Читать книгу Дневники: 1915–1919 (Вирджиния Вулф) онлайн бесплатно на Bookz (8-ая страница книги)
Дневники: 1915–1919
Дневники: 1915–1919
Оценить:

3

Полная версия:

Дневники: 1915–1919

Флоренс Бишоп349, жена военно-морского врача, живет в квартире на Эрлс-корт-роуд, подает к чаю джем «Tiptree»350, выглядит, словно сошла с картины, и очень бедна из-за слабостей старика Бишопа. Муж ее уже немолод и теперь сопровождает раненых солдат в поездах. Масла у нас давно нет, порой не достать даже хорошего маргарина, но в магазине Баркера я покупать не стану, только не после свидетельств по делу о том пожаре351. На днях за нашим домом сгорел угольный склад Райта – весь этот уголь пропал, а прошлой зимой мы однажды остались совсем без угля. Тогда тоже была суббота, и я ходила из лавки в лавку, выпрашивая хотя бы ведерко, и кого, ты думаешь, я встретила в Найтсбридже? Китти Макс352. «О, я дам тебе угля, – сказала она. – У меня им оба подвала забиты». И действительно, в тот же день она приехала на такси с целым мешком; благодаря ему мы и продержались. Но с того дня я ее не видела – такую представительную и ничуть не постаревшую, хотя ей, должно быть, уже пятьдесят. Ну, мне пятьдесят пять, Жабе сорок три, но чужой возраст забывается, а старой я себя точно не чувствую; ты выглядишь на двадцать пять, а Несса, полагаю, прекрасна как всегда! (Далее последовала вся история Нессы, Клайва, Дункана, Адриана и нас самих.)

Боже мой, как же нас всех раскидало! Отчасти, конечно, из-за войны; впрочем, некоторых старых друзей я по-прежнему вижу. Например, мисс Харрис353, которая пишет картины, и очень хорошо, надо сказать, но ничего не выставляет, потому что считает себя лишь любительницей, а теперь к тому же занята работой на нужды фронта. Вижу и Хильду Лайтбоди, хотя она целыми днями делает шины из папье-маше354. Да, она вдова; муж ее был тяжело болен. Иногда вижу Аделину355, которая живет с Герви в Гастингсе на зиму. Они не собирались там оставаться, просто приехали сменить обстановку, но причин уезжать не нашлось; море, конечно, рядом, да и Миллисент356 неподалеку. Ты ведь знаешь, что сын Миллисент погиб, а Вирджиния доит коров в имении лорда Рэлея357 в Эссексе? Она предпочла бы лошадей, но работы с лошадьми не нашлось, а коров она очень любит. Да, Миллисент все еще живет в Гастингсе, хотя ей там не нравится; зато Веру нравится из-за моря, и знакомых у них множество. Прошлой зимой Миллисент устроила для молодежи несколько танцевальных вечеров, хотя самой ей, уверена, было не до танцев; еще она поддерживает музыкальный фестиваль, но военной работой заниматься не станет. Августа всегда любила Кент, и теперь у них в Кенте дом и маленький сад, а Боб иногда работает у соседа; так они и живут, теперь все дети вышли в мир358. О, ужасно, как быстро они вырастают! Галфорд уже совсем большой мальчик, со склонностью к поэзии, но, к счастью, очень практичный; Джанет похожа на Мадж. Хотела бы я, чтобы Мадж писала359. Возможно, тогда она была бы счастливее, хотя не думаю, что Мадж вообще способна стать по-настоящему счастливой. Но это удивительный труд, и я уверена, что Уильям очень многим ей обязан. Кажется, я столько не сплетничала уже много лет. И кузина Мия умерла, а тетю Мэри сбила машина. Да. Это было ужасно печально, но, пожалуй, лучше долгой болезни. Герберт появляется во всех газетах; Леттис совсем не нравится Лондон, а Герберту нравится, и она ездит в Шеффилд сменить воздух360. Когда бывают налеты, мы спускаемся и сидим у Уэйлсов на первом этаже361. Но ведь должны же предупреждать, что означают горны. Когда они затрубили впервые, я подумала, что это, возможно, сами немцы, вышла на площадку и встретила даму, одетую для выхода, хотя было два часа ночи, а та мне и говорит… и т.д. и т.п.


9 декабря, воскресенье.


Печальная запись… Правда в том, что, когда мы не печатаем и потому Барбары здесь нет, мы ездим по делам в Лондон, возвращаемся поздно, и мне уже не хочется доставать перо и чернила. В воскресенье на чай пришел Литтон. Я была одна: Л. уехал к Маргарет. Я получила огромное удовольствие. Литтон – один из самых гибких наших друзей; я не хочу сказать, что он страстен, властен или оригинален, но его ум кажется крайне восприимчивым и отнюдь не выхолощенным какими-либо формальностями и предрассудками. Есть, разумеется, его великий дар самовыражения, который в письме, на мой взгляд, никогда не проявляется во всей полноте, зато в разговоре делает его в некоторых отношениях самым отзывчивым и понимающим другом. Кроме того, он стал – или просто сильнее раскрылся – необычайно мягким, добродушным и внимательным, а если добавить особый привкус его ума, остроумие и бесконечный интеллект – не мозг, а именно интеллект, – то получится фигура, которую не воспроизвести никаким иным сочетанием. С ним возможна близость, практически недостижимая с другими людьми: помимо общих вкусов, мне нравятся и, думаю, понятны его чувства, даже в самых причудливых проявлениях – например, в том, что касается Кэррингтон362. Кстати, о ней он говорил очень откровенно – не лестно, но и не злобно.

– Эта женщина будет ходить за мной по пятам, – заметил он. – Она, пожалуй, не даст мне писать.

– Оттолин говорила, что в конце концов ты на ней женишься.

– Боже! Даже мысль об этом… Одно я знаю: я никогда ни на ком не женюсь.

– А если она тебя любит?

– Что ж, тогда ей придется рискнуть.

– Мне кажется, иногда я ревную…

– К ней? Немыслимо…

– Я ведь нравлюсь тебе больше, правда?

Он сказал, что да; мы рассмеялись и заговорили о том, как нам хочется иметь близкого корреспондента. Но как преодолеть трудности? Не попробовать ли? Возможно.

Он принес нам своего «Гордона»363, а на следующий день собирался отнести книгу в издательство «Chatto & Windus»364.


10 декабря, понедельник.


Сегодня у Л. была череда встреч. Он ушел на обед, затем к Филиппу, затем на очередное собрание и вернулся лишь в половине девятого; я с тревогой мерила комнату шагами, пока не услышала его. Моя вторая половина дня была почти обычной: «Mudie’s», чай в «A.B.C.»365 за жизнеописанием Годье-Бжески366, затем домой. Сырой, мягкий, туманный день.


11 декабря, вторник.


Мучения с нашей ученицей. В целом дела шли лучше, и мы с Л. перед чаем на полчаса выскользнули в коричневато-красный свет зимнего дня. Лужайка являет превосходный образчик неба и голых деревьев; в верхних ветвях одно или два старых грачиных гнезда. Вернулись к чаю; пришел Перера для личного разговора. Признаюсь, с Барбарой я достигла глубин скуки. Она выдает факты в точности такими, какими получила, – мельчайшие сведения о гувернантках и домах, где они работают. Ни тени сомнения в собственной состоятельности: все очень мило, честно и разумно – откуда взяться изъяну? Ее натура представляется безупречной мраморной глыбой, непроницаемой и лишенной всякой атмосферы. Время шло; она опоздала на поезд и осталась ждать следующего – ждала до десяти минут седьмого, а мы собирались ужинать в семь. Остаток вечера прошел без единого ощущения, кроме того, которое испытываешь, стоя под капелью водосточной трубы. Оправдание такой несдержанности – сегодня мне надо было ехать в Гильдию. Докладчик не явился, и в девять мы уже убирали со стола после множества прочитанных писем и прерывистых обсуждений, когда сбылось мое предчувствие: докладчица пришла. Миссис Мур из Кенсал-Райз, женщина среднего класса, в бархате, вульгарная и бойкая. Двадцать минут говорила о пропаганде: слов больше, чем мысли. Она не смогла объяснить свои изречения так, чтобы удовлетворить миссис Лэнгстон, и встревожилась, когда я показала, как много знаю. Но я восхитилась тем, как она набрала ход, когда всем нам уже не терпелось уйти. Женщины назвали речь великолепной: предложения, перетекающие одно в другое, производят на них впечатление.


12 декабря, среда.


Сегодняшнее утро погубили слезы и жалобы Лотти, которой ее работа кажется слишком тяжелой. Наконец она потребовала прибавки, которую легко могла бы получить в другом месте, как и Нелли. Я потеряла терпение и велела ей тогда там ее и получать. Наверх поднялась Нелли, настроенная примирительно и сожалеющая о вспышке Лотти, хотя она указала и на тяготы, связанные с нашей типографией: такой беспорядок, работе конца нет; сама она собиралась просить прибавку в феврале; жалованье теперь повышают всем. Конечно, за еду приходилось доплачивать, но куда денешься… Мы были очень дружелюбны; с деньгами затруднений нет. Однако насмешки Л. показались мне неприятными. Я поручила Нелли выяснить истину, если она вообще существует за всей этой шумихой. Наконец она ушла. Немного попечатав, мы прогулялись у реки.


13 декабря, четверг.


Тщательно подготовившись, я отвела сцене примирения с Лотти пятнадцать минут ровно в одиннадцать. Она рыдала, каялась, взяла назад все слова и рассказала, как ее вспыльчивость постоянно приводила к ссорам у Фраев. Все слова о непосильной работе были выдумкой: чем больше у нас гостей и чем больше мы разводим беспорядка, тем сильнее ей это нравится. Она умоляла меня никому не рассказывать, поцеловала и ушла, словно усмиренный ребенок, оставив мне смесь жалости и, полагаю, самодовольства. У бедных нет ни единого шанса: ни манер, ни самообладания, которыми можно было бы защититься; у нас монополия на все великодушные чувства. (Пожалуй, это не вполне верно, но смысл здесь есть. «Бедность разлагает», как сказал Гиссинг367.) Барбара простудилась и не пришла, что, несомненно, меня обрадовало. Но это неточно: после обеда она все-таки явилась и принесла письмо от Нессы, которая приглашает ее на месяц в гувернантки, пока не приедет миссис Бреретон. Барбара была так рассудительна и деловита, что я раскаялась; она, безусловно, ведет себя с нами безукоризненно честно и относится к печати как к серьезному обязательству (тут погас свет). Это делает ей честь; думаю, можно рассчитывать, что она буквально исполнит обещанное. Сразу после чая она ушла руководить одним из тех странных собраний Ника, Оливера, Саксона и Кэррингтон вокруг их загородного дома. Обстановка дома, конечно, легла на Кэррингтон, но Барбара – достойная помощница и ведет счета, которые, уверила я ее, в конце концов поглотят все ее деньги на вещи, за которые ей никогда не заплатят.


14 декабря, пятница.


Сегодня мы навестили Филиппа в Фишмонгерс-холле. Довольно странное место в нескольких футах от Лондонского моста: помпезный холл с портье и гигантским камином для него, немецкая пушка; дальше перила, задрапированные складками малиновой ткани, словно к королевскому визиту; флаг Нельсона368 в стеклянном футляре; гипсовый Дик Уиттингтон369 в нише; разветвленная лестница, ведущая в большую галерею, теперь разделенную на кабинки. Снаружи сидели за шитьем две или три медсестры. Филипп уже встал; мы нашли его в кресле у открытого окна, выходящего на шумную улицу и позволявшего краем глаза увидеть реку. Я заметила объявление, предупреждавшее пациентов не бросать окурки: от них могут загореться легковоспламеняющиеся тюки на пристани. По-моему, Филипп выглядел хорошо, хотя в нем чувствовалась та же рассеянность, которую замечаешь в Нике. Полагаю, эти дни проходят для Филиппа словно во сне, от которого он чувствует себя отстраненным. Могу представить, как его озадачивает то, что он не чувствует большего. Он по-прежнему говорит «мы» и «наше». Я думала, что он, должно быть, с некоторой надеждой ждет возможности вернуться. Однако он очень легко и весело говорил о лошадях, книгах и прочем. В дальнем углу другой мужчина – здоровенный кавалерийский офицер – читал книгу; думаю, читать книги он не привык. Медсестры казались очень добрыми. В воздухе, по-моему, витало ощущение бессмысленности всего этого: людей ломают, а затем снова чинят. Мы пригласили Филиппа в Эшем, когда он сможет передвигаться.

Дома мы застали Сидни Уотерлоу, уже сидевшего в кресле у камина. Он был в прекрасном расположении духа и произносил «Я» с легкой дрожью гордости: с нашей последней встречи он занимался мирными переговорами в Париже370. Застенчивый и неуверенный в себе, Сидни получает от своих побед огромное удовольствие; такая же дрожь недоверчивого самодовольства слышна в его голосе, когда он говорит о детях [о сыне и дочери]. Я посмеялась над нашей последней ссорой. По его словам, он снова все обдумал – словно это имело значение – и был чрезвычайно доволен, что туча рассеялась. Саксон очень опоздал к ужину. Я накормила его, и он рассказал, до чего эгоистична Аликс: сама не может уложить вещи и ждет Кэррингтон. Саксон объясняет это любовью; я же думаю, что она просто подражает возлюбленному. Аликс переняла эту черту у Джеймса371, видит ее в нем и, полагаю, считает признаком осознания собственного превосходства. Сидни остался на ночь, а Саксон засиделся до одиннадцати. Заговорил он всего трижды, и то довольно педантично, в прежней своей манере, от которой в последнее время почти отказался.


15 декабря, суббота.


Холодный, но солнечный день. Кажется, давненько у нас не было дня только для самих себя. Сегодня мы не печатали. Отправились на прогулку по старому маршруту: через парк, вниз по аллее и обратно вдоль реки. Вода быстро прибывала, отрезала нам путь и заставила пробираться по перилам к суше. Улицы напоминают кембриджские: люди ходят посередине. Отчасти это из-за очередей в «Lipton’s»372. Удержаться на тротуаре нелегко, автобусы постоянно задевают прохожих боками. Вернулись домой и устроили большой чай только для нас двоих. Груды бумаг. Перера, разумеется, пришел посоветоваться еще об одном документе и до сих пор сидит у Л. в комнате.


17 декабря, понедельник.


Кажется, я уже упоминала, что понедельник – наш день покупок, но я забываю о вчерашнем вечере с Молли Маккарти и Уолтером Лэмбом. Вот как было дело. Уолт предложил одолжить нам свои карты Норфолка. Решив, что брать их, не пригласив его, несколько бесцеремонно, мы попросили его принести карты. И тут перед нами открылась невыносимая перспектива Уолтера в неразбавленном виде. Кого позвать в последний момент? Дом Стрэйчи опустел из-за Тидмарша373. Сквайр был занят. Наконец мне пришла в голову Молли, и Небеса даровали нам эту милость. Кажется, глухота, подобно заиканию, придает ей некоторую пикантность. Она…


В четверг 20 декабря Вулфы отправились в Эшем на Рождество. Вирджиния сделала одну краткую запись (Рождество, 1917) в Эшемском дневнике (Дневник II), а по возвращении в Хогарт-хаус 3 января 1918 года написала более подробный отчет о праздниках (Дневник III).


Рождество, 1917


Молока не было ни у Ганна, ни у Килликов. Немного удалось купить у Боттена374 по семь пенсов за кварту. Недостающее пришлось восполнить молоком «Nestle & Ideal»375. Яйца стоили пять пенсов за штуку; пришлось купить яичный порошок. Индейка была по 2ш/6п за фунт, поэтому мы ее не взяли. У миссис Эттфилд купили за шесть шиллингов курицу. Через Кооператив удалось получить четыре фунта сахара. На само Рождество стояла чудесная погода, морозная, но тихая. Из-за тумана и мороза дорога сюда заняла пять часов. Лиз и двое ее детей приехали на Рождество и останутся до Нового года. Кэ Кокс приезжала на выходные. Джулиан и Квентин. Два очень скверных дня, но теперь (3 января) совсем тихо: на траве сильный иней, небо голубое и безоблачное. Деревья, конечно, совершенно голые, лишь местами на них лежат пятна мягкого света. Пленные работают в канавах. По дороге в Фирл стоит молотилка. Читала Гюго376, «Отелло»; написала две рецензии; приезжали Клайв и Мейнард. Провела ночь в Чарльстоне. Жидкий мед в Льюисе – шиллинг за фунт.


3 января 1918 года, четверг.


Я уже и забыла, кто вошел в тот момент, но у меня есть оправдание: сейчас уже четверг, 3 января 1918 года, и мы только что вернулись из Эшема. Помню, однако, что последние дни были полны людей. Я начала рассказывать об Уолтере и Молли. Она отправила роман в «Chatto & Windus» и назвала его «Оркестр на причале» или «Кольцевая ограда»377. Последнее название, по-моему, скучное. Подтянутый Уолтер Лэмб сделался немного подозрительным, когда речь, как и следовало ожидать, зашла о королевской семье; ради моего развлечения он уже не стал бы снова стрелять в тех кроликов. Потом, помнится, у нас была Кэ, которая подумывает об отставке; следующим вечером пришел Боб378, с карманами, набитыми георгианской поэзией379, и говорил только о книгах, о наших ценах на печать и продажах. Посреди разговора ворвалась Нелли и сообщила, что прозвучал сигнал укрыться. Поэтому часть ужина мы провели в подвале; Боб говорил с такой быстротой, что орудия приходилось слушать у окна, хотя гремели они достаточно громко. Помню, как в подвале он не отрывался от большой тарелки с пудингом из сала, а Л. сидел на деревянном ящике в угольной нише, читал газету и нашел одну из моих красных ручек. Отбой дали около десяти. Налет, однако, был тяжелый; Барбаре и Саксону в Хампстеде досталось сильнее, чем нам.

На следующий же вечер мы отправились на ужин клуба «1917»: около двухсот человек усердно ели за длинными столами380. Официанты так убедительно изображали орудийные выстрелы, хлопая распашными дверьми, что к нам по очереди заходили разные должностные лица предупредить о налете. Джоз Веджвуд произнес речь. Я заметила, что бедняжка Марджори слушала его, опустив глаза на колени. Она приехала из Дарлингтона [Дарем] и, бедняжка, была в муслиновом платье с красными розами и глубоким вырезом, тогда как все остальные явились кто в рабочей одежде, кто в меховой накидке. Я угодила в сети Сильвии Уитэм, которая допрашивала меня о романах своего мужа; в отчаянной попытке скрыть истинное мнение я притворилась, будто никогда не читала «Вольфганга»381. Вполне закономерно, что из всех наших друзей именно рядом с ее домом упала бомба и именно она приняла это без удивления. Теперь Сильвия обращается к литературе и начинает с перевода Флобера382 – замечательный пример человека без единого дарования, который вечно пристраивается в кильватер к людям, ушедшим дальше.

На следующий день мы поехали в Эшем, и это была худшая поездка на нашей памяти: пять часов, по большей части снаружи «Клэпхем-Джанкшен»383, в тумане и на сильном морозе. Поезд трогался и через минуту-другую снова останавливался. Помню, дальше мы ехали на машине и обнаружили, что дороги ушли под снег; зато войти наконец в гостиную было очень приятно, если не считать отсутствия молока.

Рождество было одним из самых холодных и прекрасных. К нашему облегчению, мы провели его вдвоем: Рэй заболела, Кэ и дети Нессы приехали только к концу недели. Как обычно, заходили Мейнард и Клайв; я, как всегда, не сумела добраться до Чарльстона, а Несса – приехать в Эшем. Я провела у них ночь и, несмотря на довольно бестолковую преграду в лице бедняги Банни, получила удовольствие. В какой-то момент он отправился в постель, не встретив сочувствия у Нессы: по ее словам, ей часто приходилось укладывать его без всякой видимой причины. Дункан вернулся из Лондона со сплетнями – главным образом об Аликс и ее компании на спектакле: они сломали перегородку, роняли сигареты, и в конце концов их попросили уйти384. Но больше всего в Эшеме мне нравится то, что там я читаю книги. Какое божественное удовольствие – вернуться с прогулки, пить чай у камина, а затем читать и читать, скажем, «Отелло»385! Да что угодно – это неважно. Восприятие так странно проясняется, что страница отделяется, раскрывается в истинном смысле и словно озаренная лежит перед глазами; ее видишь целиком и верно, а не рывками и судорогами, как часто бывает в Лондоне. И деревья – тонкие, безлистные; бурая пашня; вчера холмы громоздились сквозь неосязаемый туман, в котором исчезают лишь мертвые подробности, тогда как живое становится все крупнее, и сквозь него видны костры. Одинокие охотники вспугивали уток и бекасов на болотах. По утрам окна почти всегда замерзали, каждая травинка становилась шершавой от инея. Куропатки прилетали и садились в поле; с виду безжизненные комочки, вероятно, наполовину окоченевшие от холода.


В Чарльстоне ожила привычка вести дневник. В канун Нового года Банни допоздна сидел за своими записями, а Дункан вернулся с бухгалтерской книгой, купленной на Лэмбс-Кондуит-стрит. Печально, что мы не решаемся доверить друг другу чтение своих книг: подобно огромной совести, они лежат в самых тайных наших ящиках. Кстати, Клайв оживил Рождество небольшим сборником стихов386: проза фантастически щегольская, а вот стихи, на мой взгляд, очень хороши и легки (это значит, что Л. не вполне согласен). Клайв умеет весьма искусно «строить из себя маленькую сову»387. Как бы то ни было, я предпочитаю его последней георгианской потуге – в этом году в синей обложке и с нелепым Сквайром внутри388.

Итак, мы добрались до конца года, но попытка подвести итог выше моих сил, как и попытка хотя бы бросить прощальный взгляд на вечернюю газету с новостями из России389. Газету только что принесли; она привлекла внимание Л., и он замечает:

«Очень интересное положение вещей…»

«И что же будет дальше?»

«Никто не может этого предсказать».

Конец

1918


Описав события последних двух недель 1917 года в длинной записи от 3 января 1918 года в конце Дневника III, Вирджиния теперь начинает новую тетрадь (Дневник IV, см. Приложение 1), которую она будет вести до июля. Титульный лист подписан:

Хогарт-хаус

Парадайс-роуд

Ричмонд


4 января, пятница.


Нет никаких оснований ждать особых событий от первой же страницы новой книги; и все равно их ждешь. Поэтому отмечу три факта разной степени важности: первое посещение клуба «1917», разговоры о мире и поломку моих очков в черепаховой оправе. Разговоры о мире (самое важное из трех) раз в три месяца всплывают на поверхность с каким-то трепетом надежды; затем стихают; потом снова нарастают. Во что они выливаются теперь, не хочется даже гадать – есть у меня какое-то суеверие насчет догадок; во всяком случае, нельзя отделаться от чувства, что что-то движется: однажды проснешься и обнаружишь скрытый ропот во всех газетах. Об успехе клуба «1917» можно судить по одному чаепитию. Там мы встретили Аликс, уже успевшую стать завсегдатаем и устроившуюся у камина, а с ней кучку совсем юных революционеров, одного офицера и двух желтолицых чиновников-демократов. Комнаты светлые, со следами «Omega» и не такие чинные, как обычно. Перед этим я совершила привычный обход: заглянула в «Partridge & Cooper»390, прошла через [площадь] Линкольнс-инн-филдс в «Mudie’s»; Л. провел вторую половину дня на заседаниях комитетов391. Маргарет только что позвонила посоветоваться с ним о мирных маневрах, в которых она участвует. Говорила с Аликс о книгах, которые она могла бы написать:

– Человек несчастен без работы.

– Ох, совершенно несчастен, – эхом отозвалась Аликс, бросив, полагаю, взгляд в сторону Джеймса. – Мне не написать ничего хорошего: я вижу вещи такими, какие они есть.


5 января, суббота.


Мы поехали в Хэмптон-корт392 впервые, кажется, с тех пор, как катались там на коньках. Мы прошли через Буши-парк, и табун лошадей воспользовался случаем перебежать с одной стороны на другую. Позолоченную статую393 окружал лед, а на льду стоял дюйм воды; я пробила его зонтиком. Клумбы в Хэмптон-корте все одинаково бурые, кроме двух цветков – одного желтого и одного розового – примул, полагаю. Через равные промежутки лежали мешки, которые, по мнению Л., могли расстилать для гимнастических упражнений миссис Крейтон394. Мы заглянули в ее окна и, как обычно, не увидели ничего, кроме огромных пергаментных фолиантов по итальянской истории, полагаю. Под деревьями, по приподнятому берегу, мы дошли до реки и сели на одну из пустых деревянных скамеек, расставленных полукругом. Было холодно, но тихо. Потом поехали на трамвае в Кингстон и пили чай в «Atkinsons», где дают не больше одной булочки на человека. Теперь экономят на всем. Большинство мясных лавок закрыто; единственная открытая оккупирована толпой. Не купить ни шоколада, ни ирисок; цветы так дороги, что вместо них я собираю листья. На большинство продуктов у нас карточки. Изобилием отличаются лишь витрины мануфактурных магазинов. В остальных выставлены консервные банки или картонные коробки, несомненно пустые. (Это попытка писать в лаконичном историческом стиле.) Внезапно начинаешь замечать войну повсюду. Полагаю, где-нибудь на фермах Нортумбрии395 или Корнуолла еще сохранились нетронутые очаги роскоши, но общий стол довольно пуст. Газеты, впрочем, процветают, и за шесть пенсов мы получаем столько бумаги, что ее хватает растапливать камин целую неделю. Человек по имени Ричардсон разрабатывает сложнейший математический метод голосования в окопах396.


6 января, воскресенье.


Проклятый дождливый день. Я оставила Л. на станции: он собирался ехать в Хампстед отвечать на вопросы Маргарет. Дома пила чай одна. Аликс и Фредегонда пришли на ужин. Покружив вокруг Клайва, Барбары, Гарсингтона и т.д., разговор остановился на совести: общественном долге и Толстом397. Джеральд [Шоув], прочитав на днях Толстого, решил отказаться от табака, но теперь доказывает, что заповеди Толстого предназначались людям более распущенным, чем он, а потому ему можно курить. Он всерьез подумывает после войны открыть садовый питомник и грозится отказаться от своего капитала.

1...678910...14
bannerbanner