
Полная версия:
Дневники: 1915–1919
22 октября, понедельник.
Луна полнеет, и вечерние поезда набиты людьми, уезжающими из Лондона257. Сегодня после обеда мы увидели дыру на Пикадилли. Движение остановлено, публика медленно бредет мимо места, которое чинят рабочие, кажущиеся рядом с ним крошечными. Все окна «Swan & Edgar» закрыты мешковиной или досками; из-за них выглядывают продавщицы. Ни клочка ткани, зато, как говорят, «торговля идет своим чередом». Окна разбиты без всякой системы: одни целы, другие выбиты здесь, третьи там. Наша Лондонская библиотека, однако, цела и невредима; мы нашли нужные книги и поехали домой на метро, всю дорогу до Хаммерсмита простояли и только что вошли. Берт258 ранен, Нелли поехала к Лиз. Она сочла это своим долгом и одновременно своим правом – вот как в нынешнем поколении улучшается положение прислуги.
23 октября, вторник.
Должна признаться, в дневнике опять пробел. Но, если заставлять себя писать против настроения, я начну ненавидеть дневник; единственный шанс выжить – безропотно мириться с пробелами. Помню, впрочем, что мы гуляли и печатали, а к чаю пришла Маргарет. Как бледнеют эти пожилые женщины! Кожа грубая, белесая, как у жаб; особенно быстро меркнет блеск красоты Маргарет. На этот раз нас поглотила революция259 в Кооперативе, характеры мистера Кинга260 и мистера Мэя261, разные возможности. Время от времени важный мир наотмашь задевает меня хвостом, напоминая, какое ничтожное место я в нем занимаю. Я немного унываю, начинаю выискивать недостатки – все оттого, что атмосфера вокруг не моя. Думаю, Л. чувствует то же самое на Гордон-сквер. И потом меня поражает мелочная забота, с какой пожилые и тревожные люди опекают друг друга: «Надо возвращаться, иначе Лилиан будет волноваться». То и дело возникают вопросы усталости или холода – отчасти, возможно, из-за безбрачия, отчасти из-за естественного для Маргарет ощущения, что она находится в центре своего мира. Но, конечно, ее доброта и отвага всегда покоряют меня, несмотря на уязвленное самолюбие.
24 октября, среда.
Л. отправился на какое-то проклятое собрание262, а заодно понес выбранный нами образец бумаги мистеру Байлзу263, которого однажды встретил у редакции «New Statesman». Я немного попечатала, потом поехала к Джанет. Со временем, разумеется, начинаешь приветствовать дождь и ветер; самый сильный страх перед ними уже прошел, потому что думаешь о них как о защите от налетов. Поэтому сегодня я почти не жаловалась, хотя лил сильный дождь и погода была холодной, темной, нечеловеческой, первобытной. Как радостно входить в дом Кейсов: какой прием, сколько заботы; китайский или индийский чай, яйцо, свежий хлеб с маслом; одежду высушат тряпкой. Эмфи, как всегда, живая, многословная и непоследовательная, говорила о своем дне, слуховом аппарате, слугах, сахаре и меде. Все свежо, разумно и явно рождено опытом, который не озлобил и не состарил ее, но и не дал особой способности сосредотачиваться. После чая она ушла писать заметки – ее главное занятие, – а мы с Джанет разговаривали и, как обычно, прекрасно ладили. Но меня выпроводили на Финчли-роуд ждать пятнадцать минут, чтобы я не опоздала на поезд. Ехала с матерью и тремя мальчиками: они заставили пожилых джентльменов смущаться и вместе с тем добродушно следить из-за газет за их поцелуями и ужимками.
25 октября, четверг.
По обычным причинам264 мне пришлось провести день лежа. Впрочем, печатание значительно облегчает дело: я занимаюсь им [набором текста] прямо в постели, положив работу на наклонный столик. Мы сняли оттиск двух страниц на бумаге нужного размера и остались очень довольны результатом. Бумага будет мягкая, с желтоватым оттенком. Утром пришло грустное письмо от Оттолин: она жалуется на возраст и уродство, на усталость от Лондона и горечь от собственной ненужности. Все это так верно, полагаю, что мы приняли приглашение – с моей стороны скорее из жалости, хотя симпатия к ней тоже сохраняется. Саксон и Барбара ужинали у нас. Мы одалживаем Эшем всему этому странному созвездию: Ник и Саксон будут вращаться вокруг Барбары, а она скромно мерцает и розовеет в свете их восхищения – аккуратная, милая, по-матерински теплая. Рядом с ней Саксон, как всегда, нежен и издает звук закипающего, но еще не кипящего чайника; разумеется, он почти не говорит. Поскольку Барбара говорит только простые и прямые вещи, мы с Л. слегка задремали, но договорились, что она займется печатью, когда Ник вернется (во Францию). В понедельник я еду с Саксоном в Эшем.
26 октября, пятница.
Ночью то холодно, то сыро, то ветрено, и мы хорошо спим, хотя луна уже почти полная. Перед нами встала одна задача: куда пристроить Тинкера. Его неуемный дух делает пса требовательным постояльцем. Сегодня мы пошли договариваться с ветеринаром и обнаружили, что он живет в части большого красного дома позади нашего. Мы заглянули в приготовленную к чаю комнату; скатерть лежала на столе ромбом; вошла девушка, и я мельком увидела выложенный черно-белыми плитками холл. Очевидно, некогда прекрасный дом теперь разделен на несколько частей. Только что вернулась Нелли; снова начинается обычный смех. Мы дали Лотти пять шиллингов за то, что она так хорошо справилась одна.
27 октября, суббота.
Сегодня после обеда мы уже собирались в Кингстонские казармы за удостоверением об освобождении Л. от военной службы, когда зазвонил телефон. Я услышала теперь непривычный и, похоже, довольно нервный голос Клайва: он спрашивал, нельзя ли ему поужинать с нами. Значит, обида будет быстро забыта265. Мы прошли через парк в Кингстон, не получили удостоверение, выпили там чаю и в конце концов купили мне за 15 шиллингов наручные часы – круглый, блестящий, исправный механизм. Я без конца смотрю на него и действительно замечаю, что он экономит время. Мы вернулись поздно; пришел Клайв и был, по-моему, очень приятен, непринужден, разговорчив, то и дело поднимал новую тему и ловко гнал ее дальше, а маленькие похвалы самому себе отпускал совершенно безобидно. Он так бодр и так хорошо сохранился умственно, что мне приятно провести с ним вечер. Вдобавок Л. был необычайно добродушен и учтив. Мы сплетничали, стремительно перескакивая с одного на другое: характеры, французские книги, интрига266 Мэнсфилд и так далее. Клайв был в каштановом костюме, зачесал волосы назад, скрывая лысину, но не подтягивал брюки так высоко, как обычно; словом, был на высоте. Адриан получил от врачей предписание не работать на земле267.
28 октября, воскресенье.
Налетов по-прежнему нет: вероятно, вечерняя дымка их отпугивает, хотя погода тихая и луна совершенно ясная. Все, кто на этой неделе покинул Лондон, должно быть, чувствуют себя немного глупо. Безупречный холодный октябрьский день; красное солнце светит сквозь листья, еще висящие на ветвях. Чтобы как можно дольше побыть с Л., я решила ехать с ним в Стейнс268. Мы прошли от Шеппертона через Лалхем в Стейнс вдоль реки. Плоская, очень тихая сельская местность постепенно превращается в город. Розовые кресла стояли вокруг заставленного, но не роскошного чайного стола; множество маленьких тарелок, крошечных ножей; гостям велено угощаться самим. Там был мистер Лок, испытывающий некоторые затруднения, а вскоре появились Алиса, Флора, Клара и Сильвия269. Злорадная мысль подсказывала, что вся Кенсингтон-Хай-стрит хлынула в одну комнату. Меня поразила нормальность происходящего. Ничего прекрасного, ничего отчетливого; как странно, что природа производит этот тип в таком изобилии. Затем служанка объявила: «Мистер Стёрджен270». Флора крикнула: «Я пойду!» – и выбежала из комнаты. Все воскликнули: «Ох! Ах! Как замечательно!» – словно на сцене, которой, в сущности, и могла быть вся эта картина. Мы ушли после второго акта. Тинкер сорвался с поводка, но его поймали, и мы вернулись домой. Очень холодно; заглянул Герберт [Вулф]. Теперь сидим у камина, и мне хочется, чтобы уже наступило это же время на следующей неделе.
На следующий день Вирджиния вместе с Саксоном отправилась в Эшем, оттуда поехала в Чарльстон и в пятницу вернулась в Хогарт-хаус. Следующие две записи сделаны в Эшемском дневнике (Дневник II), после чего Вирджиния возвращается к Дневнику III.
29 октября, понедельник.
Приехали с Саксоном. В Льюисе очень темно. Ехали дальше и обнаружили, что ни один камин не растоплен: миссис Эттфилд сказала, что не ожидала нас так поздно. Сада не видно совсем. Всю ночь выл ветер.
30 октября, вторник.
С тех пор как мы уехали, в деревне мало что изменилось: грачи и чайки летают над полем, половина которого распахана. Утро дождливое, но позже распогодилось, и мы пошли к Килликам271 за молоком. Деревья вдоль подъездной аллеи лимонного цвета, но на вид почти не поредели. Рано утром над ними летают грачи. Яиц почти не достать, сливочного масла в Льюисе мало. Молоко у Килликов по 7 пенсов за кварту. Подсолнухи погибли, сад запущен и пожух. Уилл [Эттфилд] ничего не сделал.
2 ноября, пятница.
И вот уже почти «это же время на следующей неделе», хотя не совсем – на самом деле даже близко нет; прямо сейчас Л. читает лекцию в Беркенхеде, а потом, думаю, будет всю ночь ехать через Англию ко мне272. После железнодорожной поездки я совершенно не способна читать; не могу открыть Данте273 или подумать о нем без содрогания – отчасти, полагаю, из-за огромного количества газет, прочитанных в дороге. Лотти принесла мне все накопившиеся номера «Times». Такое ощущение, будто я постоянно бегала, чтобы не замерзнуть. Эшем и Чарльстон были скорее отвлечением, не дававшим задуматься, до чего странно и одиноко я себя чувствовала. Не одиноко в буквальном смысле, конечно. Сначала я провела два дня с Саксоном: множество подробностей, усиленных возросшей теплотой и близостью. Он по-прежнему удивляется собственным ощущениям, вынимает их наружу, смотрит, как они подходят друг к другу, старается удостовериться в их качестве. Качество, разумеется, очень высокое. Худшее, что можно сказать: недостаток мужественности заставляет его несколько приукрашивать и мельчить. Но, полагаю, так влияет не слишком заметная и не слишком величественная натура Б[арбары]. И все же Саксон по-своему изыскан: так чист, мудр, добр и чувствителен. Поразительно неспособен справляться со всем, что требует решения; инстинкт всегда подсказывает ему избегать риска, сохраняя неподвижность. Когда приходится заказывать уголь или экипаж, он нерешителен, как семидесятилетняя старая дева. Зато в интеллектуальных вопросах он достаточно тверд – тверд, но дотошен. Он влюблен и все же доволен, что Б. выходит замуж за Ника.
В Чарльстоне новая гувернантка, мисс Эдвардс – очень миловидная, довольно резкая, не слишком хорошо воспитанная или образованная молодая женщина. Полагаю, она так долго жила на капитал, заключенный в ее огромных глазах, льняных волосах и прямых темных бровях, что теперь немного потеряна среди людей, для которых эти достоинства ничего не значат. Строить глазки некому, разве что Банни, а он остается невосприимчив. Однако Джулиан ее слушается; по-французски она, очевидно, говорит естественнее, чем по-английски. Я хотела спросить, на каком языке она думает. Вчера весь день лил дождь, и я не выходила: утром писала об Аксакове274, после обеда сидела в студии. Дункан расписывал стол, Несса копировала Джотто275. Я выдала все обрывки сплетен. Эти художники производят впечатление широких натур: в них очень мало самосознания, в их умах там, где у меня сплошные колючки и выступы, лежат широкие гладкие пространства. И все же, по-моему, мало у кого хватка и напор сильнее, чем у Нессы. Два маленьких мальчика с очень деятельными умами не дают ей расслабляться. Мне нравится создаваемое ею ощущение цельной натуры в действии – в исправном рабочем состоянии, хочу сказать; она живет практически, не как любитель, какими в известной мере, конечно, остаются Дункан и Банни. Полагаю, это влияние детей и ответственности, но я всегда помню об этой ее черте. В ней сильна любовь к голым фактам. Сегодня утром Джулиан пришел ко мне в комнату со своим письмом, тут же свернулся на кровати и продолжил читать книгу с изображением райской птицы. Он сказал, что, наверное, уже раз пятьдесят прочел «Историю» Гардинера276. Короли ему не нравятся, потому что скучны; зато нравится Ньюкасл277. Насколько я поняла, история Ирландии утомляет его бесформенностью; в войне за независимость Америки278 он не видит правой стороны, и это его раздражает. По его мнению, уступив в вопросе налогов, мы провели бы американцев без их ведома, как поступили с другими колониями. Квентин позвал его на урок, иначе он бы еще долго говорил. Меня это поразило. Внезапно обнаружить, что ребенок рассуждает и наследует эти старые загадки, – настоящий удар. Как жаль, что для каждого поколения не может быть новой истории, и до чего странно передавать старье новым мозгам. Полагаю, когда-нибудь он будет много работать. Не признак ли старости – интересоваться молодым поколением и находить в нем великие достоинства?
Но я была рада вернуться домой и почувствовать, что возвращается моя настоящая жизнь – здешняя жизнь с Л. Одиночество – не совсем точное слово; когда Л. нет рядом и некому вместить все мои колебания, кажется, будто твоя личность эхом расходится по пространству. Написано не слишком внятно, но и само чувство странное: брак подобен оркестру, а звук одного-единственного инструмента пронзителен, как звук скрипки, лишенной оркестра или фортепиано. Тусклая сырая ночь, так что я пойду спать. Налет, конечно, произошел, пока нас не было.
3 – 5 ноября, суббота – понедельник.
На самом деле налета не было. Но при нынешнем состоянии наших нервов (точнее, нервов Лотти и Нелли) меркнущий электрический свет приняли за предупреждение. Наконец свет погас совсем, и, стоя на кухонной лестнице, я вдруг с полной уверенностью поняла: отныне погасший свет будет нашим сигналом. Однако я выглянула из парадной двери, услышала обычный топот и голоса возвращавшихся домой жителей пригорода, а затем, подтверждая мою уверенность, свет внезапно зажегся снова. Мы легли и уснули. Я проснулась без пяти семь и лежала, прислушиваясь, но ничего не слышала. Около восьми я уже была готова распрощаться со всеми своими надеждами, когда услышала Л. у двери – и вот он! Тихо, как мышь, прошмыгнул в дом и позавтракал. Мы говорили так долго, как только могли: слова все сочились, внезапные молчания сменялись всплесками; божественное блаженство вновь обретенной гармонии. Л. ехал всю ночь. Самый живой из его рассказов для меня – история споров, расспросов и опытов. Миссис Экхард279 норовила обсудить с Л. все на свете, пока он подрезал ее деревья. Ладони у него до сих пор черны от сажи на манчестерской коре. Мы прогулялись у реки и довольно рано легли. Л. отрицал, что хоть сколько-нибудь устал, свалился в сон и проспал, пока его не разбудили.
В воскресенье я закончила Аксакова. Преимущество писательства в том, что оно превращает воскресенье в будний день, несмотря на грохот и рев военной музыки и церковных колоколов, неизменно начинающийся около одиннадцати, – шум, который другие люди не имеют права нам навязывать. День был чудесный и теплый, и мы пошли вверх по реке и через парк; снова прошли мимо нашего Уолтера с человеком, похожим на школьного учителя. В нижней части парка, у кедров, оленей не видно. К чаю пришел Перера; я оставила его наедине с Л., не желая получить еще несколько ярдов кружева. Однако думаю, что теперь благодаря успеху цейлонского дела280 Л. грозят золотые часы. «Daily News»281 в трех разных местах разразилась негодованием.
Сегодня мы ездили в Лондон, только что вернулись и сидим в ожидании ужина. Рассчитывая по меньшей мере на жизнь и остроумие, я потратила восемь пенсов на журнал с любовными письмами миссис Асквит282, а они оказались такими же плоскими, слабыми, вульгарными и безграмотными, какими могли бы быть письма провинциальной миссис Глин283. Есть в них и что-то наглое, словно она снизошла до писанины. Как обычно, мы пошли в Лондонскую библиотеку, а на выходе столкнулись с темной фигурой без шляпы, дамой-секретаршей Л. – Аликс284. Она шла наощупь искать факты, которые глаз Л. находит куда быстрее. Мы увидели, что дыру на Пикадилли почти заделали, хотя стекла по-прежнему выбиты. Л. отправился в «Williams & Norgate» по поводу своей книги и задержался там так надолго, что в чайной Клиффордс-инн у меня было достаточно времени основательно проникнуться презрением к миссис А. Разговор шел жаркий: Л. обвинили в нечестной игре за то, что он предложил книгу «Bell» (по наущению Маргарет285). Возможно, удастся о чем-то договориться, но их представитель – некомпетентное и глупое существо, которое не уступит и настоит на своих правах. В метро за ременную петлю держался Малкольм Макнатен286, седой, подтянутый, с виду преуспевающий.
6 ноября, вторник.
Печальный факт: сейчас, в половине шестого, Тинкер потерялся. Его выпустили в сад, он пробрался в соседний дом и, видимо, убежал через открытую садовую дверь. Обнаружилось это за обедом. Когда мы закончили, Л. отправился искать по окрестностям, но безуспешно. Мы сели на автобус до Кингстона и, надеюсь, в последний раз в жизни посетили призывной пункт. Подождав в знакомой комнате с двумя деревянными скамейками, висящим полотенцем и пальто цвета хаки, Л. был вызван и получил бумагу, где сказано, что он «навсегда и полностью освобожден от военной службы». Полагаем, если ее продать, можно выручить £500. Однако пропажа спаниеля, которого мы успели полюбить, нас несколько подкосила. Мы сообщили в полицейский участок. Их безмерная доброта и здравый смысл произвели на нас сильное впечатление. Записав сведения, позвонив в Кью и так далее, полицейский сержант сказал: «Очень вам признателен, сэр». Печально снова расспрашивать о пропавшей собаке. После истории с Тимом287 даже мне трудно сохранять безусловный оптимизм.
10 ноября, суббота.
Еще один печальный факт заключается в том, что я пропустила несколько дней: среду и четверг – из-за позднего возвращения домой, а пятницу – из-за мрачного настроения и серьезных споров с Л., явно не способствующих письму. Сперва разберемся с разгулом, хотя я и не признаю, что именно он стал причиной нашего уныния. Несса была в городе, и я провела вторую половину дня в Блумсбери. Сперва отнесла часы мастеру на Поланд-стрит; он говорит, их нужно только почистить. Потом пошла в «Omega», где в полутьме Роджер водил по выставке трех болтливых француженок и, как всегда, создавал впечатление, что французские манеры и язык доставляют ему особенное наслаждение. Картины мерцали в сумерках; сильнее всего меня впечатлили работы Гертлера288, Ванесса тоже хороша, Дункан, по-моему, слегка миловиден или склоняется к тому. Фейт289 металась вокруг, стараясь заставить меня посмотреть ее выставку платьев: это был день предварительного просмотра. Мы пили чай в швейной комнате, ходили взад-вперед и жевали сухой кекс, пока Мэйбл в углу пришивала подкладку, а Роджер писал письма на колене. Тут появилась Несса, и мы ушли; по дороге я купила пальто абрикосового цвета. Пила чай на Гордон-сквер; гостиной там больше нет, и меня это постоянно сбивает с толку290. Несса обдумывает новый план обучения291 – шесть мальчиков, наставник и гувернантка, – это намечено на следующее лето. Мисс Эдвардс повадилась встречаться с солдатами на холмах, и надолго ее не хватит. Такова была прелюдия к четверговой вечеринке на Гордон-сквер, 46. Я отправилась туда сквозь дождь и грязь – слишком долгая поездка ради двух часов жизни, хотя удовольствие я получила. Обычные люди, привычное чувство знакомой, но возбуждающей атмосферы, в которой все, о ком мы привыкли думать, присутствуют во плоти. На полу сидело множество лохматых молодых женщин в янтарном и изумрудном. Молли, Ванесса и я представляли зрелое матронство. Оливер казался дружелюбным и влюбчивым дядюшкой. Рэй могла бы сойти за нашу бабку, властную, чрезвычайно упитанную и дельную. Большую часть времени я провела с Оливером, а, когда часы пробили десять, встала и ушла – образец добродетели, если таковой вообще существует. Теперь видно, откуда взялось уныние. Л. был раздражителен, навевал тоску и оставался холоден. Мы легли. Я проснулась с ощущением провала и незаслуженной обиды. Оно держалось весь день, одна волна накатывала за другой. Мы гуляли по берегу реки под серым небом, на холодном ветру. Оба согласились, что жизнь без иллюзий ужасна. Иллюзии не возвращались, но все же вернулись около половины девятого, когда мы сидели у камина, и после наших веселых кривляний день подошел к концу.
Сегодня было очень весело, несмотря на худший набор стихий, какой можно вообразить: лютый холод, грозовое небо, дождь. Л. ходил в приют для пропавших собак, но безуспешно. Мы развесили объявления, однако надежды мало. Уже два дня нет писем.
11 ноября, воскресенье.
Воскресенье, как я вижу, становится для нас примерно тем же, чем было для наших отцов, – днем, когда светская жизнь набирает размах. Поскольку по самой природе вещей это скучный и торжественный день, замысел не так плох. И все же я не понимаю, чем можно оправдать наш обед у Веббов. Л. давно их знает.
[Текст ЛВ] Я опрометчиво сказал, что время от времени буду писать здесь по странице, и теперь В. требует сдержать слово. Поскольку это отвлечет меня от речей Джозефа Чемберлена292, не вижу причин отказываться. Мы ходили к Веббам на обед; там были также мистер и миссис Тоуни293. С ней я уже встречался, с ним – нет. До их прихода Веббы сказали, что он идеалист. Теперь, познакомившись, я могу с уверенностью добавить лишь одно: это идеалист с черными зубами. Один из худших обедов у Веббов, на каких мы бывали. В. сидела между Веббом и Тоуни, я – между миссис В. и миссис Т. Миссис В. почти сразу заговорила о Комитете по реконструкции294, в котором состоит. Она говорила без остановки, и каждое десятое слово было «комитет». По-видимому, ей уже удалось изобрести комитеты для младенцев, для безумцев, для больных, для инвалидов и для мертвых. Но ее схема, или Вселенная, все еще не завершена: ей пока не удалось изобрести комитет для трудоспособных безработных. Однако надежды она не теряет. Тем временем В. в одном углу и я в другом погрузились в молчание, а миссис Т. пусто расспрашивала Вебба о женщине со сломанным бедром из лазарета при работном доме в Уолтемстоу. Сразу после обеда мы сбежали. Поехали на автобусе из Вестминстера в Хаммерсмит – было очень холодно, но после рассуждений о комитетах это освежает.
Вернувшись, мы обнаружили полную комнату людей: Розалинду Тойнби, Арнольда Т.295 и Кэ. Розалинда мне понравилась: маленькая, бледная, с темными глазами и жидкой прядью волос, спокойная и решительная в манерах. Не уверена, что ее муж понравился мне так же. Он показался обыденнее и зауряднее того молодого человека, к которому мы привыкли. Но мы живо говорили об искусстве и литературе, и я заметила, что Р.Т. задумывается, когда к ней обращаются, – хороший знак. Насколько можно судить, она так подкована в вопросах культуры, что почти стала специалистом. То есть, если узнать ее поближе, вероятно, обнаружишь тщательно выстроенную теорию, объясняющую все ее чувства к литературе. Например, ей не нравится «Король Лир» [Шекспира]. Однако – или, возможно, поэтому – она показалась мне довольно незаурядной, во всяком случае на фоне «короткостриженок»296 из «Блумсбери». Мы сидели в полумраке, закутавшись в большие шерстяные пледы, и я не могла проверить, стрижена ли она по-блумсберийски. Временами мне казалось, что полуаристократическое происхождение выработало в ней старомодную благопристойность. Ее взгляды на правильные отношения с кухарками и гувернантками, безусловно, благопристойны. Думаю, тут может сказываться различие между Оксфордом и Кембриджем. Странно, до чего сильно это различие воздействует на ум – даже на мой, полагаю, хотя я никогда там не училась и по природе критично настроена к обоим. Но с Арнольдом, мне показалось, нелегко говорить напрямую.
12 ноября, понедельник.
Сегодня мы ездили в Лондон, как обычно по понедельникам. Зашли в «Omega»; пока мы осматривались, вошел Роджер. Я слегка смутилась, отчасти из-за его собственных картин, отчасти потому, что не люблю говорить об искусстве при нем. Впрочем, он занялся росписью стола и исчез. Затем мы пошли на Гордон-сквер забрать мой зонтик, две фотографии и ленту для волос, оставленные там. Кто открыл дверь? Конечно, Клайв. Он пригласил нас войти; в одном из больших кресел сидела М.Х. – на мой взгляд, жалкое подобие женщины. Она всегда кажется такой подавленной и покорной. Я наполовину выкурила сигарету с золотистым фильтром и послушала гарсингтонские сплетни. КМ порвала с Оттолин письмом, где говорилось: «Больше ты не будешь графиней, а я – твоей кухаркой», – или что-то в этом роде. Мы все же ушли; я отправилась в «Mudie’s» и взяла «Главную ноту»297, чтобы внимательнее изучить Р.Т. Л. отправился на встречу с Эдгаром – таинственное собеседование298. Я вернулась домой с книгой. После Тургенева299 она, по-моему, не кажется особенно мастерской: если не расставить мазки в нужных местах, при таком методе легко впасть в эскизность и пустоту. Л. в суфражистской организации; я смотрю, как три огненных шара раскаляются докрасна.

