
Полная версия:
Дневники: 1915–1919
– Какой в этом толк? – спросил Л. – Хуже ничего не придумать. Мы не хотим, чтобы люди жили на тридцать шиллингов в неделю.
– Психологически это может оказаться необходимым, если хочешь уничтожить капитализм, – заметила я.
– Я не согласна, – сказала Аликс. – И потом, кому он отдаст свой капитал?
– В идеальном государстве каждый получал бы £300 в год, – продолжал Л.
– Пожалуйста, приведите хоть один довод, который я смогу запомнить и передать Джеральду, – взмолилась Фредегонда.
Теперь я и не помню, что это был за довод.
– У него ужасно строгая совесть, – продолжала она. – Съев огромный рождественский обед, они с братом послали за консервированными фруктами, а когда прикончили и их, пришли в отчаяние. “Мы вели себя как свиньи! Мы скоты!” – кричали они, и оба были несчастны.
Л. привел множество доводов в пользу того, что мы должны сохранить свое имущество и бесплатно делать полезную работу. Однако я по-прежнему чувствую, что мой камин слишком велик для одного человека. Я из тех, кому владение капиталом мешает психологически. Аликс представляла некую крепкую, трезвую экономическую систему взглядов, усвоенную у Стрэйчи. После этого долгого спора им пора было уходить.
7 января, понедельник.
Сегодня ездили в Лондон: Л. отнес в «Times» мою статью о Джексе398, а я пошла в «Spiller»399 насчет очков – новая пара обойдется в £2/2ш. После этого мы встретились в Лондонской библиотеке и отправились пить чай в Клуб, где Аликс почти играет роль хозяйки, а женщина по-прежнему курит трубку в углу. Пришел Литтон, и я допила чай с ним. Он торгуется с «Chatto & Windus» из-за своей книги. «Когда меня спрашивают, нравится ли мне Тидмарш, я отвечаю, что здешняя местность меня устраивает», – довольно загадочно сказал он. Очень заметна его мягкая благосклонность к юным дамам: Фредегонде, Фейт [Хендерсон] и Аликс. Я сказала, что он слишком часто пишет по образцу Маколея400. «Вижу, тебе не очень понравился “Гордон401”», – ответил Литтон.
Он был совершенно невозмутим, самодоволен и чуть ли не сиял. Люди то и дело входили и выходили, мешая разговору. Главной темой было приближение мира, хотя вечерние газеты ставят его под сомнение.
8 января, вторник.
Как примету нашего времени отмечу: Фредегонде, которая хочет провести несколько месяцев в Лондоне, практичные друзья советуют поселиться в гостинице. Они говорят, что иначе ей будет трудно раздобыть еду, даже если удастся найти служанку или комнату. Поэтому она снимает номер в отеле «Thackeray»402.
Сегодня мне вспомнилось несколько обрывков, которые за неимением иных событий можно записать. Однажды я ходила вместо Нессы в бюро найма и заметила на столе у женщины шесть или семь ручек; перепробовала их одну за другой, но все, кроме одной, оказались непригодны: перья присохли к держателям под коркой чернил. Как-то вечером прошлым летом, выходя из автобуса, я увидела забытую на сиденье сумку с рыбой и передала ее женщине, шедшей впереди. Она поблагодарила меня и с ухмылкой сказала: «Вот что бывает, когда не привык носить сумки». Сумка, очевидно, была приметой более низкого общественного положения. Были, конечно, и другие обрывки, но, как только они нужны, все улетучиваются из головы. Странно, если учесть их ничтожность, как эти маленькие сценки снова и снова возникают в случайные минуты: вспоминаются, разыгрываются заново и исчезают. Странно и то, как мы думаем, опираясь на окружающую обстановку. Вчера я не могла вспомнить, оставила ли книгу у себя в комнате. Потом мысленно увидела, как сдвигаю очки, и вспомнила, что сдвинула их, чтобы положить книгу, и, конечно же, книга лежала там. Я бы многое отдала, чтобы хоть немного разбираться в психологии. Это была одна из тем для книги, которую я предлагала написать Аликс, но «что толку, если не можешь сделать это действительно хорошо?» Сегодня были у печатника [у Макдермотта], который преспокойно заявил, что 14 января станок он не пришлет, ибо не может найти перевозчика. Вот это наглость: он взял наши £10 с условием, что мы непременно получим станок. Однако этих зябких, полуживых, заваленных работой человечков нельзя воспринимать всерьез. Они не придают обещаниям – даже письменным и скрепленным печатью – того значения, какое придаем мы. Люди донимают его мелкими заказами, говорит он, и ему некогда даже взыскивать причитающиеся деньги. Впервые за несколько недель или месяцев я провела всю вторую половину дня за покупками. В кошельке накопились медяки, пакеты висели на каждом пальце; продавцы сердиты; магазины битком: словом, когда все наваливается разом, это самое неприятное из занятий.
9 января, среда.
Клуб «1917» чем-то приманивает: условия для чаепития в нем лучше, чем в других заведениях, поэтому, забрав новые очки, я отправилась на Джеррард-стрит. В Клубе я обнаружила Фредегонду и Фейт, а также широкий полукруг кембриджских юнцов: среди них молодого человека403 с упавшей на лоб копной волос, написавшего пьесу и принесшего ее с собой; девушку с трубкой и еще одного-двух человек. Меня позабавил повтор некоторых старых сцен из моего собственного прошлого: явное возбуждение, сознание, что ты – последнее и лучшее (пусть внешне и не самое прекрасное) из творений Божьих, что тебе впервые в истории есть что сказать, а еще юноши, столь дивные в глазах девушек, и девушки, столь желанные в глазах юношей, хотя мне – восседавшей старушке на диване – это было незаметно. Велись такие разговоры:
– Ах, но вы же читали его пьесу? Одобряете?
– Безусловно, да.
– И вам нравится, как она сделана?
– О, безмерно!
Затем другая, менее привилегированная, девушка наклоняется вперед и говорит:
– А можно мне посмотреть?
– Конечно, – отвечает юноша и, к восторгу девушки, достает рукопись из портфеля для бумаг.
– Я представляю публику. Эдит такая нетрадиционная.
Однако тут меня позвали пить чай в дальний конец комнаты; вошел Литтон с мемуарами лорда Морли, которые он рецензирует для Л.404 Мы все еще пытались подслушивать кембриджскую молодежь, и Литтон наконец, после моего вызова, пересел к их компании, к тому времени еще разросшейся: к ней прибавились несколько юношей с большими лбами и зачесанными назад волосами, скрывавшихся от полиции.
Затем я немного поговорила с Фейт наедине. По ее словам, Ник страдает от их треугольника «Саксон–Барбара–Ник». Его притязания остаются без внимания; Барбара предпочитает Саксона и, похоже, стыдится того, что Ник неинтеллектуален. Она не берет его к своим блумсберийским друзьям. Думаю, на счету «Блумсбери» появится еще один труп: способностей бедняжки Б. недостаточно, чтобы обеспечить ей там прочное положение, а брак с Ником, на мой взгляд, представляет куда большую реальную ценность, нежели хладнокровная и лишь наполовину настоящая привязанность к Саксону. Я изложила свою точку зрения, и Фейт с Фредегондой ее разделили. Я обещала быть добрее – вдруг доброта убедит Барбару, что в Нике есть больше, чем она замечает. Ее снобизм раздражает, хотя он и естественен. На улице с меня сползли серые панталоны. Однажды то же случилось с Эмми Фишер405, и она завернула в них изголодавшуюся собаку. Фредегонда проводила меня до Чаринг-Кросс. В каком-то основном отношении я чувствую себя похожей на нее.
10 января, четверг.
Вчера из-за внезапной оттепели у нас лопнули трубы. За час-другой резкий мороз сменился мягкой погодой. Лотти и Нелли вполне разумно со всем управились, но мы остались без ванны. После обеда набирали текст, потом отправились к печатнику. Л. не потерял терпения. Мелкий Макдермотт утверждает, будто устная договоренность была такова: он должен передать нам станок лишь после того, как установят его собственный. Он был так мягок, упорен и бестолков, что мы не произвели на него никакого впечатления. Правда в том, что он считает нас любителями, с которыми можно не считаться. Нам предстоит все обдумать.
11 января, пятница.
Еще один сидячий день, который, однако, следует занести в дневник хотя бы ради того, чтобы отметить: палата лордов приняла законопроект об избирательном праве406. Я не чувствую себя намного важнее – разве что самую малость. Это вроде рыцарского титула: может пригодиться, чтобы произвести впечатление на тех, кого презираешь. Но, разумеется, есть и другие плюсы. Л. обедал с Кэ и сербом; я набирала текст и теперь вижу, что за вторую половину дня легко могу закончить страницу. Л. вернулся; мы сделали круг у реки и отправились домой пить чай. Книг великое множество (наконец-то «Жизнь Китса407»).
12 января, суббота.
Теперь, когда развернулась печать (мы уже на восемнадцатой странице), записывать почти нечего, хотя день кажется до краев наполненным сменяющими друг друга событиями, словно картинка-головоломка. Мы по-прежнему не можем принимать ванну, что придает некоторую суровость всем прочим лишениям. Сегодня нам достанется лишь небольшой кусок говядины, которого должно хватить на неделю. Жира не найти: ни маргарина, ни орехового масла. Нам полагается фунт сливочного масла в неделю; яйца стоят по пять пенсов, курица – от десяти до пятнадцати шиллингов. На прошлой неделе миссис Лэнгстон устроила воскресный обед из сосисок, хлеба и топленого жира: «За двадцать пять лет у нас не бывало такого воскресного обеда».
После печати мы позволили себе короткую прогулку и увидели видение Тинкера – сходство полное, кроме носа; впрочем, каждую собаку ни с какой другой не спутаешь. Надежда на мир снова разбита; политические линии опять разбегаются во все стороны, насколько можно судить.
14 января, понедельник.
В субботу у нас ужинал Саксон. Он был на самом дне. Разговаривать с ним оказалось невозможно, но я догадалась, что он скорбит о неизбежной слабости человеческой натуры: его мечта о любви и дружбе, торжествующих над ревностью, полагаю, разбита последними событиями, и он оказался в положении, мучительном для столь щепетильного и чувствительного человека, как он. Но его друзьям от этого не веселее. Утомляют даже его жесты. Он никуда не ходил, никого не видел. Помню такой обрывок разговора:
– Ты с кем-нибудь виделся, Саксон?
– Я закончил третий том Антологии408.
Он принес мне два сборника итальянской литературы и с необычайной ловкостью и аккуратностью вписал в них мое имя. Потом играл с Леонардом в шахматы, был побежден, что не подняло ему духа, и ушел, обремененный тайнами этого непостижимого мира.
В воскресенье на чай пришел Клайв; едва он успел устроиться, как появились Шоувы, и час или два мы провели в сплетнях. Когда видишься с Клайвом довольно часто, становятся очевидны приемы, которыми он поддерживает репутацию человека преуспевающего и блистательного. Мы все говорили о клубе «1917», и тут он выпалил: «Я был среди тех надменных людей, которые отказались вступать, когда их позвали; теперь, конечно, вижу, что это вошло в моду, и мне пришлось смирить гордость». Правда же в том, что он хотел вступить, но Л. и остальные забаллотировали его. Наверное, такая же правда обнаружилась бы и во многих других его историях, если бы ее знать. Но ее не знаешь, а результат, каким бы способом он ни был получен, вполне приятен. И поскольку я уговорила его одолжить мне печатную машинку для Эшема, причин осуждать его у меня нет. Повадки Клайва напоминают повадки увядшей красавицы: легкий румянец, прядь желтых волос, подкрашенные алым губы. Говорили главным образом о гипнозе, который «Блумсбери» оказывает на молодое поколение. Немного позабавились над изображенным Клайвом «законченным школьным наставником» в Тидмарше. Ф. и Джеральд приехали туда, и после чая наставник с ученицей удалились, но тут она (Кэррингтон) вошла за томом лорда Маколея; позднее попросила просветить ее насчет какого-то анекдота о Руссо409. «Это ты узнаешь, когда станешь старше, моя дорогая», – по-отечески сказал Литтон. Она отвела Ф. в сторону и поведала ей о какой-то трудности с Барбарой и Ником. «Ник усердно читает», – сказала она так, словно это давало основания надеяться на него. Все они «усердно читают». На днях Саксон спросил Мейнарда, считает ли он Петрония подходящим чтением для юной леди, которой нравится Апулей410. Но, когда никто не видит, юным леди Апулей не нравится. Это материал для комедии. И впрямь, я вижу, как сейчас среди наших друзей зреют сюжеты множества комедий. Есть комедия Аликс и Банни, Джеймса и Незнакомки, а еще трагикомедия двух какаду411. После ухода Клайва Ф. и Дж. остались ужинать и держались свободнее. Ф. рассказала нам о первой брачной ночи А., на которую та пошла из чувства долга, желая приобрести опыт, но в этот опыт вошло столько автобиографии со стороны Б[анни]., а также, не сомневаюсь, восхвалений его отца и панегириков второстепенным литературным светилам дня, что, думаю, цена оказалась высока. Но «в целом мне лучше – отчасти благодаря Банни». У Ф. поразительный талант передразнивать. Она изображала Карин, врывающуюся поздно ночью с вопросом: «У вас найдется перекус для Кэррингтон?» – и затем принимающуюся разорять их кладовую; Карин, хлопающую себя по бедру и восклицающую: «Устроим вылазку; отпустим шутку»; и Карин, которая однажды ночью разрыдалась от мысли, что Мейнард и остальные не хотят ее видеть. Власть «Блумсбери» над здравомыслящими и безумцами, по-видимому, достаточна, чтобы свести с ума даже самых стойких. К счастью, я сама из «Блумсбери» и потому невосприимчива, но не сказать, что я совсем не понимаю, что они имеют в виду. От этого гипноза чрезвычайно трудно освободиться, потому что у него есть некоторые основания. Странно, однако, что главным источником волшебных чар кажется Мейнард. Говорили с Джеральдом о капитале: он якобы намерен расстаться со своим, но я подозреваю, что у него всегда найдется какое-нибудь угрызение совести, которым можно забавляться как умственным упражнением.
18 января, пятница.
Снова пропуск – отчасти потому, что я написала Нессе длинное письмо, и в него ушла часть того, что следовало бы сказать здесь. Но сюда мне нравится писать больше, чем письма. Возможно, романы следует писать только для нас двоих. И все же я помню разные события: во вторник у нас ужинали Тойнби [Арнольд и Розалинда] и Котелянский412; в тот же день леди Стрэйчи читала нам – большей частью мне, поскольку Л. опаздывал. Она читала маски Бена Джонсона413. Они короткие, и между ними она прерывалась, чтобы немного поговорить, поэтому все прошло легче, чем прежде, и мне понравилось. Она рассказала, что в школе читала все подряд и до сих пор помнит книги, потому что каждая связана с каким-нибудь местом. В восемнадцать лет отец позволил ей прочесть «Тома Джонса»414 (кажется) при условии, что она никому не скажет, будто читала его. Неудача Литтона с получением стипендии, сказала она, была одним из разочарований ее жизни – «одним из многих». «Ну, следующая его книга разочарованием не станет», – сказала я. Но она считает, что Арнольды будут возражать415. Очень заметны ее гордость за Литтона и желание видеть его прославленным литератором. Из этого я заключила, что к Тидмаршу она относится благосклонно, но она застыла и притворилась, будто не знает, где это, а значит, полагаю, в семье раздор. И впрямь, легко заметить: перед лицом настоящего она не в лучшей своей форме – условна, крайне нервна, считает, что всему пришел конец; стоит перенести ее в прошлое, и все эти помехи исчезают. С величайшим оживлением она рассказывала истории о прекрасных мертвых Пэттлах и Далримплах: как старик Пэттл вылетел из бочки, отчего его жена, решившая, что он ожил, умерла от испуга; как по пути в Англию матросы выпили весь спирт, в котором он хранился; как очарователен был Дал, хотя замуж за такого человека выходить не стоило; как красив и добр был доктор Джексон…416 Словом, жизнь ее словно разделена надвое: одна часть – яркая, захватывающая романтическая пьеса; все остальное – утомительная ходьба по серым будничным улицам, где уже нечего ждать. Глаза ее ввалились, зубы выпали, слух пропал, но заговори с ней о прошлом или о литературе – и все снова озаряется. Впрочем, литература тоже должна принадлежать прошлому. Она прочла нам размашистое патриотическое стихотворение «Старый путь», воскликнула, какое оно прекрасное, и сказала, что, пока у нас есть поэт Хопвуд417, жаловаться не на что. Ее патриотизм пережил все остальное. Патриотизм, семейное чувство и картины давно минувших дней – например: «Полагаю, ты не помнишь, как однажды встретила меня в автобусе, когда тебе было лет десять или одиннадцать? Ты ехала с Ванессой и мамой». У нее семейный дар к фантазиям. Она выбежала и принесла две маленькие коробочки от пастилок, оклеенные клочками цветной бумаги, которую она сохранила от каталогов мануфактурных магазинов. Читает и пишет она, вероятно, мало, раскладывает в одиночестве пасьянс и, полагаю, пережевывает свое прошлое. По ее словам, тогда было великолепное время для жизни. Во-первых, она помнит Индию до Восстания418. «Прекрасные люди, эти служащие Компании. Ваши родственники Принцепы были среди лучших. Представь мой ужас, когда на днях я пошла посмотреть фотографии Дели и обнаружила, что причал Принцепа назвали причалом Принцев!»419 Но разговоры об избирательном праве для женщин ее почти не трогают420.
Из этого древнего мира мы вернулись к людям, которые по возрасту моложе нас. Но духовно Тойнби не очень молоды; удивительно, однако, что в политике они держатся наших взглядов (которые мы все еще считаем молодыми и передовыми!). Я опрометчиво приняла это как должное, и Арнольд превзошел меня в антинационализме421, антипатриотизме422 и антимилитаризме423. Время от времени Котелянский произносил на ломаном английском официальную речь о России. О Котелянском можно сказать много хорошего. Он чем-то похож на русских из литературы: без всякого предисловия принимается объяснять свою душу. Он объяснил душу Кэтрин [Мэнсфилд], причем совсем не в ее пользу. Ее ложь и позы оказались для него чрезмерны; писательского дара он находит в ней лишь самую малость. Не знаю, радует ли меня последнее замечание, хотя звучит так, словно именно ради этого я его и записала. Политические взгляды у него самобытные: он считает Россию слишком малоцивилизованной, чтобы революция принесла ей пользу, зато здесь, в Англии, революция неизбежно принесла бы огромное благо, потому что даже в беднейших домах у нас есть ковры и газ. Россия почти не интересует его; возвращаться он не намерен; предсказывает весной гражданскую войну, которая не принесет ничего хорошего. В 1905 году там тоже жгли дома и закалывали дворян. Розалинда, по крайней мере, хороша собой. Она нравится мне больше Арнольда, хотя он становится лучше; он явно безвреден и вполне в своей стихии, когда говорит об Оксфорде. Хорошего об Оксфорде он сказать не мог; им обоим он надоел, и возвращаться они не собираются. Арнольд не думает, что молодые люди когда-нибудь снова станут жить там иначе, чем студентами. Он знал всех аристократических героев, ныне убитых и прославленных, – Гренфеллов424, Листера425, Шоу-Стюарта426, Асквита427 – и ненавидел их уже хотя бы потому, что они, должно быть, считали его маленьким бледным бескровным зверьком. Он описал их склоки, их наглость, их быстрые хваткие умы, неизменно добывавшие стипендии, их издевательства и кресла-каталки, набитые крысами, которые они затаскивали в часовню; никого не допускали в свой круг, так что в конце концов их почти смели выходцы из колоний, отвечавшие им ненавистью. Читается как роман миссис Уорд.
В среду, 16-го, я пошла в библиотеку и встретила там Л., вернувшегося из Министерства по делам колоний: его депутацию дурно принял заместитель министра428. Затем мы отправились в Клуб, где, конечно, встретили Аликс и Фредегонду. Эти двое мучительно пытаются поселиться вместе, но ни одна не способна на решительный шаг, хотя ясно, что Аликс хочет прийти к соглашению – насколько она вообще способна чего-либо хотеть. Она ездила в Сидмут [Девон], где ее тетя лежит парализованная и обреченная вскоре умереть. У нее лишь подрагивает веко и шевелится один уголок рта; по мнению врачей, ни мыслей, ни чувств уже нет. Это не сделало Аликс ни более, ни менее мрачной, хотя, полагаю, она считает, что горевать было бы ниже ее джентльменской рассудительности. Когда я уходила, Ф. поманила меня и умоляла решить за нее: сказать Аликс, что Джеральд не хочет, чтобы Ф. с ней селилась, или увильнуть. Я всегда говорю, что людям с короткими волосами следует говорить правду. Сегодня утром (в субботу) я узнала, что им предложили дом Эмбер429; по-моему, предложение стоит принять, несмотря на возражения Д.
В четверг, пятницу и субботу мы усердно печатали, чтобы набрать восемь страниц и затем отпечатать их у Макдермотта. Неизменные холод и мрак, переходящие то в дождь, то в снег. Это адская пора года. Кажется, мы топчемся на месте в грязи. В четверг вечером у нас ужинал Райт430 – добродушный, убедительный, но многословный человек, на каждом шагу ищущий поддержки у Л. и отказывающийся от своих взглядов, как только они расходятся со взглядами Л. Потом они вместе пошли к Раунтри431. У меня есть свои догадки, но сейчас углубляться в них не могу.
21 января, понедельник.
В субботу вечером мы позвали Ника, чтобы «посмотреть» на него; Барбара тоже пришла. Смотреть там, конечно, особенно не на что, однако он так непритязателен, что увиденное вполне удовлетворяет. К тому же у Ника приятный ирландский голос и тихие, очень простые манеры, благодаря которым он вполне сносен в доме. Мне кажется, Барбара следила, какое впечатление он на нас произведет. Говорил он главным образом о своей службе: о пулеметах Льюиса432 и их устройстве. В Вулидже продовольственные бунты и забастовки; гвардейцы получили приказ быть готовыми в любой момент выступить туда и открыть огонь по людям, чего вулиджские части делать бы отказались433. Ко всему он относится немного слишком серьезно. На следующее утро мы долго рассуждали об ирландском характере. Он восхищается Сингом434; говорит, что слышал, как его солдаты разговаривали точь-в-точь как персонажи Синга. Они лежат на земле, разговаривают и не играют в игры. Они глубоко религиозны (религия – корень всех бед Ирландии, по его словам) и умирают счастливыми, только если рядом священник; иначе – нет. Матери постоянно пишут, желая узнать, были ли у сына пышные похороны, поставили ли над ним крест: это для них великое утешение. Полагаю, мягкость, серьезность и некоторая жалобность, которые угадываются в Нике, – ирландские; к ним добавляются – вовсе не вызывая раздражения – признаки его глубокого восхищения великой группой «Блумсбери», ее культурой и проблемами. Например, он сокрушается о пропасти между тем, что называет точкой зрения квакеров435, и точкой зрения художников; говорит, что после войны среди молодежи возобладает первая. Книги он тоже цитирует всерьез. Потом Ник уехал в Хампстед, а Л. – бог знает, что его побудило, если не шахматы, – отправился в Джипси-хилл обедать с Уотерлоу. Литтон пришел к чаю, остался ужинать, и около десяти у нас обоих пересохли губы и иссякла живость – обычное последствие многочасового разговора. Но с Литтоном чрезвычайно легко и приятно. Среди прочего он с живым интересом рассказал о Британском сексуальном обществе436, которое собирается в Хампстеде. Звучит, будто речь идет о людях третьего пола; слушатели, похоже, так и выглядели. И все же они были удивительно откровенны: пятьдесят человек обоего пола и разного возраста без стыда обсуждали такие вопросы, как деформация пениса декана Свифта437; пользуются ли кошки уборной; онанизм; инцест. Главной темой, почерпнутой у Фрейда438, был неосознанный инцест между родителем и ребенком. Подумываю вступить в это общество. Досадно, что свет цивилизации прежде всего падает на карликов, калек и бесполых людей. И лишь Хампстед дает им приют. Время от времени Литтон восклицал: «Пенис!» – таков был его вклад в открытость дискуссии. Мы говорили и о будущем мира; о том, как нам хотелось бы, чтобы профессии исчезли; о Китсе, старости, политике, блумсберийском гипнозе – о множестве вещей. Л. переиграл Сидни в шахматы. Уотерлоу уезжают из Джипси-хилл.
Сегодня, в понедельник, я ходила к Харрисону лечить сломанный зуб; Л. ездил в Стейнс. Филипп вернулся из Фоуи [Корнуолл]: из-за плохого ухода рана у него снова открылась.
Тут меня прервали как раз перед описанием Лондона в час встречи заката с восходящей луной. Я ехала на верхнем этаже автобуса от Оксфорд-стрит к вокзалу Виктория и наблюдала, как пассажиры смотрят на зрелище – с тем же интересом и немым вниманием, с каким смотрят из бельэтажа перед началом какого-нибудь представления. По-весеннему теплая ночь; голубое небо, над домами дымная мгла. Витрины еще освещены, но уличные фонари не горят, и вдоль улиц лежат полосы света. На Бонд-стрит я не сразу поняла, откуда в ее конце огромная световая люстра; оказалось, это несколько выдающихся к дороге витрин с огнями на разных уровнях. Затем у Гайд-парка сквозь синеву протянулись лучи прожектора – часть представления на сцене, где все чудесно приглушено. Больше всего меня поразила нежность этой картины, сумеречный вид Лондона. Дома очень велики и величественны. Время от времени, когда показывалась луна, кто-нибудь замечал, какие возможности она дает для воздушного налета. Но мы его избежали; ближе к ночи налетели облака.

