Лети на свет

Между третьим и четвёртым этажом я увидела их. Кирилла и Таню. Они страстно целовались, и он шарил рукой у неё под блузкой.

Быстро же она, однако, поддалась. Наверно, её даже не пришлось водить по ресторанам и тратить деньги. Ведь девочки из неблагополучных семей обычно не строят из себя недотрог. Может быть, он даже не был первым у неё. Во всяком случае, я уже слышала что-то о том, что она не обременена излишним целомудрием. Впрочем, сейчас это не имело никакого значения.

Внутри у меня как будто что-то оборвалось. Я почувствовала, как закипаю от обиды, ярости и неудержимого гнева. Мне хотелось разорвать мерзавца на куски голыми руками. Во мне смешались боль, ненависть и отчаяние. И эта горючая смесь переливалась через край!

– Ах ты гнида! Скотина! – закричала я и принялась колотить Кирилла кулаками по спине, что есть мочи.

Он вздрогнул и резко вытащил руку из-под Таниной блузки. До того момента, как я начала его бить, никто из них даже не заметил моего присутствия, так сильно они были увлечены друг другом.

– Рая, успокойся! Дай мне всё объяснить!

– Я всё знаю и про спор, и про список, и про свой порядковый номер! Какая же ты мразь!

Я плюнула ему в лицо. Он отвернулся и вытер плевок носовым платком.

Таня, сидевшая на подоконнике, подскочила и накинулась на меня.

– Не смей его трогать! Он мой, только мой!

Она яростно ударила меня по лицу, а я вцепилась ей в волосы.

– Ты просто завидуешь, что он бросил тебя ради меня! Ты завидуешь! – не унималась она.

Кирилл молча наблюдал в сторонке за происходящим, подкурив сигарету. Таня вцепилась своими длинными когтями мне в щёку и оставила на ней глубокие царапины, которые моментально полыхнули жгучей болью. Я пыталась вырваться из её хватки, но она так сильно вцепилась в меня, что у меня это не получилось. Тогда я, не глядя, схватила свободной рукой первое, что мне попалось и с силой ударила её по голове. Это был цветочный горшок, который сразу же раскололся от удара. Таня пошатнулась и, схватившись за ушибленную голову обеими руками, попятилась назад. После чего она поскользнулась на земле, которая высыпалась из разбитого горшка, и упала. Приземлилась она головой прямо об угол чугунной батареи.

Таня без чувств распласталась на полу. Вокруг всё было в земле, осколках горшка и цветах, которые в нём росли… Жёлтых цветах. Кажется, это те самые жёлтые цветы, которые мне нельзя было трогать, иначе – беда. Но, увы, я это поняла слишком поздно.

– Что ты наделала, больная идиотка? – закричал Кирилл, но по-прежнему продолжал стоять в стороне, не приближаясь ни к ней, ни ко мне.

Танька так и не пошевелилась больше. Глаза её были широко распахнуты, но смотрела она как будто не на меня, а сквозь меня.

Я наклонилась к ней и аккуратно приподняла её голову рукой. Она была горячая и влажная.

– Танька, ты чего? Вставай, – прошептала я.

Но Танька не встала. Она не слышала меня. И лишь кровь из её разбитой головы тоненьким ручейком заструилась вниз по лестнице, огибая препятствия из комьев земли.

Её длинные каштановые волосы стали тёмно-багровыми от крови, а в больших карих глазах, обрамлённых веерами густых ресниц, застыла вечность.

Танька была мертва.

8

Я продолжала стоять в ступоре, не смея шелохнуться. Кирилл, поняв, что произошло, поспешно ретировался. Я увидела в окно, как он убегает прочь.

Уж сколько дерьма было на моей участи за все годы, но к такому жизнь меня не готовила. Я только что убила человека. По-настоящему, полностью, навсегда.

Ещё несколько минут назад я дралась с Таней, и вот теперь она лежала мёртвая передо мной на полу.

Пожалуйста, скажите, мне, что это просто дурной сон, кошмар, и, что я сейчас проснусь. Пожалуйста, можно, чтобы всего этого не было, и я сейчас проснулась? Я на самом деле не хочу всего этого! Я не специально!

Тем временем, внизу послышались шаги. Кто-то зашёл в подъезд.

Полная женщина, охая и кряхтя, взбиралась по лестнице, таща тяжёлую авоську. Увидев издалека, что что-то происходит, она начала ворчать себе под нос. Я не разобрала слов, но там было что-то про молодёжь. Труп Тани ей не видно было из-за перил.

Но, когда она подошла ближе, и ей открылась полная картина происшествия, то это повергло её в шок (как и любого другого человека, который оказался бы на её месте).

Этот истошный, полный ужаса и леденящий душу крик я не забуду до конца своих дней.

В тот момент, я узнала в ней ту самую продавщицу из ларька, у которой я недавно покупала сигареты.

Авоська выпала из рук женщины и упала на пол. Там была стеклянная бутылка молока, которая тотчас же разлетелась вдребезги, обрызгав всё вокруг белыми каплями. Разлитое молоко смешалось с кровью. "Кровь с молоком" – так обычно говорят про здоровый румянец на щеках, но сейчас это сочетание приобрело новый, отнюдь не здоровый смысл.

Женщина принялась колотить руками во все двери, с криками: "Вызывайте милицию! И скорую! Таню убили!"

А я так и продолжала стоять на том же месте, как вкопанная. Теперь мне было некуда торопиться. Время остановилось для меня.

Спустя примерно полчаса я уже давала показания в отделении.

Часть 2

Глава VIII

1

Настал день, на который у меня был назначен суд. Я ехала туда в состоянии полной отрешённости, как будто всё это происходит не со мной. Ведь какой бы приговор мне не вынесли, я никогда не смогу искупить свою вину перед Танькой и её семьёй. Никогда не смогу исправить свою самую страшную ошибку. Я не хотела причинить ей вред, но какое это теперь имеет значение, когда человека уже не вернуть, и произошло это пусть даже по нелепой случайности, но всё равно по моей вине.

Я никогда не смогу простить себя. Теперь мои руки навечно в крови, и ничто уже не сможет этого изменить. И, какой бы срок мне назначили, моя совесть будет мне самым суровым палачом до конца моих дней.

Мой отец на суд не явился, что неудивительно. Продавщица из ларька выступала свидетельницей, в подробностях описывая обстоятельства происшествия.

Допрашивали и Кирилла. Я была уверена, что он будет наговаривать на меня, пытаясь сделать меня ещё более виноватой, чем на самом деле. Но нет. Он ответил на все заданные вопросы по существу и рассказал всё, как оно и было. Не забыл он и несколько раз упомянуть, что дрались мы с Таней из-за него, тем самым показывая свою значимость. Ему было важно потешить своё самолюбие даже в такой неподходящей для этого ситуации.

А я… Я просто сидела на скамье подсудимых и ждала, пока чужие люди решают мою судьбу.

Самое ужасное во всём этом было то, что в зале присутствовала Танькина мама. Эта пропитая и неприглядная женщина в засаленной кофте и с грязной головой смотрела на меня с лютой ненавистью. Я старалась не встречаться с ней взглядом, но всё равно несколько раз это случайно получилось. Я замечала, как она вытирает слёзы рукавом, потом какое-то время держит себя в руках, а вскоре снова плачет. Чувствовалось, что несмотря на свой предосудительный образ жизни, она очень любила свою единственную дочь, которую я у неё отняла. Танькина мама была убита горем.

Когда мне дали последнее слово перед оглашением приговора, я не стала ни оправдываться, ни пытаться как-то выгораживать себя. Единственные слова, которые я посчитала нужным сказать, были обращены к Танькиной маме:

– Я не хотела, чтобы так получилось. Простите меня, если сможете.

– Будь ты проклята! – крикнула она мне.

Меня осудили на четыре года колонии. Я бы не сказала, что меня удивил приговор, скорее, наоборот, я ожидала худшего. Прокурор настаивал на десяти годах – максимальном сроке для несовершеннолетних. Но экспертиза доказала, что удар, который я нанесла Тане цветочным горшком, не мог бы повлечь за собой серьёзные последствия для здоровья. А смертельным был уже её удар об угол батареи.

Но мне не стало легче от этого. Ведь всё равно это я убила её.

2

Меня привезли в колонию и поместили на карантин вместе с другими девочками. Все были напуганы. У каждой из них произошло в жизни что-то ужасное, ведь иначе они не оказались бы здесь. Все эти судьбы были сломаны по-своему, но теперь нас ждало одно на всех общее испытание.

Мне предстояло пройти многих врачей, но больше всего меня пугал гинеколог. Ведь я до сих пор не знала, беременна я или нет.

После осмотра врач крикнула медсестре:

– Ещё одна!

Медсестра посмотрела на меня брезгливо и сказала:

– Вы сговорились все что ли? Уже третья тяжёлая за неделю! Думаешь, тебе здесь поблажки за твоё пузо будут? И не рассчитывай!

Она записала что-то в тетрадь и велела мне одеваться.

После медосмотра нас всех повели в столовую на обед. Мы выстроились в очередь, и каждой выдали по подносу с едой. На вид она была неприглядная, на запах ещё хуже. Вкус мне только предстояло узнать. На самом деле мне очень хотелось есть, от голода уже тянуло в животе, поэтому придётся есть то, что дают. Нужно привыкать, ведь мне этим предстоит питаться ещё четыре года. Там был жидкий суп, в котором кроме лапши больше ничего не было, гречка, политая какой-то непонятной подливой и два куска чёрствого хлеба. Ещё стакан с компотом. Вот он выглядел более-менее приличным, по сравнению со всем остальным, и был похож на тот, что обычно дают в больницах.

По соседству со мной сидела девочка с ангельской внешностью. Маленькая и худенькая, она выглядела ребёнком на фоне остальных. Белокурые локоны были заплетены в длинную косу, а на совсем ещё юном лице выделялись большие серо-зелёные глаза. Я её заметила ещё как только нас привезли сюда, уж очень хорошенькой она была. Сложно было поверить, что и она совершила какое-то преступление. Мне даже в голову не приходило, за что бы она могла здесь оказаться. Заметив моё внимание, она повернулась ко мне.

– Меня зовут Полина.

– Рая.

– Знаешь, Рая, еда здесь просто отвратительная. Моя мама готовит намного лучше.

– Мамина еда всегда самая вкусная, – я тяжело вздохнула.

– Я слышала, что у тебя будет ребёночек. Кого ты хочешь, мальчика или девочку?

Полина показалась мне немного странной, но в то же время милой и наивной. Как будто в ней до сих пор осталась детская непосредственность. Меня удивило, насколько легко она шла на контакт с незнакомым человеком, да ещё и находясь в таких непростых условиях. Она буквально располагала к себе.

– Честно говоря, я вообще не хочу ребёнка. Во всяком случае, не здесь и не сейчас. И не от этого человека. Просто, так получилось.

– Но ведь он уже есть, и он живёт внутри тебя. Что бы ты там не натворила, твой ребёнок ни в чём не виноват. Ты должна стать для него хорошей мамой. Самой лучшей.