
Полная версия:
Дневники: 1915–1919
13 ноября, вторник.
Снова хочу пожаловаться: люди мне не пишут. Сама я им не пишу, но они-то чего? Книги из «Times» тоже нет, чему я, впрочем, рада, потому что хочу продвинуться с романом300. На днях Л. начал свою книгу и уже написал две главы. Он как те жатки301, за которыми я наблюдала из окна в Эшеме: круг за кругом, без спешки и без отдыха, пока наконец не срезан маленький квадрат пшеницы посередине и все не закончено. После обеда мы начали печатать тираж. Первым важным открытием стало то, что пружины неровны или шарики различаются по весу. Мы – вернее, Л., – более или менее это исправили и напечатали триста экземпляров первой страницы302. В целом результат очень хорош, хотя еще один пресс нам бы точно не помешал. Очень холодный день; можно было бы отметить начало зимы. На деревьях почти не осталось листьев, в воздухе резкий холод. После чая комната становится маленьким средоточием света посреди глубокой тьмы. Л. готовит лекцию для Хаммерсмита; я буду председательствовать в Женской гильдии303.
14 ноября, среда.
Л. прочел лекцию, я председательствовала в Гильдии. Меня всегда озадачивает, зачем приходят женщины, если только им не нравится сидеть в чужой комнате, бесплатно пользоваться газом и светом и видеть других женщин на соседних стульях. По-видимому, они слушают невнимательно: кроме миссис Лэнгстон, никто не сказал ни слова. Сегодня вечером миссис Аллан – румяная, ясноглазая, проницательная, но не слишком просвещенная женщина – целый час говорила о Конгрессе304. Ее речь вполне могла бы сойти за отчет, хотя и не слишком интересный. Когда мы обе закончили выступать, вопросов не последовало, и она перешла к еде – не к продовольствию страны, а к отдельным ужинам и чаепитиям в Торки305. На эту тему она говорила свободно и даже страстно минут пятнадцать. Пороки сторонних торговцев и достоинства самообладания были подробно проиллюстрированы. Л. вернулся около половины одиннадцатого после более плодотворного вечера в СДК, где среди слушателей были солдаты и индус. Сегодня слуги поехали навестить Берта в больнице Эпсома, Л. безуспешно сходил в приют для собак, а потом мы прошли в сторону Кью и заметили, что огромные каштаны черны и голы, как железо. Дюжина мужчин стоит с удочками в тихой воде под шлюзом – отрадный знак несокрушимой стабильности. Мы заглянули к маленькому печатнику и полчаса с ним проговорили: у него продаются две машины и один пресс. Трудно решить; вероятно, мы купим одну машину и на время откажемся от тех усовершенствований, которые Риддел считает необходимыми, но, по-видимому, не может обеспечить306. К тому же эти машины уже работают и стоят всего £14 или £15. И снова день без писем.
15 ноября, четверг.
Снова день без писем, если не считать еженедельного выговора в ЛПТ за то, что я сказала или не сказала о стихах Арнольда307 о природе308. На сей раз меня ужасно тянет ответить, но это бесполезно, хотя очень уж хочется возразить против потока оксфордского высокомерия. Мы весьма успешно отпечатали еще одну страницу; это заняло все время до чая. Затем в полутьме мы отправились к мелкому печатнику, который вот-вот придет осмотреть комнату для пресса. У него работает мальчик ростом с Джулиана. Подвал этого печатника вчера затопило из женской купальни по соседству. Печатник очень точен в выражениях – возможно, это следствие окололитературной профессии.
19 ноября, понедельник.
Мелкий печатник пришел, когда мы закончили последнюю страницу, и пробыл у нас около часа, пока Лотти не пришлось громко позвонить в колокольчик, но он, вероятно, сам не ужинает и намека не понял. Мы внесли £10, купили за них резак и условились, что печатный станок будет здесь к 14 января. Трудность с такими людьми – поток речи: личную историю непременно надо рассказывать во всех подробностях; видимо, это форма хороших манер. В пятницу мы ходили на концерт309 и, когда заиграли английскую пьесу, вышли в сомнительный переулок, примыкающий к задворкам Бонд-стрит. Он напомнил роман Теккерея310 – место, где лакеи великих людей играют в азартные игры. Мы пили чай в «Spikings» с несколькими представителями высшего класса; они походили на домашних собачек, которым угрожает холодная ванна. Говорили о нехватке автомобилей. Я купила пару чулок и отправилась домой.
Чулки были частью подготовки к Гарсингтону. Из этого приключения мы вернулись два часа назад. Трудно передать все впечатление, кроме того, что оно мало отличалось от моих ожиданий. По комнате сургучного цвета разбросаны люди: Олдос Хаксли играет большими круглыми дисками из слоновой кости и зеленого мрамора – гарсингтонскими шашками; Бретт311 в брюках; Филипп [Моррелл] чудовищно закован в лучшую кожу; Оттолин, как всегда, в бархате и жемчугах; два мопса. Литтон полулежит в огромном кресле. Слишком много безделушек для настоящей красоты, слишком много запахов и шелков, воздух теплый и немного тяжелый. Все воскресенье люди стадами переходили из комнаты в комнату – из гостиной в столовую, из столовой в комнату Оттолин. Временами напор слабел, но день от этого, несомненно, тянулся очень долго. Утром была допущена Фредегонда312, а после чая мы с Оттолин, должно быть, час просидели у камина. Выйдя на прогулку, мы наткнулись на автомобиль, полный пестрых и непривлекательных молодых людей. Одного я совершенно забыла, но он точно был, ибо я насчитала четверых. Самым заметным был Эван Морган313 – маленькое рыжее недоразумение с клювом вместо носа, без подбородка, в целом напоминающее очень юного, но уже ставшего студентом бентамского петушка, вытянувшегося в ноги и шею. Его, очевидно, тщательно готовили к ролям поэта и эксцентрика, если судить по безответственному блеску речей, несдержанности и наряду, наверняка скопированному с известного портрета Шелли. Но он был невинен, как цыпленок, и так глуп, что все остальное не имело значения. В целом Оттолин понравилась мне больше, чем тому способствовали ее друзья. Ее жизненная сила казалась достоинством, а в разговоре с глазу на глаз ее туманность уступает место вспышкам проницательности. Ужас гарсингтонского положения, конечно, велик, но стороннему человеку очевидно: Оттолин, Филипп и сам Гарсингтон дают очень многое314, а люди не слишком-то благодарны. Однако правильно распределить вину в такой ситуации выше человеческого разумения: интригами и всеобщей запутанностью отношений они довели себя до состояния, в котором едва ли способны здраво судить друг о друге. В таких условиях, думаю, Оттолин заслуживает некоторой похвалы за то, что держит корабль под всеми парусами, и ей это, безусловно, удается. Нам создали необычайный уют; еды было вдоволь. В разговорах часто зияли прорехи, но этот «ковер» уже довольно часто пускали в дело. Строго поговорив с Филиппом, Л. заставил его сегодня прийти в парламент. Он слабый, приветливый, многострадальный человек, который, кажется, обычно извлекает лучшее из обстоятельств и видит лучшее в людях, по природе ему неприятных. Домой мы ехали через Оксфорд (там я купила две тетради, Л. – трубку; мы выпили кофе и посмотрели колледжи), затем Рединг, где пообедали, затем Илинг, где пересели на поезд до Ричмонда. Сразу по возвращении появилась Аликс и только что ушла, но большую часть ее визита я пропустила, сочтя необходимым принять ванну.
22 ноября, четверг.
Я столько хвасталась этим дневником и тем, как приятно черпать для него из неиссякаемого гарсингтонского источника, что теперь мне стыдно пропускать дни; и все же, как я уже отмечала, единственный его шанс выжить – дожидаться настроения автора. Кстати, Оттолин тоже ведет дневник, но посвящает его своей «внутренней жизни», и это заставило меня задуматься о том, что у меня внутренней жизни нет315. Впрочем, она прочла мне отрывок с похвалами в мой адрес, так что реальность иногда проникает и туда. Во вторник Л. был в издательстве «Williams & Norgate», где ему предложили условия издания книги ценой 2ш/6п, и это следует обдумать. Очевидно, его книга им очень нужна, и, несмотря на желание выторговать жесткие условия, скрыть свой интерес до конца они не могут. Кажется, я закончила разбирать набор одной страницы. Как бы то ни было, в среду Барбара пришла приступить к работе, и станок тут же вышел из строя: один валик разболтался и заедал, а запас букв “k” у нас иссяк, так что она смогла набрать лишь четыре строки316. Впрочем, сделала она это быстро и без ошибок, что подает надежды. Она приехала на велосипеде из Уимблдона; маленькая коротко стриженная голова, яркие щеки и блестящий жилет придают ей сходство с какой-то бойкой птичкой, но не уверена, что эта чрезвычайно выразительная внешность кажется мне особенно интересной. Своим видом Барбара словно постоянно говорит: «Теперь все палубы расчищены для действий», – а действий все нет.
Я ужинала у Роджера317 и встретила там Клайва. Мы сидели за низким квадратным столиком, накрытым цветным платком, и ели из блюд, в каждом из которых был свой сорт бобов или салата, – для разнообразия еда казалась восхитительной. Мы пили вино, а под конец ели с сахаром мягкий белый сыр. Затем, великолепно воспарив над разговорами о личностях, мы принялись обсуждать литературу и эстетику.
«Знаешь, Клайв, я еще немного разобрался в том, что существенно для любого искусства: видишь ли, всякое искусство изобразительно. Произносишь слово “дерево” – и видишь дерево. Отлично. Но у каждого слова есть аура. Поэзия соединяет разные ауры в последовательность».
Разговор шел примерно в таком ключе. Я сказала, что можно и, несомненно, нужно писать фразами, а не только отдельными словами, но это не слишком помогло. Роджер спросил, на чем основано мое письмо – на фактуре или структуре. Структура для меня связана с сюжетом, поэтому я выбрала фактуру. Затем мы обсуждали значение структуры и фактуры в живописи и литературе. Потом заговорили о Шекспире, и Роджер сказал, что Джотто волнует его ничуть не меньше. Все это продолжалось, пока ровно в десять я не заставила себя уйти. Говорили мы и о китайской поэзии; Клайв заявил, что эта культура слишком далека, чтобы мы могли ее понять. Роджер сопоставлял поэзию с живописью. Мне все это очень понравилось (я имею в виду разговор). Многое, несомненно, звучало расплывчато и не заслуживало серьезного отношения, однако сама атмосфера навевает мысли, идеи, и, вместо того чтобы юлить и разглагольствовать, можно говорить прямо, и быть понятым, и даже не соглашаться. Старина Роджер мрачно смотрит не на нашу жизнь, а на будущее всего мира, но мне показалось, что здесь сказалось влияние Троттера318 и его теории стада, поэтому я ему не поверила. И все же, выйдя на Шарлотт-стрит, где неделю или две назад произошло убийство319, увидев кишащую на проезжей части толпу и услышав, как женщины бранят друг друга, а на шум с радостью сбегаются остальные, я подумала, что Роджер, пожалуй, прав.
Сегодня стоял совсем теплый и очень тихий день. Отпечатав очередную страницу, мы как раз успели дойти до реки и увидеть, как все вокруг идеально отражается в воде. У красной крыши одного дома в реке было собственное маленькое красное облачко, а зажженные на мосту огни ложились длинными желтыми полосами. Очень безмятежно, словно в самом сердце зимы.
23 ноября, пятница.
Л. поехал в Лондон с валиками от станка, а я собиралась в Кью. По дороге меня осенило: решения надо принимать твердо. Надо уметь решаться. Для начала я постановила, что, если сегодня в Кью шестипенсовый день320, колебаться не стану и внутрь не пойду. День оказался именно шестипенсовым; я без промедления развернулась и потому должна была идти домой пешком. Решительность, несомненно, приносит покой, хотя, пожалуй, я поступила неправильно. День был теплый и безветренный, небо голубое. Я пересчитала куски сахара – тридцать один, – но тут заглянул Саксон и взял один; он не спал всю ночь и потому прогуливал службу. Я собиралась читать проповеди Брука321, но не смогла, а Саксону почти нечего было рассказать. Мы обсудили ревность из тщеславия и ревность из привязанности. Он невосприимчив к обеим. У меня есть одна, а другой нет, возможно, потому что для нее не было повода. Л. вернулся после встречи со Сквайром, чья незначительность несколько лишает блеска ремесло рецензента. Потом пришла Барбара, которой хотелось принять ванну, и Саксон ушел вслед за ней. Затем явился Клайв, и мы болтали – по большей части вдвоем – до половины одиннадцатого, когда он ушел в невероятно толстом пальто, одетый словно джентльмен из Ньюмаркета322. Его живость действует освежающе. Тем для разговора искать не приходится: он уже гонится за новой, не покончив с прежней. Он ругал Оттолин, зато без обиняков. Говорили о леди Мэри Монтегю323; за сборник рецензий324 издательство предложило Клайву £40. В последнее время он стал скорее рассказчиком, но в нем есть и нечто интеллектуальное – возможно, уцелевшая частица кембриджского стандарта. Он не дурак, хотя его манеры время от времени дают все основания полагать обратное; вечное стремление блистать и «быть в курсе» – это тщеславие. Долгий телефонный разговор с Мэри Хатчинсон прервал его. Клайв стал великим мастером доверительных писем. Он сделал ремесло из знакомства со всеми на свете или, во всяком случае, с их делами, но мне это нравится.
24 ноября, суббота.
Эту субботу по обычным причинам я провела лежа – правда, в облегченной форме, позволяющей набирать и разбирать текст для печати. Барбара принесла новые валики для станка. Она осталась на обед и чай и ушла лишь недавно – надеюсь, это не войдет у нее в привычку.
26 ноября, понедельник.
Я не люблю воскресенья, и лучше всего превращать их в рабочие дни; распутывать мысли Брука под звон церковных колоколов – занятие вполне подходящее. Кстати, ночью дул такой ветер, что утром молочник сообщил о серьезных разрушениях дальше по дороге и пробудил наши надежды. Но, выйдя посмотреть, ничего подобного мы не обнаружили: ни следов, ни пятна крови, ни даже клочка шляпы. Ясная погода сменялась дождем и обратно, а сильный холодный ветер не стихал. Мы поехали в Кью и увидели пылающий куст, красный, как цветущая вишня, но еще ярче, морозно-красный; увидели чаек, взлетавших и падавших за кусками мяса, и трех чрезвычайно изящных светло-серых журавлей, которые внезапно разогнали всю стаю. Зашли и в оранжерею орхидей, где эти зловещие «рептилии» живут в тропической жаре и даже теперь, среди холода, выставляют напоказ свою пятнистую и полосатую плоть. Мне неизменно хочется ввести их в роман. Л. поехал дальше в Хампстед, а я вернулась домой и пила чай на кухне с мэнксом. Л. виделся с Маргарет и обсуждал, полагаю, рабочее движение и свою книгу. Хотела бы я обладать таким же широким кругозором.
Сегодня я ездила в Лондон с рукописью325, а Л. ходил к Харрисону326.
(Эта запись почему-то оборвалась, но, насколько я помню, Л. встретил Дезмонда в Лондонской библиотеке; вместе они стали искать слово на букву “f” в словаре сленга и с удивлением и печалью обнаружили, как густо нужная страница покрыта жирными следами пальцев читателей. Моя вторая половина дня была по сравнению с этим целомудренной, хотя едва ли стоит гордиться тем, что в поисках площади Принтинг-хаус327 я сбилась с пути и попала в лабиринт маленьких, тускло освещенных, очень оживленных улиц с деловым видом, которые мне хотелось бы исследовать. Здесь бьется сердце журналистского ремесла; вдоль улиц стояли телеги, готовые принять тюки газет. Добрый человек в форме, назвавший мне какую-то свою должность на складе, наконец указал мне путь к «Times», хотя я все равно, кажется, умудрилась заблудиться: помню, как быстро шла не туда и вокруг становилось все темнее, пока я не заподозрила ошибку и не повернула назад. Но этим воспоминаниям уже неделя.)
3 декабря, понедельник.
Невозможно разом вспомнить события целой недели, хотя, признаться, именно это и пришлось бы сделать, если бы я притязала на точность. В один из дней я ходила к дантисту; Барбара провела у нас три дня, и последствия оказались катастрофическими: проверив ее работу, мы нашли столько ошибок, что пришлось разобрать набор. Я ожидала от нее не большого ума, а хотя бы скорости и точности хорошей рукодельницы. Досадно. В субботу Л. читал лекцию в Хампстеде328. Удивительно, какой отпечаток Хампстед накладывает даже на случайное собрание из тридцати человек – на ухоженных, благопристойных, бескомпромиссных и возвышенных пожилых леди и джентльменов; на молодых людей в коричневых костюмах и с серьезными взглядами на жизнь; на безвкусно одетых женщин и узкоплечих мужчин, сидевших у камина в ярком свете и окружении книг и, разумеется, заранее согласных с тем, что говорилось. Старый доктор Кларк329 мог по номерам цитировать статьи договоров; Гобсон был проницателен, рассудителен и любезен; Джанет пришла и выглядела замечательно. Но потом нам пришлось мчаться на метро к Лестер-сквер, чтобы поужинать с Барбарой, Саксоном и молодой женщиной по имени Джи330. Затем мы отправились на «Фигаро»331 в «Old Vic»332. Все было прекрасно: одна красота переходила в другую, романтика соединялась с остроумием – совершенство музыки и оправдание оперы.
В воскресенье мы узнали333 о гибели Сесила и ранении Филиппа.
Днем, когда Л. вернулся из Стейнса, мы гуляли вдоль реки и подошли к старому дуплистому вязу, в труху которого, как мы догадались, кто-то воткнул спичку. Подул ветер, и вскоре разгорелось пламя. Собралась толпа. Первый пожилой джентльмен говорил настолько уверенно, что я ему поверила. Он заявил, что так всегда избавляются от старых деревьев, и нечему тут удивляться – мол, это не случайность и не злой умысел, – и с явно самодовольным видом пошел дальше. Второй пожилой джентльмен сомневался, но в итоге согласился с нашим мнением, что никто не станет сжигать дерево на общественной дороге в воскресенье. Тем временем оно горело довольно красиво, но мы все же сообщили в полицию, ведь огонь мог перекинуться через кусты и на другие деревья. Леонард сильно простудился – ужасная неприятность.
Сегодня он остался дома и набрал двадцать одну строку. Я ходила к Харрисону, в «Mudie’s» и в «Times» со статьей о миссис Дрю334 и только что вернулась. Морозная ночь; звезды отполированы до предельного блеска и куда ярче улиц. Я снова заблудилась, а поскольку никто не знает, где находится Принтинг-хаус, там можно бродить сколько угодно. Я взяла второй том «Воспоминаний» лорда Морли335 – настоящую солидную книгу, похожую на те, что покупал отец; она и выглядит так же, уродливая и красная. Как-то вечером, когда мы сидели у камина, заглянул Уолтер Лэмб; думаю, мой всепобеждающий снобизм немного сбил с него спесь.
5 декабря, среда.
Наша ученица становится нам в тягость. Во-первых, хотя в ее присутствии мне всегда стыдно так думать, она мешает нашему уюту. Возможно, дело в ее молодости; есть в ней что-то отполированное до блеска, отражающее, но лишенное глубины. С другой стороны, она мила и внимательна, с ней можно быть откровенной. Настоящий недостаток – ее работа. Сегодня Л. провел день в тщетных мучениях, пытаясь печатать с одной из набранных ею страниц, которая никак не закрепляется в раме336. Другую страницу пришлось полностью разобрать и набрать заново, так что работа Барбары равна нулю; меньше нуля, если учесть потерянное время Л. День к тому же леденяще холодный. Единственная наша вылазка состоялась уже в темноте: мы ходили к печатнику одолжить литеры кавычек. Вчера Л. навещал Филиппа в Фишмонгерс-холле337. Я набирала в одной комнате, Барбара – в другой. Дни в помещении почти не дают событий и проносятся с головокружительной быстротой, так что в девять вечера, как сейчас, кажется, будто рабочий день только начинается. Возможно, это оттого, что мы без раздумий переходим от одного занятия к другому. Л. читает «Жизнь Дилька338»; его мучает блоха, ползающая по спине. Я миновала середину «Чистилища»339, но нахожу его трудным – думаю, дело скорее в смысле, чем в языке. Мы получили новые стихи Харди340, но дали их почитать Филиппу.
6 декабря, четверг.
Когда вчера вечером я написала, что день только начинается, я еще не знала, насколько окажусь права. Мысли наши, казалось, предельно далеки от воздушных налетов: ночь стояла морозная, луна должна была взойти лишь к одиннадцати. Но в пять меня разбудил Л., и я предельно ясно услышала орудия – словно все чувства включились разом, полностью готовые. Мы взяли одежду, одеяла, часы и фонарик; орудия гремели все ближе, пока мы спускались, чтобы сидеть со слугами на старом черном сундуке, обитом конским волосом, в кухонном коридоре, завернувшись в одеяла. Лотти заявила, что ей дурно, и тут же присоединилась к общей трескотне из шуток и замечаний, почти заглушившей орудия. Стреляли очень быстро, по-видимому, в сторону Барнса. Мало-помалу звуки отдалились и наконец стихли; мы распутали одеяла и вернулись в постель. Через десять минут стало ясно, что оставаться нельзя: теперь орудия гремели, казалось, у Кью. Мы снова вскочили, на сей раз торопливее: помню, что оставила часы, а плащ и чулки волочились за мной. Слуги выглядели спокойными и даже шутили. В сущности, сквозь грохот говоришь главным образом от скуки: досадно, что в пять утра вообще приходится разговаривать. В какой-то момент орудия гремели так громко, что за взрывом следовал свист взлетавшего снаряда. Одно окно, кажется, задребезжало. Затем тишина. Нам сварили какао, и мы снова отправились наверх. Приучив уши вслушиваться, не сразу заставишь их перестать, а было уже за шесть, из конюшен выкатывались телеги, пыхтели автомобили, затем раздались долгие призрачные свистки – вероятно, бельгийских рабочих созывали на военный завод. Наконец вдали послышались горны. Л. к тому времени уснул, но исполнительные бойскауты прошли по нашей улице и старательно разбудили его. Меня поразили сентиментальные ассоциации этого звука: тысячи старушек, слыша его, возносили благодарственные молитвы и представляли бойскаутов этакими крылатыми ангелочками. Потом я уснула, но слуги сидели, высунув головы в окно, на лютом морозе – крыши белели от инея, – пока снова не протрубили; тогда они вернулись на кухню и просидели там до завтрака. Логика этого действия от меня ускользает.
Сегодня мы печатали и обсуждали налет, в котором, согласно купленному мной выпуску «Star»341, участвовали двадцать пять бомбардировщиков «Gotha»342, атаковавших пятью эскадрильями; два самолета были сбиты. Совершенно тихий и ясный зимний день, так что завтра утром около половины шестого, возможно…
7 декабря, пятница.
Однако налета не было, а поскольку луна убывает, на месяц мы, несомненно, свободны. К счастью, сегодня нет ученицы, и от этого возникает ощущение праздника. Нам пришлось довольно ясно дать Барбаре понять, что за этой работой другой может и не последовать. От платы за прошлую неделю она отказывается, так что винить ее не в чем. Никто не мог бы быть милее, и все же душа у нее озерная, не морская. Или мы слишком романтичны и требовательны в своих ожиданиях? Как бы то ни было, нет ничего увлекательнее живого человека: он всегда меняется, сопротивляется и уступает наперекор нашим предсказаниям. Это верно даже для Барбары, не самой переменчивой и не самой одаренной представительницы своего рода. Несса приехала в город искать гувернантку (вместо придирчивой и охочей до мужчин мисс Э. предложили миссис Бреретон343), и вторую половину дня я провела в одном из огромных мягких кресел на Гордон-сквер. Мне нравится тамошнее ощущение простора и крупного, глубокого узора. Двадцать минут я сидела одна, читая книгу о детях и половой жизни. Когда пришла Несса, мы стали пить чай и обнаружили, что Клайв и Мэри тоже в доме; затем появился Нортон344 – все та же обычная компания. И, как всегда, она мне понравилась: столько жизни, столько самых свежих сведений, подлинный интерес ко всем видам искусства и к людям. Полагаю, Л. со всем этим не согласится. Я сужу по тому, насколько оживает мой собственный мозг и как освобождаются все мысли. М.Х. и рта не раскрыла, но от нее исходило немое сочувствие. Нортон мне тоже нравится: весь этот ум, накопленный в его голове ради самых возвышенных целей, делает его суждения неизменно беспристрастными. Клайв заводит свои темы, расточая восхищение и внимание Нессе; теперь это не вызывает у меня ревности, как прежде, когда качание этого маятника уносило с собой долю моего счастья или, во всяком случае, душевного покоя. Мейнард говорит, что Бонар Лоу345 переиграл правительство, что страна целиком на стороне Ланздауна346, а правительство не способно придерживаться собственных заявлений. Сведения получены от лорда Рединга347. Иногда мне приходит в голову, что в политике нет ни единой тайны: обо всем можно догадаться из газет. Нессе надо было зайти к Роджеру, и я пошла с ней, по дороге купив колбасы и сыра для ужина. Роджер входит в число модных ныне художников, пишущих очень точные и очень неприятные портреты.
Сегодня (в субботу) мы дошли до Твикенхэма, где Л. сел на поезд до Стейнса. Вернувшись, я застала Марни348. Сейчас половина седьмого, она только что ушла; если я не заполню следующие десять страниц семейными сплетнями и всевозможными подробностями, то уж не из-за недостатка материала. Попробую записать хоть немного, если вспомню, но все это быстро забывается и без живой атмосферы обращается в пепел.

