Лети на свет

В этот день я узнала много нового, даже слишком много, от девочки, которая очень стремилась казаться взрослой и была через чур осведомлена в тех вопросах, о которых ей ещё вообще было рано задумываться. А мне тем более.

Докурив, Алина затушила окурок об пол и кинула его в самый тёмный угол. Потом достала из кармана какой-то нож с красивой ручкой.

– Зачем это тебе? – удивилась я.

– Это подарок. Мой Олег (которого она называла своим мужчиной),

эту финку сам сделал. Когда в ДВК был. Мы с ним ещё тогда не были знакомы.

– Где был?

– В детской воспитательной колонии. Всё тебе объяснять нужно.

– А что он там делал?

– В смысле, что делал? Срок мотал! Что за глупый вопрос.

– А за что?

– Он не любит на эту тему говорить. Обокрал вроде какую-то бабку. Мне его друзья так сказали.

– А зачем он тебе? Этот Олег?

– Как это зачем? Люблю я его больше всей жизни. У меня никого кроме него нет. Даже мать родная меня на бутылку променяла. А он заботится обо мне и защищает от отморозков всяких. Вот вырасту, и мы поженимся с ним. И будем жить долго и счастливо, всем на зло. Он мне обещал.

– Ты на меня не обижайся, но мне кажется, что во всякие тюрьмы и колонии попадают только плохие люди.

– Глупая ты ещё. Многого не знаешь и не понимаешь. Нельзя так примитивно о людях судить. За решёткой оказаться каждый может, да и нет людей, которые ошибки не совершают. Никто от этого не застрахован. Поверь мне на слово.

(Тогда я ей не поверила).

– Но ведь ты сама сказала, что он ограбил кого-то. Что же в этом хорошего?

– Значит ему деньги были срочно нужны. Я же не знаю, в какой ситуации он был. И вообще он добрый у меня. Мог бы эту бабку грохнуть, чтобы следы замести. А он пожалел её, пальцем не тронул, только сумку отобрал. А бабка, вместо того, чтобы радоваться, что жива осталась, пошла и сдала его ментам. Вот и верь после такого людям!

– Но это же её деньги были. Почему ты считаешь, что она просто так должна была их отдать?

– Ну потому, что ему нужнее они были. Я не знаю зачем, меня там не было. Может, ломка у него была.

Она так отчаянно защищала своего возлюбленного, что я поняла: спорить с ней бесполезно. На каждый мой вопрос у неё был готовый ответ. Конечно, я не была согласна с ней, но аргументов больше никаких не смогла привести.

На самом деле, я понимала, что я вообще не должна с ней общаться. Уж слишком она была испорченной. Мама бы такое знакомство точно не одобрила. Но ведь так интересно с ней было разговаривать! Откуда бы ещё я столько всего узнала?

Алина выцарапала своей финкой фразу «Здесь была Алина» на стене неподалёку от только что освоенных мной матерных слов.

– Зачем ты это сделала? – недоумённо спросила я, – Писать на стенах это некрасиво.

– А что тут такого? Я свою метку оставила. Пусть знают, что я здесь побывала. И вообще, не пытайся меня учить, малая ещё для этого.

– Ладно, извини, – я побаивалась её и не хотела сердить.

– Извиню на первый раз. Кстати, нам пора уходить отсюда. Скоро вечерний обход будет. И так мы с тобой тут засиделись.

Мы поднялись по лестнице и направились туда, откуда пришли. Я, конечно, не особо ориентировалась в этих бетонных дебрях, но мне показалось, что путь можно сократить.

– А почему мы не завернули здесь направо? Мне кажется, что так быстрее, – спросила я.

– Хочешь – иди, но я там не пойду.

– Почему?

– Ты что читать не умеешь? Там же написано «Инфекционное отделение». Хочешь проказой какой-нибудь заразиться?

– Нет. А что это?

– Это когда у человека конечности гниют и отваливаются.

– Фуууу! – закричала я.

– Да не ори ты так. Я шучу. Нет там такого. Максимум грипп какой-нибудь подцепишь, но тоже приятного мало.

Дальше мы шли молча, и я больше не задавала глупых вопросов. В палату мы вернулись как раз вовремя, наше отсутствие никто не заметил. Медсестра сделала всем уколы и выключила свет.

Но я в эту ночь очень долго не могла заснуть. Всё пыталась переварить своим детским мозгом огромные объёмы полученной сегодня совсем не детской информации. Мне не давало покоя, что, оказывается, не все живут так как я. Впервые, передо мной открылась какая-то тёмная сторона жизни. Это был как будто переломный момент. Все иллюзии, которые формировались во мне с самых ранних лет в одночасье были разбиты об скрытую от меня до сегодняшнего дня жестокую реальность.

4

Через три дня Алину выписали. Перед уходом, она спросила, какой у меня номер телефона. Но мне, честно говоря, не хотелось с ней общаться больше. И я соврала, что у нас телефона нет. Тогда она мне дала бумажку с адресом детдома и сказала, чтобы я спросила Алину Котельникову. После того, как она покинула палату, эта бумажка полетела в мусорное ведро.

Я провела в больнице ещё несколько суток, каждый день умоляя врача, чтобы он меня поскорее выписал. Видимо, я так ему надоела, что он наконец-то поддался на уговоры и сказал мне, что я могу отправляться домой, как только мама приедет за мной. Но велел мне ещё как минимум неделю соблюдать постельный режим.

Дома я чувствовала себя намного лучше, ведь родные стены лечат, как известно. Жизнь потихоньку возвращалась в привычное русло.

Вскоре я вернулась в школу, где одноклассники встретили меня радостно, особенно Лиза. И, конечно, меня замучили расспросами о том, что же со мной произошло. Точнее, они знали, что именно произошло, но им нужны были все подробности. И я рассказывала каждому, кто об этом попросил (естественно опуская тот момент, что я с ног до головы была покрыта человеческими экскрементами).

И к Лизе в гости я всё-таки попала, хоть и с опозданием на три недели. Но на этот раз я уже не разглядывала облака по дороге к ней.

(После этой ошибки, которая чуть не стоила мне жизни, я вообще стала всегда смотреть под ноги. Даже дома. На всякий случай. А кошмары, связанные с этим днём, будут мне сниться всю оставшуюся жизнь).

5

Остаток учебного года пролетел на удивление быстро, и на летних каникулах мне предстояло ехать в деревню к бабушке с дедом.

Нам с Лизой это стоило огромных трудов, но после целой недели уговоров моих и её родителей, нам всё-таки разрешили, чтобы она поехала в деревню вместе со мной. На всё лето.

Подруга стала жить в моей комнате. Я уступила ей свою кровать, а сама спала на раскладушке. Чего только не сделаешь, ради дорогого гостя.

Мы радовались тому, что впереди было три месяца отдыха, безделья и развлечений. Ходили купаться, рыбачили и ловили бабочек. Уплетали бабушкины пироги и ели ягоды прямо с кустов. По вечерам читали друг другу книжки, а перед сном рассказывали страшилки. Очень тихо, почти шёпотом. Иначе бабушка ругалась, что мы не спим. Дедушка показывал нам, как правильно колоть дрова. Но топор, конечно, нам в руки не давал.

(Позже, я вспоминала это лето, как самое счастливое в моей жизни).

Однажды, мы собрались вечером пойти на пруд. Я тайком взяла спички, чтобы развести костёр (если бабушка узнала бы об этом, то нам бы точно не поздоровилось).

– У твоего деда есть опасная бритва? – спросила Лиза.

– Вроде есть, а зачем тебе? У тебя борода начала расти что ли? – засмеялась я.

– Нет. Возьми её с собой, я тебе потом расскажу зачем.

– Ты чего? Дед нас прибьёт, если увидит!

– А ты возьми так, чтобы не увидел. Он вроде утром брился, вряд ли сегодня про неё вспомнит.

– Ну ладно, только не пойму, что ты задумала.

– Увидишь. Это очень важно.

Мы пришли на пруд. Сегодня там было на удивление спокойно, ни души вокруг. Ветер полностью стих, и безмятежная гладь воды как зеркало отражала в себе небольшую берёзовую рощу. Ни один листик не смел шелохнуться. Тишину нарушал лишь дятел, который стучал где-то неподалёку.

Я подготавливала место для костра, а Лиза пошла искать сухие ветки.

Когда наш небольшой костерок наконец-то разгорелся, мы пожарили на нём пару кусков хлеба, которые я успела захватить с собой. И сразу же их съели, пока горячие.

– Ну, может, ты расскажешь, зачем тебе дедушкина бритва? – не выдержав, спросила я.

– Я тут подумала, мы же с тобой лучшие подруги всё-таки, давай проведём клятву.

– Какую ещё клятву?

– Ну в том, что мы клянёмся быть подругами навек.

– А бритва зачем?

– Клятва на крови делается. Нужно руки порезать.

– С ума сошла что ли? Не буду я ничего резать! – я была в полном недоумении.

– Да не бойся, крови совсем чуть-чуть нужно, чисто символически. Зато мы с тобой до конца жизни подругами будем, и ничто не сможет нас разлучить. Никогда.

– Откуда ты это знаешь?

– Я в фильме это видела. В американском.

– Даже не знаю. А ты уверена, что это хорошая идея?

– Конечно! Это поможет скрепить нашу дружбу.

– А вдруг бабушка увидит порезы?

– Ну придумаем что-нибудь. Скажем, что порезались.

– Ага, сразу обе.

– Да ничего она не увидит. Не будет она наши руки разглядывать.

– Ну ладно, уговорила. А что нужно делать?

– Порежем ладони на левой руке, а потом прикоснёмся ими друг к другу. Я буду читать слова клятвы, а ты повторять за мной.

(До сих пор не понимаю, зачем я согласилась на эту авантюру, ведь я никогда не верила во всякие обряды. Наверно, я просто видела в этом какое-то приключение, не более того).

– Только ты первая режь. Я боюсь.

– Хорошо.

С этими словами Лиза полоснула себя бритвой по руке. Рана была совсем неглубокая, но из неё сразу начала сочиться кровь. Мне совсем не хотелось резать свою ладонь, но пришлось это сделать, потому что отступать было уже поздно. Мы взялись за руки, а потом она начала произносить текст клятвы, а я слово в слово повторяла за ней. Она предупреждала, что ошибаться нельзя.

(Дословно я уже не могу вспомнить текст, но в нём точно было что-то про то, что мы должны в любую погоду и в любое время года, чтобы не случилось, приходить друг другу на помощь. И ещё что-то про доверие там прозвучало).

– Клянусь, – закончила она.

– Клянусь, – повторила я.

– Теперь мы с тобой друзья навек.

– Значит мы будем друзьями до самой смерти? И даже, когда выйдем замуж?

– Конечно. Теперь ничто не сможет нас разлучить.

– Знаешь, мне кажется, что в дружбе всё больше от нас самих зависит, чем от какой-то клятвы.

– Нет, ты не права. Клятва на крови очень важна, она всю жизнь будет действовать. Мы теперь никогда поссориться не сможем.

– Ну, я надеюсь, что это так. Хотя мне самой и голову не пришло бы такое.

– Я же говорю, что в фильме видела. Правда там мальчишки клялись, но это неважно. Они потом до самой старости были лучшими друзьями, пока один из них не умер.

– А что за фильм? Как называется?

– Да я уже не помню, год назад смотрела.

Мы затушили за собой костёр и потихоньку побрели домой. Бабушка ждала нас к ужину к семи часам.

Когда мы пришли, картошка с мясом уже стояла на столе.

Пока Лиза с жадностью доедала уже вторую порцию, я всё ещё ковыряла вилкой первую. Ну не лезла в меня еда. Я до сих пор находилась под впечатлением. Ведь до этого я никогда и никому не давала никаких клятв. Может быть она и вправду имеет какое-то значение? Неизвестно, как дальше будут складываться наши жизни. Неужели, я теперь несу какие-то обязательства перед своей новой подругой навек?

Глава III

1

Январь 1986 года.

Два дня назад я отметила свой двенадцатый день рождения. А сегодня мама собрала нас всех вместе: меня, папу, бабушку с дедушкой. Чтобы сообщить нам, что она тяжело больна. И врачи не дают никаких шансов на выздоровление. Оказывается, она узнала об этом ещё в середине ноября, но не захотела портить нам новогодние праздники.

Эта новость прозвучала, как гром среди ясного неба.

(Я до сих пор помню этот день. Такое невозможно забыть. Бабушка плакала, а деда увезли в больницу с сердечным приступом. А я… Я просто не хотела верить, что это происходит со мной. Только папа держался стойко).

2

С каждым днём мама стремительно угасала.

Я каждый вечер перед сном вставала на колени и молилась, сжимая в руках серебряный крестик. Ведь бабушка мне обещала, что он будет меня защищать. Я продолжала надеяться, что всё это какая-то ужасная ошибка, страшный сон, который непременно должен закончиться.

Каждый день после школы я бежала к маме в больницу и сидела возле её кровати, пока под вечер меня оттуда не выгоняли.

Близилось восьмое марта, и я делала маме открытку. Пока я вырисовывала красные тюльпаны, слёзы капали прямо них, оставляя на бумаге мокрые размазанные отпечатки. Я не знала, что мне там написать. В результате смогла выжать из себя только два слова. Дрожащая рука не хотела меня слушаться, и я корявыми печатными буквами с трудом выцарапала красной ручкой: «Выздоравливай, пожалуйста».

Мне так хотелось поздравить её, ведь она очень любила этот праздник. Я купила веточку мимоз и бежала к маме со всех ног. Открытку я забыла дома, но это даже к лучшему, уж слишком уродливой она получилась.

Я боялась не успеть, боялась увидеть там пустую кровать.

Но мама ждала меня. И когда, я её поздравила, то увидела искреннюю улыбку на её лице. Слабую, чуть заметную, но искреннюю.

Я просидела с ней, пока за окном совсем не стемнело. Всё это время, мы разговаривали с ней. Вспоминали моё детство. Она мне рассказывала то, о чём я сама не могла помнить. Как я училась ходить, говорить, читать. Как в детстве я постоянно пыталась засунуть пальцы в розетку, и как тяжело было меня от этого отучить. Ещё она сказала, что я родилась ровно в полдень, и на улице в тот день стоял лютый мороз. Странно, но мы никогда с ней не говорили об этом прежде.

Уходя, я попрощалась с ней и обещала прийти завтра пораньше, потому что в школе должен быть укороченный день. Она поцеловала меня и велела не снимать шапку на улице.

Когда я выходила из палаты, то находясь уже в дверях, я оглянулась, но мама уже смотрела в окно, а не на меня.

Тогда я ещё не знала, что вижу её в самый последний раз.

3

На следующий день было всего три урока, и, как только прозвенел звонок с последнего, я прямо с портфелем, не заходя домой, побежала в больницу.

Поднявшись на этаж, я в коридоре столкнулась с её лечащим врачом. Хотя слово «лечащий» в данном случае не имело никакого смысла, потому что её диагноз был неизлечим. Я так торопилась, что чуть не сшибла его с ног. Извинившись, я уже собралась бежать дальше, но он окликнул меня и попросил присесть. В тот момент, мне показалось, что что-то оборвалось в моём сердце. Я заглянула в его глаза и сразу всё поняла. Но мне не хотелось, чтобы он произнёс это вслух.

– Когда? – спросила я, не дав ему сказать, то что он собирался.

– Пятнадцать минут назад. Твой папа уже знает. Прими наши соболезнования, мы сделали всё, что могли.

Фраза про соболезнования прозвучала так буднично и обыденно, что лучше бы он вообще её не говорил. Можно подумать, эта бесполезная, никому не нужная формальность помогла бы хоть кому-то, кто только что узнал о смерти близкого человека. Я понимаю, что для него это всего лишь работа, и он не должен привязываться к каждому пациенту. И эти слова тоже часть его работы. Но они в таких ситуациях абсолютно ни к чему, от них не становится легче, от них не утихнет боль, они не заполнят ту бездонную дыру, которая словно огромным снарядом пробивается в душе.

Я уронила портфель на пол, он раскрылся, и оттуда вывалились мои тетрадки. Но тогда я этого не заметила. Я просто стояла на том же самом месте и не могла пошевелиться. Лишь слёзы сплошным потоком заструились по моим щекам.

Эту боль, которая просто разрывала меня изнутри, невозможно было терпеть. Она словно парализовала меня. Ведь когда больно душе, это гораздо страшнее, чем, когда больно телу. Но, если уж сравнивать душевную боль с физической, то это наверно было равносильно быть заживо сожжённой на костре.

Эти три страшных слова «её больше нет» словно пули метались у меня в голове, рикошетом отскакивая от стен черепной коробки. «Её больше нет», «её больше нет», «её больше нет» … Вновь и вновь раздавалось внутри моей головы.

Тем временем, какие-то люди, проходившие мимо, собрали с полу мои тетрадки и вложили мне в руку портфель. Вокруг меня собралось несколько человек, какая-то пожилая женщина гладила меня по голове. Они что-то говорили мне, что-то спрашивали. Как будто не понимали, что мне сейчас было не до них.

Я медленно побрела домой, понимая, что без мамы теперь нет никакого смысла туда идти. Моя жизнь была полностью обесценена в моих глазах. Был ли теперь вообще смысл хоть в чём-то?!

Солнце было ярким и по-настоящему весенним. Я взглянула на него и отвернулась. Было ощущение, что оно светит всем, кроме меня.

Этот ясный мартовский день разделил мою жизнь на «до» и «после». Были разбиты все мои мечты, похоронены все мои надежды. Понимание того, что так, как раньше, теперь уже никогда не будет, разъедало меня, как кислота. Часть меня навсегда умерла в тот день. В день, когда мир рухнул для меня.

4

Открыв дверь своим ключом, я пришла домой. Папа сидел за столом, держа в руке на четверть заполненный гранёный стакан. На полу стояла пустая бутылка из-под водки. Это был первый и последний раз, когда я увидела его пьяным.

Он молча посмотрел на меня и опустил голову вниз. Казалось, что он уставился куда-то под стол, но на самом деле он просто отвёл от меня взгляд и не смотрел вообще никуда.

Я не стала ничего говорить. Мне было нечего сказать.

Кинув портфель в свою комнату, я тихонько вышла из квартиры. Находиться дома было просто невыносимо. Я не знала, куда пойти. Мне не хотелось никого видеть и ни с кем разговаривать. Да и вообще ничего не хотелось. В тот момент у меня промелькнула мысль, что лучше бы я умерла тогда в люке. Если бы я тогда знала, что мне предстоит пережить, я бы даже не пыталась спастись. Всё это бессмысленно. Жизнь, за которую я тогда так цеплялась, больше не была нужна мне. А ещё было бы лучше, если бы я вообще никогда не родилась.

Я побрела наверх по лестнице, потом вылезла на крышу. Подойдя к краю, я присела на корточки, чтобы снизу меня не было видно.

Я просто сидела и наблюдала, как там, внизу, кипит жизнь. С детской площадки доносились смех и радостные крики. Мои сверстники катались с ледяной горки, играли в догонялки. Некоторые выгуливали собак. А я сидела на крыше и думала о том, как же сильно мне хочется умереть.

Меня совсем не волновало, что там будет после смерти, и будет ли что-то вообще. Бабушка мне говорила, что люди попадают в рай или ад, в зависимости от того, какую жизнь они прожили. Но если есть ад, может ли в нём быть хуже, чем сейчас? Вряд ли.

Высота, пусть и не сильно большая, манила меня. Нужно было всего лишь сесть на ограду и перекинуть ноги через неё. Это совсем не сложно. И тогда всё бы наконец закончилось. Тогда бы мне не пришлось больше так страдать.

Есть такие чувства, которые невозможно выразить словами. Таких слов просто не существовало, которые могли бы передать хотя бы сотую часть того, что было в тот момент у меня на душе.

Я плакала и захлёбывалась собственными слезами, не понимая, за что мне всё это. Чем я так провинилась? Чем заслужила столько отчаяния и боли?

О какой справедливости вообще может идти речь, если такие светлые люди, как моя мама, уходят из жизни в тридцать шесть лет?

Я сорвала с шеи свой крестик и кинула его вниз. Он не помог мне, когда я так в этом нуждалась, так какой смысл продолжать его носить? В тот момент я решила для себя, что нет никакого бога, что это всё глупая ложь, всего лишь сказки. Люди выдумали для себя, что их кто-то защитит, чтобы не чувствовать себя в этом мире такими слабыми и беспомощными. Может быть некоторым легче жить с этой мыслью, но только не мне.

Каждый человек одинок. Мы приходим сюда одни и одни уходим. Кроме самых близких людей, мы никому больше не нужны. Но это понимаешь лишь тогда, когда остаёшься наедине со своим горем.

Когда я вернулась домой, отец так и сидел за кухонным столом. Хотя, наверно, скорее лежал, чем сидел. Кажется, он спал. Я старалась его не разбудить, но он был настолько пьян, что его бы и пушечный выстрел не разбудил.

Я тихонько позвонила Лизе и попросила её прийти.

(К этому времени мы были с ней уже совсем родными людьми. Она была мне как сестра).

Она пришла через пол часа. Мне почему-то казалось, что она начнёт меня утешать, говорить мне что-то обнадёживающее, пытаться успокоить. Но Лиза почувствовала, что мне это сейчас не нужно, что не существует таких слов, которые бы смогли мне помочь. Я просто сейчас нуждалась в её присутствии.

Мы прошли в мою комнату, она крепко обняла меня и прижалась к моей груди. Вскоре я почувствовала, как сквозь мою блузку просочились её слёзы. Она плакала. Плакала вместе со мной, как будто пытаясь забрать часть моей боли себе. И пусть у неё этого не получилось, я всё равно была ей очень благодарна, что она рядом.

Но легче не становилось. Совсем.

В эту ночь мне не хотелось оставаться одной. И Лиза ночевала у меня.

После полуночи я заметила, что она задремала. А я лежала и разглядывала полную луну в окне. Её холодный равнодушный свет был таким же, как вчера. И таким же он будет завтра. Мир, окружающий меня, не изменился, ничуть. Но мой собственный мир, который внутри меня, уже никогда не станет прежним.

Не надеявшись заснуть до утра, я всё же погрузилась в тяжёлый беспокойный сон спустя несколько часов.

5

Прошло девять дней, затем сорок.

Со стороны, наверно, казалось, что моя жизнь вернулась в привычную колею. Я ходила в школу, папа работал. Всё это как будто создавало иллюзию того, что жизнь продолжается. Но хоть кто-нибудь задался вопросом, продолжается ли моя жизнь на самом деле?

Внутри я чувствовала себя мёртвой. Лишь моё тело продолжало жить. И беспокоило меня лишь то, как долго ещё продлится моё безрадостное никчёмное существование.

Сколько раз я за это время слышала от окружающих, что нужно держаться, нужно быть сильной, нужно пережить это и жить дальше? Десятки или даже сотни раз. И как только мне говорили что-либо подобное, то мне хотелось спросить этого человека: «нужно кому?» Мне-то уж точно теперь ничего не было нужно.

Да и как вообще можно давать какие-то советы в такой ситуации? Если они сами никогда в ней не оказывались. Чего они пытались этим добиться? Мне от этого становилось только хуже, неужели это непонятно?

Как-то вечером отец сказал мне, что хочет со мной поговорить. Я тогда ещё подумала, что неужели он наконец-то разговаривает со мной нормальным серьёзным тоном, а не как с ребёнком. Я всегда ненавидела, когда со мной говорят, как с ребёнком. Не знаю почему, но я от этого чувствовала себя какой-то ущербной.

Он зашёл в мою комнату и сел с краю на мою кровать, аккуратно сдвинув учебники, которые там валялись. Я заглянула в его глаза, пытаясь что-либо в них прочитать, но не смогла. Его взгляд был холоден и серьёзен. И не выдавал никаких эмоций.

– Ну как, ты уже немного оправилась от произошедшего? – спросил он меня с полным безразличием, как будто для отчёта. Ему вообще не было важно, что я отвечу.

Что за глупый, абсолютно неуместный вопрос? Оправилась ли я? Что он вообще подразумевал под этим? Что моя вдребезги разбитая душа за это время склеилась обратно без единого следа? Зачем задавать такие идиотские вопросы? Что он хотел от меня услышать? Что у меня всё хорошо, и я вполне счастлива и довольна жизнью? И на этом с чистой совестью закончить разговор и пойти дальше смотреть новости?

– Нет, папа, я не оправилась. И вряд ли вообще смогу когда-нибудь.

– Ты знаешь, а уже пора бы. Теперь вечно будешь страдать что ли?

– Если ты хотел меня подбодрить таким способом, то у тебя это не получится.

– Вообще-то нет… Ну то есть да, но… я хотел поговорить о другом, – он мямлил, как двоечник, которого вызвали в доске.

– О чём?

– Ну ты же уже считаешь себя девочкой взрослой? Я могу поговорить с тобой, как со взрослой?

– Я думаю, что да.

– Понимаешь ли… Я знаю, что тебе сейчас очень тяжело, но я хотел сказать, что нужно жить дальше. И я ещё совсем не старый и хочу жить полноценной жизнью.

– Ну и?

– Я хотел сказать тебе, что я собираюсь жениться. И хотел узнать, как ты к этому отнесёшься.

– Как жениться?! На ком? – тогда я надеялась, что ослышалась.

– Её зовут Ирина. Она замечательный человек. Я уверен, что ты с ней найдёшь общий язык. И…

– Папа, ты серьёзно? – перебила я отца, – Мамы нет с нами всего сорок три дня. Как ты вообще можешь думать об этом?