишь то, чего нет.»

Вера улыбнулась.

— Спасибо, что рядом, — прошептала она так тихо, что Ира не услышала.

А ставни молчали. И создатели девяти сфер — те, что стояли полукругом за гранью, с лицами, стёртыми в пыль, — тоже молчали.

Только черви в чёрной земле копошились. И ждали. Вера это чувствовала.

А потом — с улицы донёсся крик.

— А-а-а!

Глава 6. Носочки

Женский крик разносился за полотном металла. Снаружи.

— А-а-а!

Близко. Метрах в тридцати, может, в двадцати. Такой крик не спутаешь ни с чем — в нём нет ни боли, ни страха. В нём есть понимание. То самое, которое приходит, когда понимаешь: назад дороги нет. Никогда не было. И помощи тоже не будет.

В голове Веры, как на старом телевизоре, который поймал чужой сигнал, нарисовался двор. Остановившаяся карусель, где краска облупилась и ржавые прутья торчат в небо, как пальцы утопленника. Скамейки у подъезда, с которых кто-то содрал обшивку. Забытое бельё на верёвке — чья-то простыня, чьи-то трусы, которые болтаются на ветру, как флаги сдавшихся крепостей.

И люди. Сотни людей за наглухо зашитыми металлом окнами. Вера не видела их — она чувствовала. Их сердца колотились в унисон, как барабаны перед казнью. Их души, чёрные от гноя и боли, прорастали сквозь бетон, сквозь штукатурку, сквозь клейкие обои с цветочками.

Вера отпрянула от окна. Дыхание сбилось. Ладони упёрлись в грудь, туда, где сердце пыталось выпрыгнуть из груди.

— Кто кто это кричал? — голос Иры дрожал. Тонкий, испуганный — совсем как в детстве, когда ей казалось, что под кроватью живёт кто-то с когтями.

Вера обернулась.

Ира стояла у стола, вцепившись в спинку стула. Лицо белое, глаза по пять копеек. Она дрожала мелкой дрожью — той самой, от которой зуб на зуб не попадает.

«Ребёнок мой», — подумала Вера. И это слово — «ребёнок» — вдруг стало самым важным на свете.

Она подошла к дочери. Обняла. Прижала к сердцу — так сильно, что рёбра хрустнули.

— Родная, — прошептала Вера ей в макушку. — Чтобы между нами ни было, мы обречены быть вместе.

Ира всхлипнула. Уткнулась носом в материнское плечо.

Вера гладила её по голове — медленно, успокаивающе, как когда-то давно, когда верила, что любовью можно всё исправить.

«Ты думаешь, — продолжала она уже про себя, чувствуя, как тепло разливается по груди, — это ты нуждаешься во мне? Я нуждаюсь в тебе не меньше. А если быть честной до конца — больше, чем в воздухе. И я пойду на всё, чтобы мы были вместе.»

Она гладила дочь и забыла о металлических ставнях. О крике, который пришёл из темноты. О червях в чёрной земле. Обо всём, что было до этого момента — о картах, о создателях, о том, как вчера, или сто лет назад, она смотрела в пустоту и чувствовала, как та смотрит в ответ.

— Отпусти! — закричал женский голос с улицы.

Такой крик не спутаешь ни с чем — в нём нет ни надежды, ни мольбы. В нём только знание. Знание того, что сейчас произойдёт то, после чего ничего уже не будет.

— Я очистилась! Я чиста-а-а!

Вера и Ира вздрогнули одновременно. Как одно тело, по которому прошёлся ток. Дочка сильнее прижалась к маме, вцепилась в её платье так, что побелели пальцы.

Голос за окном начал рыдать. Не плакать — рыдать. Тем надрывным, мокрым, захлёбывающимся плачем, который бывает только у женщин, которые поняли умом, что обречены, но сердце, оно не слушается ума. Оно бьётся в груди, как птица о клетку, даже когда на клетку уже наезжает каток.

— Чиста — сквозь рыдания донеслось снаружи, уже тише, почти шёпотом. Будто женщина уговаривала кого-то.

Ира задрожала мелкой дрожью. Зубы застучали — тот звук, от которого страх переходит другим, не спрашивая разрешения.

— Мама, — прошептала она. Голос был тонким, как нить, которая вот-вот порвётся. — Мама, я не хочу это. Мама.

Вера заставила себя забыть про страх.

«Потом, — скомандовала она себе, — когда останешься одна, в своей комнате, хоть умри от страха. Хоть вызывай Создателей Девяти Сфер, хоть пей водку, хоть режь вены. Но сейчас — спасай дочку.»

Она гладила Иру по голове, по спине, по плечам. Водила ладонью по волосам, по спине, по розовому халату с выцветшим единорогом — тому самому, который носила девочка, когда боялась монстров под кроватью.

— А-а-а-а! — крик снаружи взлетел на полтона выше, сорвался в визг, от которого у Веры застыла кровь. Она почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом, как холод пробегает по позвоночнику, как сердце пропускает удар и бьётся потом где-то в горле, как у зайца, над которым нависли когти ястреба. — Спасите, спа

Крик оборвался.

Как будто кто-то взял секатор и перерезал то, что его держало. Последний звук — короткий, влажный хрип — и только эхо гуляло по двору, отражаясь от стен домов.

А потом — тишина. Та самая, которую Вера избегала всю жизнь. Та самая, которую она так и не научилась слушать за годы жизни в этом доме, в этом городе, в этом мире. Тишина, когда тебя оставляют одну и не возвращаются.

Она заставила себя держать глаза открытыми. Приказала рукам не останавливаться — гладить, гладить, гладить дочку по голове, по спине, по напряжённым плечам. Зарылась лицом в её волосы — пахло шампунем, цветами, жизнью — и начала шептать. Шёпот был тихим, но твёрдым, как приговор, который она выносила сама себе каждую ночь.

— Не обращай внимания на крики, — шептала Вера. — Это не наша судьба. Мы вместе — и в этом сила. Твоя. Моя. Наша. У меня есть ты — и это меня поддерживает. У тебя есть я — и ты можешь на меня опереться. Мы — наша судьба.

Она шептала, гладила, успокаивала. И это сработало.

Девочка Ира — та, которая жила в этой взрослой женщине с розовым лаком на ногтях и с двумя неудачными любовными романами, — в тёмной комнате перестала дрожать. Потому что пришла мама. Потому что мама включила свет. Потому что мама прогнала бабайку из-под кровати далеко-далеко — туда, где кричат незнакомые женщины и замолкают навсегда.

Девушка Ира вздохнула глубоко, так глубоко, что стало легко. Открыла глаза. Потёрлась щекой о платье матери — шёлк, приятный, холодный — и прошептала:

— Спасибо, мама.

И прижалась плотнее к груди. Туда, где сердце Веры колотилось как бешеное. Но Ира не слышала — она слышала только ритм, который успокаивал её с момента её зарождения.

Вера улыбнулась. Слегка кивнула. Продолжала гладить.

И тогда в её сознание втекла чужая мысль.

«Сейчас самый подходящий момент. Мне надо ей сказать. Из уважения к ней. Чтобы больше не прятаться. Пока не случилось ещё что-нибудь. Пока она не напилась до чёртиков.»

Вера напряглась. Рука замерла на затылке Иры.

«Надо сказать ей сейчас.»

Она не любила сюрпризы. Все сюрпризы в её жизни в конечном итоге приводили к боли. К потере. К тому, что она запиралась в ванной и плакала, пока вода не остывала и не становилась ледяной, как сама смерть.

Ира подняла голову. Посмотрела матери в глаза. В этих глазах была решимость — та, которую Вера видела только раз, когда Ира уходила от неё на целый год, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. И этот год стал для Веры адом.

— Мама, — сказала она. — Я снова встречаюсь с Ромой. Я беременна от него.

Ржавые ставни за окном задрожали.

Не показалось — железный лист мелко-мелко завибрировал, как бочка, по которой бьют кувалдой. Лампочка под потолком моргнула один раз, другой — и почти погасла. Тусклый, красноватый свет залил кухню.

Ира вздрогнула. Вера — нет. Она стояла, не двигаясь, и смотрела в одну точку — туда, где за спиной дочери, на стене, где висели дипломы и сертификаты, проступила тень. Тень человека, который крался с люлькой. И он прошептал: «То, что неизбежно».

— Молчи, — прошептала Вера. — Молчи.

— Я перееду к нему. А потом мы уедем в Италию. На ПМЖ.

— Молчи.

Вера смотрела на тень. И тень улыбалась.

«То, что неизбежно».

Что было дальше, она не помнила.

Очнулась она тогда, когда закончила обматывать скотчем окровавленную простыню.

Она стояла посреди кухни — босиком, в чулке, второй куда-то пропал. Руки были красными, липкими, и в них — рулон широкого скотча, серого, строительного. На полу — свёрток. Белая ткань с бурыми пятнами, которые расползались, как капли кетчупа по одежде, с неудачно откушенного хот-дога.

Вера отпрыгнула.

Спиной вжалась в газовую плиту, рукой задела ручку кастрюли — посуда с грохотом полетела на пол, разбрызгивая остатки вчерашнего супа. Сковородка звякнула, как колокол на похоронах.

Она зажмурилась.

— Нет, — прошептала она, и голос её был чужим, тонким, как у девчонки, которая впервые увидела мёртвую кошку на дороге. — Это сон. Галлюцинация. Это водка. Это...

Она потрясла головой так, что шея хрустнула. Открыла глаза.

Свёрток лежал на том же месте. Простыня пропиталась кровью насквозь — теперь она была не белой, а бурой, почти чёрной, как та земля из видения, где копошились черви.

Вера упала на колени. Пол был холодным и липким. Она протянула руку, коснулась ткани — мокрой, отвратительной на ощупь. Пальцы нащупали что-то твёрдое — локоть. Кость, обтянутую кожей.

Она знала, кто там.

Она знала, даже не разворачивая.

Вера уткнулась лицом в простыню и заревела. Громко, по-бабьи, с захлёбом, с причитаниями, которых никто не слышал. Рыдания вырывались из груди вместе с воздухом, вместе с жизнью, вместе с последней надеждой, что это всё же сон.

Но ставни за окном молчали. Лампочка моргнула, засветила в полную силу. И во всём доме, во всём дворе, во всём чистилище не было ни одной живой души, которая могла бы услышать этот крик.

Кроме неё самой.

Сколько прошло времени, Вера не знала.

Время тут текло не так, как на той земле, где люди ещё ходят на работу, покупают минералку в магазине и делают вид, что завтра наступит. Здесь время сворачивалось — в кольца, как змея, которая жрёт собственный хвост. Здесь оно капало, как кровь из простыни на линолеум.

А может, прошло всего пять минут. Или час. Или год. Какая, собственно говоря, разница, когда ты только что убила единственного человека, который тебя любил?

Слёзы кончились.

Вера сидела на коленях в луже, которая уже начала подсыхать и становиться липкой. Глаза опухли, веки налились свинцом, в горле саднило — так бывает, когда орёшь без остановки, пока голос не срывается в шёпот, а потом и шёпот затихает.

И тогда она услышала звуки с улицы.

Птичье пение. Лай собак — не злой, не испуганный, а какой-то будничный, утренний. И поверх всего этого — шарканье ног по асфальту. Приглушённые голоса. Проклятия, которые цедят сквозь зубы, чтобы не разбудить тех, кто ещё не проснулся. Или тех, кто уже никогда не проснётся.

Голоса доносились из открытой форточки — той самой, которую она приоткрыла, когда ей показалось, что стало душно. Вера подняла голову. Окно всё так же было зашито ржавым металлом. Прислушалась.

— Да закинь ты уже её в бассейн, не мучай

— Господи, спаси и сохрани нас. Господи, спаси и помилуй

— Он хотел отправить меня, представляешь? Хорошо, у меня ножницы в руках были

— Это всё из-за ведьмы нашей. Как пить дать, её рук дело

Вера замерла. Слова вползали в уши, как черви — медленно, противно, оставляя после себя слизь.

«Бассейн, — подумала она. — Нужно отнести Иру в бассейн.»

Почему? Зачем? Она не задумывалась. Она знала, что это нужно сделать. Именно это. Это нельзя откладывать.

И тут же, без всякого перехода, в голове всплыло видение: бетонная чаша посреди двора. Ржавые качели рядом. И свёртки. Свёртки в простынях, в коврах, в чёрных мешках. Десятки свёртков. Сотни. Тысячи, миллиарды. Целая гора мёртвой плоти, завернутой в то, что было дома.

Она оторвала лицо от простыни.

Ткань прилипла к щеке — там, где слёзы смешались с кровью и высохли, превратившись в корку. Она отодрала её — больно, вырвала несколько ресниц. Посмотрела на свои руки. Красные. В красных разводах, похожих на карту кровеносной системы. Потёрла щёку — под пальцами хрустнуло.

Кровь дочери смешалась со слезами. Эта смесь расползалась по лицу, как маска, которую уже не снять. Вера поднялась — колени затекли, хрустнули. Встала, пошатываясь, как старая лошадь, которую ведут на бойню.

И только тогда — только тогда она заметила.

Из-под простыни торчали ступни.

Голые. Бледные. С пальцами, которые когда-то бегали по спортивному залу, когда Ире было семь и она мечтала стать великой балериной. С ногтями, покрытыми розовым лаком — тем самым, который Вера подарила ей на Новый год. «Мама, он блестит, как маленькие звёзды», — сказала тогда Ира.

— Это неправильно, — сказала Вера вслух.

Голос был чужим. Сухим. Словно говорил кто-то другой, кто жил внутри неё и управлял ей, когда сознание отключалось — не чтобы помочь, а чтобы добить.

Она пошла в спальню дочери.

Шла, как во сне — ноги сами несли, обходя лужи, разбитые кастрюли, осколки тарелок. Прошла мимо стены, где висели дипломы и сертификаты. «Магистр Высших Космических Коммуникаций». «Доктор Ментальной Нумерологии». Создатели Девяти Сфер смотрели на неё с бумаги, и в их стёртых глазах не было ни укора, ни жалости. Только пустота. Такая же, как в её груди.

В спальне пахло Ирой. Духами, которые она покупала в дьюти-фри, когда летала в Турцию с тем самым, из Уфы. Пудрой. Чистыми простынями. Жизнью.

Вера открыла ящик комода. Достала носки — шерстяные, тёплые, с помпонами, которые она подарила дочери на Новый год. Ира надевала их, когда мёрзла. А она всегда мёрзла, даже летом. «У тебя кровь холодная, как у русалки», — шутила Вера.

Потом взяла тапочки. Любимые. Зайчики. Ира носила их уже три года — протёрла подошву, оторвала левого зайца, но выбросить не могла.

Вера вернулась на кухню.

Села на корточки перед свёртком. Откинула край простыни — там, где торчали ступни. Ноги Иры были холодными. Мёртвыми. Пальцы побелели, как у куклы, которую оставили на морозе.

Она надела носки. Аккуратно. С любовью. Расправила каждый пальчик, натянула шерсть до конца. Потом тапочки. Левого зайчика пришлось придерживать, чтобы не оторвался совсем.

— Вот так, — сказала Вера. — Теперь не замёрзнешь.

Она посмотрела на окно.

Ржавый металл смотрел на неё в ответ. Молча. Тяжело. В щелях между ставнями и рамой не было света — только чёрная, густая тьма. Та самая, которая живёт на дне души и прячется за занавесками, которые нельзя открывать.

Вера кивнула.

Одному из Создателей. Или себе. Или той пустоте, которая теперь стала её единственной собеседницей.

— Надо, — прошептала она. — Надо отнести. Пока не поздно.

Нагнулась к свёртку. Схватила за край простыни — там, где узел был завязан особенно туго. Потянула.

Тело было тяжёлым. Гораздо тяжелее, чем казалось. В детстве Ира весила как пушинка — Вера носила её на руках до пяти лет, пока не заболела спина. Теперь эта же спина ныла, выла, молила о пощаде.

Но Вера тащила.

Через кухню, мимо разбитых тарелок, мимо кастрюли, которая всё ещё валялась на боку, облепленная остывшим супом. В коридор. К входной двери.

Она открыла дверь. В подъезде пахло кошками и старостью. Где-то наверху хлопнула дверь — кто-то вышел. Где-то внизу ругались — у кого-то тело вывалилось из простыни и пришлось заматывать заново.

Она посмотрела на свой свёрток. Обмотано скотчем надёжно.

Вера вытащила его на лестничную клетку. Закрыла дверь за собой. Прислушалась.

Из квартиры доносилась тишина. Ничего. Ни всхлипа, ни шагов. Только холодильник гудел, перемалывая воздух, который больше никому не нужен.

Она потащила дальше.

Ступенька. Вторая. Третья. Простыня шуршала по бетону — звук, похожий на шёпот. Или на молитву.

На первом этаже Вера остановилась. Отдышалась. Открыла дверь подъезда.

Солнце ударило в глаза.

Она сощурилась. На дворе было утро. Или уже нет, какая разница. Небо — серое, как бетонный потолок.

А в центре двора был бассейн.

И люди.

Люди сходились к нему со всех сторон. Кто-то тащил тело в ковре. Кто-то — в чёрном мешке. Кто-то — просто на плече, как мешок с картошкой. Все они шли молча, не глядя друг на друга, и сбрасывали свою ношу в бетонную чашу.

Вера перевела взгляд на бассейн. Он был полон.

Свёртки лежали вперемешку — белые, серые, чёрные. Простыни, ковры, одеяла, полиэтиленовые мешки. Под одним угадывалось тело женщины — из-под ткани торчала кисть руки с обручальным кольцом, впившимся в распухший палец. Под другим — детская нога в сандалии. Сандалия была розовой, с блёстками, и эта маленькая, беспомощная деталь ударила Веру сильнее, чем всё, что она видела за эту ночь.

Она посмотрела на свои руки. На простыню, которую сжимали побелевшие пальцы. Там, под тканью, лежала Ира. Её дочь. Которую она убила. Или не убила. Или убила, но не до конца.

Вера разжала пальцы. Простыня чуть сползла, открывая край плеча дочери — бледное, с родинкой, которую она целовала, когда Ира была маленькой.