Чистилище

Мысль жгла мозг, как кислота. Он открыл глаза, уставился в стену гаража — туда, где трещина в бетоне была похожа на контурную карту неведомой страны, в которую он никогда не поедет.

Ей сейчас одиноко. Страшно. Она выпила. Наверняка захочет утешения.

Он представил: Наташа выходит из ванной в халате — том самом, старом, с дырочкой на поясе, — мокрая, пахнущая шампунем с экстрактом ромашки. Берёт телефон. Набирает номер — дрожащими пальцами, сбиваясь на кнопках.

— Приходи. Мой на работе.

Руль заскрипел под пальцами Сергея — противно, как нож по тарелке.

Можно убедиться. Сейчас.

Он посмотрел на часы. 08:30. Она после завтрака всегда идёт в ванну. Минимум на час. Она любит горячую воду, любит лежать и читать что-то в телефоне — соцсети, сплетни про знаменитостей, на которых ей на самом деле плевать.

Потом, если она действительно с ним она позовёт его. Или пойдёт к нему сама? По лестнице, на цыпочках, чтобы не потревожить соседей? Или он спустится — тяжёлый, грузный, с волосатой грудью и запахом пота, который она так любит.

Сергей выдохнул. Вышел из машины, хлопнул дверью — звук разнёсся по гаражу, как выстрел в соборе. Назад ноги несли почти бегом — он не помнил, как закрывал гараж, не помнил, как совал ключи в карман. Помнил только, что двор, бассейн и окна с силуэтами пронеслись мимо, как декорации в дешёвом театре.

Обратная дорога заняла меньше десяти минут. Он почти бежал, петляя между гаражами, обходя лужи, перепрыгивая через ветки, которые натаскали вороны. Сердце колотилось где-то в горле — там, где голос, там, где воздух, там, где жизнь.

У подъезда остановился. Перевёл дыхание. Сделал три медленных вдоха, как учили когда-то на курсах выживания для менеджеров — смешно вспомнить, что он вообще туда пошёл.

Вошёл. Поднялся на свой этаж — ступеньки скрипели так же, как полчаса назад, но теперь ему казалось, что этот скрип слышно во всей вселенной. Ключ вставлял осторожно, чтобы не звякнуть — придержал его пальцами, как вор, который боится щелчка замка. Дверь открылась бесшумно — он смазывал петли месяц назад, после того как она жаловалась, что скрип мешает ей спать.

Шагнул внутрь. Прислушался.

Из ванной доносился шум воды — ровный, убаюкивающий, как колыбельная, которую поёт глухонемая няня. Наташа напевала что-то негромкое, неразборчивое — мотивчик из рекламы, которая крутилась по телевизору вчера вечером.

Он кивнул сам себе — машинально, как кивают, когда соглашаются с невидимым собеседником. Прошёл на цыпочках по коридору — пол не скрипел, потому что он знал, куда наступать: первая доска перед спальней, третья от угла у ванной, та, что возле двери в кладовку. Карта этого дома была у него в ногах, в подошвах, в той памяти, которую не вытравить даже инсультом.

В конце — кладовка. Тесная, пыльная, забитая старыми лыжами — на них катались лет пять назад, в последний раз, когда ездили в горы, — зонтами, которые сломались и их забыли выбросить, банками с закрутками — огурцы, помидоры, компот из вишни, которую она собирала у мамы в деревне.

Он открыл дверь — она скрипнула, но он знал, что этот скрип не слышно из ванной, если вода включена. Вжался внутрь, задвинул за собой. Темнота обняла его — влажная, пахнущая нафталином и вещами, которые годами лежат, никому не нужные, и ждут, когда их сожгут или выбросят на помойку.

Шум воды стих.

Сергей замер. Сердце билось так громко, что казалось, его слышно во всей квартире — глухие, мощные удары, как таран в ворота.

Рано. Она выходит слишком рано.

Он услышал, как открылась дверь ванной — мягкий щелчок магнитного замка, который он сам ставил и гордился этим. Как Наташа шлёпает босыми ногами по кафелю — влажный, чавкающий звук, который он всегда ненавидел. Потом шаги затихают на коврике. Потом — голос.

— Алло! Привет! Мой ушёл на работу. Я только из ванны. Вся горю. Спустишься ко мне?

Пауза. Кто-то отвечал на том конце — голоса было не разобрать, только глухое мычание из телефонной трубки, похожее на жужжание мухи в банке.

Сергей зажал рот рукой. Пот заливал глаза — солёный, едкий, он щипал и заставлял моргать. Пальцы дрожали так, что он боялся, что не удержит ладонь на лице.

— Давай, я жду, — промурлыкала Наташа — да, именно промурлыкала, кошачьим, тягучим голосом, которого он не слышал от неё уже года три. И судя по звуку — по лёгкому стуку пластика о диван — бросила телефон.

Её шаги удалились в спальню.

Сергей стоял в кладовке, не дыша. Мысль, холодная и острая, как лезвие, которое он держал во сне, пронзила сознание: Она звонила не соседу. Она звонила подружке. Маникюрше. Маме!

Раздался звонок в дверь. Короткий, вежливый — два звонка, как это делают люди, которые не хотят никого разбудить, но очень хотят, чтобы им открыли поскорее.

Он услышал, как Наташа прошла мимо кладовки — её шаги были лёгкими, почти танцующими. Как хлопнула входная дверь — она всегда хлопала, потому что не могла рассчитать силу.

Потом — щелчок замка. Кто-то вошёл. Какая возня.

— Не спеши, давай сделаем это на кровати, — голос Наташи, томный, тягучий, с придыханием, разнёсся по коридору, просочился под дверь кладовки, заполнил каждую щель, обжёг Сергея.

Мужской голос ответил — Сергей узнал его сразу, хотя слышал всего несколько раз в лифте и на лестничной площадке. Сосед сверху. Тот самый. Голос был хрипловатым, с нажимом, как у человека, который привык, чтобы его слушались.

— Я хочу тебя прямо здесь. У стены. Чтобы видеть наши отражения в зеркале.

Раздался шлепок — глухой, влажный. Ладонь по голой плоти.

Наташа рассмеялась — негромко, с придыханием, тем смехом, который Сергей слышал только в первые месяцы их отношений, когда они запирались в туалете на корпоративах и целовались, пока кто-нибудь не начинал стучать в дверь.

— Ого, какой он у тебя огромный! Распалился-то как.

— При мысли о тебе он всегда такой, — прохрипел сосед.

— А мой только про работу думает. Импотент. — Наташа говорила быстро, с каким-то злым весельем, как будто выплёвывала занозы, которые сидели в языке годами. — Сегодня во сне он взял и глотку мне перерезал.

Сергей зажмурился. Ладонь, зажатая на рту, стала мокрой от дыхания — горячей, липкой, противной.

— Это твой-то Сергей? — сосед усмехнулся. Усмешка была гулкой, самодовольной. — Этот решился глотку перерезать? Видать, ты его сильно достала.

— Ага. Импотентом и рогоносцем назвала, призналась ему, что ты меня трахал.

Сосед рассмеялся — громко, довольно, так смеются люди, которые только что выиграли в лотерею или узнали, что их сосед по парте провалил экзамен.

— Да это любого мужика из себя выведет. Даже твоего мужа-ботаника.

— Да не такой уж он и ботаник оказался во сне, — ответила Наташа. Голос её стал задумчивым, даже чуть удивлённым, как у человека, который нашёл в старом шкафу вещь, которую давно потерял и уже не надеялся найти. — Представляешь, он сознался, что он отец трёх детей от Ленки-шалавы, из соседнего дома, с третьего этажа.

— Да? — сосед удивился. — Ну у тебя и больной сон был.

— А ты с ней переспал хоть раз? — Голос Наташи стал игривым, почти девичьим.

— Чур меня, чур! Ещё чего не хватало, заразу какую подцепить, — рассмеялся сосед. Но Сергей почувствовал в этом смехе фальшь. Самую маленькую, едва уловимую — задержку на доли секунды перед тем, как начать смеяться. Паузу, которая выдаёт ложь.

«Лжёт, — подумал Сергей. — Он лжёт».

Раздались шаги.

— Я на кухню. В горле пересохло.

Пауза. Какое-то движение. Сергей услышал, как звякнула посуда — кто-то что-то наливал. Жидкость булькнула — один раз, другой.

— Будешь коньяк? Я не хочу пить одна, — голос Наташи был нежным, Сергей стиснул зубы, вспомнив, как отказался утром пить с ней.

— С удовольствием, — согласился он, — за тебя, твою красоту и твою душевность!

Раздался звон рюмок.

— О! Хороший коньяк, Наташа. Можно ещё?

— Конечно! — послышался стук горлышка бутылки о рюмку.

— Мне тоже ночью снился кошмар, — сказал сосед уже тише, серьёзнее. Голос потерял свою хрипловатую игривость и стал глухим, почти испуганным. — Будто в квартире все окна наглухо металлом зашиты. И кто-то кричит на улице. Женщина. Что она чиста Жуть.

— Подожди — голос Наташи дрогнул. В нём появилось то, чего Сергей не слышал ни разу за десять лет. Не страх даже — что-то более древнее. Ужас. — В моём кошмаре тоже такое было

Сосед продолжил, будто не слышал её — или не хотел слышать:

— А потом вышло солнце, птицы запели. Я выглянул во двор, а там соседи стаскивали трупы в бассейн. — Он запнулся. Сглотнул — звук был отчётлив, как падение камня в воду. — И твой — тоже волочил кровавое одеяло.

Наступила тишина. Такая плотная, что Сергей слышал, как в ушах шумит кровь — далёкий, ровный шум, похожий на прибой.

— Жутко было, до коликов в животе, — сказал сосед после долгой паузы. — Я так и не решился выйти на улицу дальше, вернулся домой.

Скрип стула — кто-то сдвинул его с места.

— Меня это в тоску вгоняет, — сказала наконец Наташа. Голос её стал другим — низким, хриплым, с той ноткой, которая появляется, когда женщина решает, что сейчас не время для разговоров, сейчас время для другого. — Я жива. И я хочу трахнуть тебя. Прямо сейчас. Забудем этот бред.

Сосед что-то прохрипел в ответ — не слова, а звук, низкий, животный, от которого у Сергея зашевелились волосы на руках. Послышался шелест одежды — ткань о ткань, ткань о кожу. Влажный звук поцелуя — губы, язык, слюна. Тихий стон — Наташин, он узнал бы его из тысячи. Шаги — они перемещались в спальню, туда, где стоит их кровать, их подушки, их фотография в рамке на тумбочке.

Сергей сидел в кладовке, вжавшись спиной в полки, словно в утробе — только утроба эта была тёмной, вонючей и полной старых вещей. Дышать стало нечем. Рука уперлась во что-то твёрдое, деревянное. Он нащупал, поднёс к щели, откуда пробивался скупой свет из коридора.

Молоток. Простой, надёжный. Обыкновенный молоток, которым он забивал гвозди, когда вешал полку для её косметики. С одной стороны — квадратный боёк, с другой — острый, загнутый «коготок», чтобы выдёргивать гвозди. Или, как подумал Сергей, чтобы проломить череп.

Он даже представил, как заносит боёк над голым соседом — тот лежит на Наташе, к нему спиной, и его жирные складки на спине трясутся при каждом движении. Замах. Удар. Хруст. Тёплые брызги. Горячий, металлический запах. Визг жены. Сосед падает на неё. Заливает кровью постель. Мою постель. Наташа семенит руками, дрыгает раздвинутыми ногами, пытаясь скинуть агонизирующую тушу. Затем замирает, увидев молоток, несущийся ей в лоб.

Он даже улыбнулся в темноте. Улыбка вышла кривой, неуклюжей — как у человека, который забыл, как это делается, и теперь учится заново по учебнику «Счастье для чайников».

И тут же молоток обжёг ладонь. Деревянная ручка нагрелась, будто внутри неё спала угольная искра, и укусила его за кожу.

«Сделай это», — прошептал молоток голосом, которого Сергей никогда раньше не слышал, но сразу узнал. Это был его собственный голос. Только из какой-то другой жизни. Или смерти.

Сергей притронулся к двери. Пальцы дрожали. Не от страха — от нетерпения. Глупое, горячее, щенячье нетерпение, которое требовало: сейчас, сейчас, сейчас. Там, за дверью, скрипела кровать. Там, за дверью, она стонала. Там, за дверью, была его месть. Плоть, которую можно проломить, как гнилой арбуз.

Но сознание — этот старый, нудный, зануда — включило красный свет.

«Нет».

Сергей замер. Убрал руку от двери. Заставил себя разжать пальцы, по одному, как выковыривают занозы. Вернул молоток на полку — к банкам с консервами, которые уже несколько лет ждали своего часа. Огурцы. Помидоры. Лечо. Всё то, что они с Наташей крутили вместе, когда ещё разговаривали друг с другом. Когда ещё смеялись над собой

Он открыл рот. Упёрся лбом в холодное полотно двери. Стал дышать — глубоко, ритмично, как учили на тех дурацких курсах выживания, куда его затащила Наташа. «Вдох — раз, выдох — два. Задержи — три-четыре. Повтори».

— Один раз я уже убил жену за то же самое, — прошептал он в щель между дверью и косяком. — И это не принесло облегчения.

Он говорил не себе. Он говорил тому, кто требовал крови. Тому, кто ворочался в глубине, подкидывая дрова в костёр ревности.

— Да! — рявкнуло подсознание голосом, от которого заныли зубы. — Но ты ещё не убивал соседа! Убей соседа, и трахни жену!

Вот так. Просто. Понятно. Две цели. Один молоток. Счастье — на расстоянии вытянутой руки.

Сергей затряс головой. Затряс так, что хрустнули позвонки. Затряс так, что перед глазами поплыли пятна. Затряс так, что язык прикусил до крови. Медный привкус заполнил рот.

«Я не буду, — попробовал он сказать, но получилось не «не могу». А это, как ни крути, разные вещи. Совершенно разные.

Он остался стоять в кладовке, прижавшись лбом к двери. Кровать за стеной скрипела всё так же ритмично. Наташа стонала всё так же сладко.

А молоток на полке смотрел ему в затылок и ждал.

Сергей заставил себя ждать — минуту, две, три, считая удары сердца. Сто восемнадцать, сто девятнадцать, сто двадцать. Пока за стеной не раздались ритмичные скрипы кровати и приглушённые вскрики — её, его, их смешанные голоса, превращающиеся в один сплошной, мерзкий звук.

Тогда он бесшумно открыл дверь кладовки — петли не скрипнули. Выбрался в коридор. Босиком, в одних носках — обувь осталась в прихожей, возле порога, где они валялись вперемешку: его кроссовки, её балетки, какие-то тапки, которые она подобрала на распродаже, шлёпанцы, сланцы.

Он надел кроссовки медленно, каждое движение — как в замедленной съёмке. Зашнуровал. Потом так же медленно подошёл к выходной двери.

Вышел. Закрыл без щелчка — придержал язычок замка пальцем, так чтобы он вошёл в паз без звука. Но в последний момент, когда он отпустил дверь, замок предательски щёлкнул — громко, отчётливо, как выстрел из стартового пистолета на соревнованиях, которые он проиграл.

Сергей замер. Закрыл глаза. Прислушался.

Из-за двери доносились ритмичные поскрипывания кровати. Не стихли. Не остановились.

Не услышали.

Он спустился по лестнице — ступеньки скрипели, но теперь ему было всё равно. Во дворе остановился. Осмотрелся.

Всё было как во сне. Тот же серый дом, только с обыкновенными окнами — стёкла, рамы, подоконники с цветочными горшками, где у одних герань, у других кактусы, у третьих просто земля без цветов, потому что забыли полить. Тот же бассейн в центре двора.

Но сейчас — пустой. Чистый. Ни тел, ни свёртков, ни пятен. Только сухие листья на дне и ржавая вода в трещинах — жёлтая, противная, как моча больного человека.

Сергей медленно пошёл к бассейну.

Шаг. Второй. Третий. Ноги не слушались, как у человека, который только что пережил инсульт — или убийство. Бетонная чаша раскрылась перед ним, как пасть, из которой убрали все зубы. Пустая. Чистая. Только сухие листья на дне да ржавая вода в трещинах — там, где бетон разошёлся швами, и в эти швы теперь можно было запихнуть человеческую жизнь, если как следует завернуть её в одеяло.

Он остановился у края. Смотрел.

И тут, в тишине этого утра, его мозг начал шевелиться. Там, внутри черепной коробки, заворочалось что-то жирное и липкое. Не мысль даже — навозная куча из обрывков, которую надо было разгрести, чтобы понять, где он оказался.

Сергей закрыл глаза. Прикоснулся пальцами к вискам.

— Надо собрать всё в кучу, — прошептал он. Губы шевелились, как у бездомного, который разговаривает с фонарным столбом. — Давай. Собирай.

Во сне жена созналась, что её потрахивает сосед и мой друг.

Так. Это — первая карта. Выкладываем на стол рубашкой вверх.

Я убил её.

Вторая карта. Она кровоточит. Пальцы помнят рукоять ножа. Лицо помнит тёплые брызги.

Утром она сделала мне завтрак. Сказала, что во сне я ей горло перерезал. Солгала о причине.

Третья. Четвёртая. Они не складываются в колоду. Они рассыпаются, как проклятые карты таро, которые предсказывают только одно — ты уже мёртв, просто ещё не упал.

Я начал ревновать, устроил слежку.

Пятая карта. Самая позорная. Стоять в собственной кладовке, зажав рот ладонью, и слушать, как твою жену трахает мужик с волосатой грудью. Потому что ты ревнуешь. Потому что ты сам трахал Ленку и Ирку и ту рыжую из Рязани, но когда очередь доходит до тебя — ты не вывозишь. Ты сжимаешь кулаки и хочешь взять молоток.

И сосед сказал ей, что видел сон, в котором он видел, как я выношу свёрток в бассейн.

Шестая карта. Вот она — где связь. Сосед видел сон. Жена видела сон. Он сам видел сон. И все сны — про одно. Про бассейн. Про свёртки. Про женщин, которые кричат: «Я чиста!» А потом замолкают навсегда.

И потом несколько минут я слушал, как он трахает мою жену.

Седьмая карта. Она не ложится на стол. Она втыкается в горло.

Сергей открыл глаза.

— Что за сон нам снился? — спросил он у пустого бассейна. У пустого неба. У пустых окон, из которых на него смотрели серые силуэты — или не смотрели. Может быть, ему просто казалось.

Он медленно поднял голову. Запрокинул её так, что шея хрустнула — позвонки щёлкнули, как щёлкал замок в его двери. Уставился в небо.

А неба-то и не было.

Сверху — серая пелена, как потолок в подвале, который никогда не белили. Ни облаков. Ни просвета. Ни солнца, которое ещё час назад пекло ему в макушку. Просто бетонный купол. Или глаз, который закрыл веко. Или то, что остаётся от неба, когда его протыкают, и оно истекает в неизвестность.

И стоял он так — мужик в кроссовках, заляпанных чужой кровью, мужик, который не знал, убил он жену или только собирается, а вместе с ней и соседа — стоял и смотрел в эту серую пустоту. И в пустоте ему никто не ответил.

Тишина. Только птицы чирикают где-то в ветвях тополей — и в этом чириканье ему почудилось что-то насмешливое, почти человеческое.

Он опустил голову. Посмотрел на кроссовки. Чистые, незапятнанные. Перевёл взгляд на соседний дом, на третий этаж.

Окно квартиры 12 было выбито. Бесконечная, чёрная пустота зияла там, где ещё вчера — или во сне? или наяву? — были глухие металлические ставни, за которыми прятались от того, что разлилось снаружи.

Сергей смотрел в это окно, и ему казалось, что из темноты на него смотрит кто-то. Или что-то. Нутром, спрятанным под налётом цивилизации, он почувствовал:

Оттуда смотрела сама темнота. Та самая, которая живёт на дне колодцев и за дверями, которые нельзя открывать. Он смотрел на неё и не мог отвести от неё взгляд.

— Дети, — прошептал Сергей.

Он продолжал смотреть в разбитое окно и осознал, что ему надо их увидеть.

Сзади раздался сдавленный женский крик: «А-а-а» — и сразу же оборвался, будто придавленный подушкой.

Он подскочил и вырвал взгляд из темноты выбитого проёма.

Он узнал голос и манеру крика.

Так кричала его жена, когда кончала.

Глава 4. Семёрка Душей

Комната, в которой ждала Валентина Ильинична, была устроена так, чтобы высасывать из тебя деньги. Или душу. Или и то и другое — по акции.

Она сидела в кресле с высокой спинкой, обтянутой бархатом цвета свернувшейся крови, и листала журнал. Не читала — листала. Потому что читать в этом свете было невозможно. Только шелестеть страницами и делать вид, что ты здесь по своей воле, а не потому, что кто-то сказал тебе: «Валентина Ильинична, у вас сглаз третьего порядка. Информационный. Срочно чистить каналы».

Шторы на окнах были не просто плотными — они были утробными. Ткань толщиной в палец, чёрная, с золотыми нитями, которые при тусклом свете настенных светильников казались змеями. Светильники были сделаны под старину. Под свечи. Лампочки внутри горели жёлтым, но дрожали так, будто вот-вот перегорят. Или погаснут по команде.

Валентина подняла голову. Оглядела комнату. И почувствовала себя мышью в лабиринте, который построил шизофреник с хорошим вкусом.

Тёмные шёлковые обои. Каминная полка без камина — просто полка, на которой стояли хрустальные шары и статуэтки голых женщин с третьими глазами. Картины. Абстракция. Пятна. Круги. Линии, которые, если смотреть слишком долго, начинали двигаться.

И стена. Стена, которая заслуживает отдельного абзаца.

На ней висели дипломы. В рамочках. С золотыми буквами. И чем дольше Валентина на них смотрела, тем сильнее ей хотелось рассмеяться. Или заплакать. Или выйти вон и забыть эту дверь с надписью про ожидание света.

Диплом Магистра Высших Космических Коммуникаций. Выдан «Международным Институтом Ноосферной Психоэкологии и Квантового Синтеза». Валентина никогда не слышала о таком институте. Но она была уверена, что у них есть сайт, корпоративная почта и рассылка со скидками на второй диплом.

Диплом Доктора Ментальной Нумерологии и Сакральной Геометрии Судеб. От «Евразийской Академии Трансцендентных Наук и Инноваций». Адрес этой академии, Валентина готова была поставить деньги, находился в подвале какого-нибудь торгового центра в Воронеже.

Диплом Квантового Мета-Терапевта Родовых Пространств. Всемирный Центр Энерго-Информационного Моделирования Реальности. Это звучало так, будто кто-то бросил в блендер слова из «Матрицы», «Звёздных войн» и инструкции к стиральной машине.

А дальше — сертификаты. Лицензии. Бумажки, которые доказывали, что Вера СветоЯсная — не просто тётка с картами, помешанная на эзотерике. Она — Ченнелер 7-го Уровня Допуска к Хроникам Акаши. Она — Эксперт-Мантик Голографических Систем. Она — Бережиня Цифровых Кодов Богатства.

Валентина перевела взгляд на журнальный столик. Там — камешки. Семена. Грубая нить, завязанная узлами. Гадальные карты, потрёпанные по краям. И хрустальный бокал, в котором медленно коптила палочка ладана. Дым поднимался вверх, как душа, которая не знает, куда ей лететь — в рай или в вытяжку.

Она взяла с подноса визитку. Чёрная. Золотые буквы:

Вера СветоЯсная.

Магистр Квантового Проявления и Родовых Сценариев.

Хранительница Ключей Бессознательного и Световых Порталов.

Под этим — ещё семь строчек титулов. И в самом низу, мелким шрифтом — номер телефона и пометка: «Сеансы строго по предварительной записи. Наличный расчёт. Чай, кофе, минеральная вода и прочее — за дополнительную плату».

Валентина усмехнулась. Но усмешка вышла кривой. Потому что она знала: она заплатит. Она уже заплатила. Двойной прайс. Сверху — наличными. Потому что у неё — особый случай. А сделала так она, потому что Вера СветоЯсная реально помогла её подруге.

— Валентина Ильинична, — раздался голос.

Молодой. Женский. Спокойный, как вода в болоте.

Валентина подняла голову. В приоткрытую дверь заглянула девушка. Лет двадцати пяти. Волосы собраны в пучок. На лице — усталость человека, который сто раз слышал одно и то же и научился не моргать.

— Будете чай, кофе?

— Нет, милочка, спасибо.

— Может, чего покрепче? — девушка улыбнулась. В улыбке не было насмешки — только профессиональное «я знаю, что вы все здесь алкаши, но спрашивать надо».

Валентина задумалась. На секунду. На две. Потом подняла палец, открыла рот — и закрыла. Опустила палец.

— Нет. Ирочка, а у вас есть минералка? Холодная?

— Нет. Но если надо, я сбегаю в магазин. Принести?

— Да. Будьте добры.

Ира кивнула и уже взялась за ручку двери, когда Валентина выпалила — слишком быстро, слишком громко, слишком отчаянно:

— Я понимаю, что пришла к Вере СветоЯсной раньше назначенного времени. Но я щедро плачу. Наличными. Сверх прейскуранта. Не могла бы она принять меня вне очереди? У меня особый случай.

Ира остановилась. Повернулась. Посмотрела Валентине прямо в глаза. В её взгляде не было злобы. Только усталость и что-то ещё — что-то, похожее на жалость. Или на предупреждение.

— Сожалею, Валентина Ильинична, — сказала она, и голос её стал на тон ниже. — Пути Света Ясного пишутся не по нашему желанию, а как того пожелают высшие силы. Таков порядок сфер мироустоя.