Лети на свет

Когда наконец-то прозвенел долгожданный звонок с последнего урока, мне казалось, что я нахожусь в школе не пять часов, а уже целые сутки безвылазно. Вы когда-нибудь замечали, как меняется ход времени, когда чего-то ждёшь? Каждая минута кажется вечностью. Наверно, все это замечают.

Мы с Лизой направились к выходу из школы. Она думала, что я пойду вместе с ней, но я решила забежать домой ненадолго. Ведь я обещала маме, а она ждала меня к обеду.

Поднимаясь по лестнице на свой этаж, я сразу учуяла запах маминых котлет. Я бы его из тысячи узнала.

Но мама встретила меня в каком-то печальном настроении. Я всегда сразу замечала, если что-то не так. Даже если она говорила, что всё хорошо. Глаза её выдавали. По глазам человека вообще многое можно прочитать.

– Опять папа скандалил? – спросила я.

– Нет, с ним всё нормально. Звонил, обещал, что пораньше сегодня придёт.

– Ты чем-то расстроена, я же вижу. Расскажи мне.

– Я не расстроена. Просто, я не хочу, чтобы ты сегодня куда-то ходила.

– Но почему? Я же обещала!

– Не знаю. Предчувствие нехорошее какое-то.

– Да ладно тебе, мам! Я же ненадолго. В шесть часов буду дома.

– Ну хорошо, только не опаздывай! И позвони мне от Лизы, сразу, как будешь у неё. У них же есть телефон?

– Ну конечно есть! Хорошо, я сразу же позвоню. Не переживай, никуда я не денусь. Тут идти всего пятнадцать минут.

– Аккуратнее через дорогу! Переходи только на зелёный свет.

– Мама, это и первоклашки знают, а я уже в третьем!

Я завязывала шнурки и слушала, о чём вещает радио в прихожей. Диктор обещал долгожданное потепление на следующей неделе. Эта новость меня порадовала. Надоели уже эти холода, хочется настоящую весну.

Район, в котором мы жили, был ещё не до конца мной изучен. Наверно, чтобы знать каждый дом и каждый закоулок, должен пройти не один год. Но найти дом, где жила Лиза, было совсем не сложно. Нужно было пройти школу и идти дальше, через двор. Потом перейти Ленинский проспект, и во дворе, сразу после детского садика, будет нужный дом. Это она мне сегодня утром объясняла. Даже схему нарисовала.

Я шла быстрым шагом, разглядывая в небе облака. Одно из них было похоже на физиономию нашего директора. Такое же круглое и с огромным носом. Интересно, кто-нибудь, кроме меня, заметил бы сходство?

Вдруг я почувствовала, как моя нога встала на что-то ненадёжное, и, в ту же секунду, я поняла, что падаю.

2

Я летела вниз в кромешной темноте, пока не приземлилась в ледяную воду. Уйдя с головой в холодную вонючую жижу, я непроизвольно начала барахтаться и смогла высунуть голову из воды. В надежде увидеть свет я посмотрела наверх, но вокруг была лишь чёрная мгла. И неудивительно, ведь меня несло куда-то быстрым течением, и я находилась уже не в том месте, где упала.

Осознание пришло не сразу. В шоковой ситуации мозг как будто перестаёт работать. Но всё же, спустя ещё несколько секунд, я поняла, что провалилась в люк. В канализационный люк.

Шок сменился паникой. Впервые моя жизнь оказалась под угрозой, и я не знала, что делать. Ледяные нечистоты обжигали тело, вонь стояла такая, что каждый вдох давался с трудом.

Мне казалось, что я ослепла, но на самом деле, я просто ничего не видела, ведь свету было не откуда проникнуть в подземные лабиринты.

Я чувствовала, как меня несёт по тоннелю. И я не могла противостоять течению, за склизкие бетонные стены невозможно было зацепиться. Вокруг вообще не было ничего, за что я смогла бы ухватиться.

Я пыталась остановиться, цеплялась ногами за дно тоннеля, но поток был сильнее меня. Моё тело, как безвольная марионетка, плыло на встречу неизвестности.

Вдруг в голову пришла мысль, что я уже должна была быть у Лизы и позвонить маме. Хотя, в состоянии панического страха чувство времени может и подвести. Но в любом случае, позвонить вовремя я точно не смогу. А ведь я не оставила маме ни телефона, ни адреса. Она даже не будет знать, в какую сторону идти меня искать.

Я пробовала кричать, но та гадость, которая окружала меня, попыталась затечь мне в рот. И я оставила эту затею.

Паника сменилась чувством полной безысходности.

(В течение жизни мне предстоит ещё не раз столкнуться с этим скверным чувством, но этот случай был самым первым).

Неужели я так и умру здесь среди грязи и дерьма? Умереть в десять лет – вообще идея не самая лучшая, а в таких-то условиях тем более.

В моменты, когда смерть идёт за тобой попятам, невольно задумываешься, что все неприятности, которые с тобой происходили до этого, были полной ерундой. Получить двойку и отцовский нагоняй это не страшно. Заболеть ангиной на летних каникулах тоже не страшно. Даже пойти к стоматологу на удаление зуба это не страшно. Всё познаётся в сравнении.

И урок физкультуры не такой уж ужасный. Я бы отжалась бы сотню раз, даже тысячу раз, только бы не было всего того, что происходит сейчас со мной.

Отдала бы всё, чтобы проснуться сейчас, в своей кровати, чтоб мама почитала мне сказку. Хотя и отдавать-то мне сейчас было особо нечего. Старое, протёртое на спине пальто и ботиночки на шнурках. Тоже не очень новые, со стёртой набойкой на левой ноге.

Самое ценное, что у меня было, это моя жизнь, а её я отдавать категорически не хотела.

На самом деле я боялась не столько смерти, сколько реакции моей мамы на неё. Она же расстроится очень сильно. И будет плакать. А у меня сердце разрывалось каждый раз, когда видела её слёзы.

Я знала, что я должна отчаянно бороться за жизнь, делать всё, чтобы выжить.

(Была бы я взрослой на тот момент, отчаянности во мне, конечно, было бы поменьше. Просто в десять лет как-то не планируешь ещё умирать).

Но я не знала, что мне делать. Более того, я и сделать-то особо ничего не могла, повлиять на ситуацию никак не получалось.

Бедная моя мама! Она уже волнуется. Неужели я никогда её больше не увижу? Не услышу её голос? Не почувствую её объятья? От этой мысли становилось жутко. Мы ведь даже с ней не попрощались. Хотя, если бы и попрощались, мне бы вряд ли стало легче от этого, да и ей тоже.

У меня не было каких-либо ориентиров, но мне почему-то казалось, что плыву я по наклонной вниз.

Вдруг тоннель резко оборвался, и я полетела вниз. Летела я долго,

(позже я узнала, что высота там была почти восемь метров)

и мысленно уже подготовилась превратиться в лепёшку, но внизу оказался огромный глубокий резервуар. Падение получилось на удивление мягким, хотя я ударилась правым боком, но могло быть и хуже, если бы внизу вместо бездонного чана с дерьмом, был бы бетонный пол.

(В этом случае, я бы вряд ли кому-нибудь смогла бы поведать о своих канализационных приключениях).

Было по-прежнему ничего не видно, но судя по звуку, вокруг было много водопадов. Дерьмопадов, точнее. Наверно, сюда стекалось несколько коридоров, как тот из которого я выпала.

Тяжёлая мокрая одежда тянула меня вниз, но снять у меня её бы сейчас точно не получилось. Расстегнуть пуговицы пальцами, которых не чувствуешь – задача не из лёгких. Конечности уже почти окоченели, я даже не понимала есть ли они у меня, или я потеряла их где-нибудь по дороге сюда. Особенно ноги. Я знала, что они должны быть на своих местах, но убедиться в этом наверняка не представлялось возможным.

Теперь всё зависело от меня. Если я останусь там, где нахожусь сейчас, то умру от переохлаждения через несколько минут. Нужно было плыть куда-то. Но в какую сторону? Я слышала теорию о том, что человек, когда не знает, в какую сторону идти, поворачивает в сторону своей главенствующей руки. В моём случае – это направо. Поэтому я решила плыть на право. Конечно, это не очень надёжный аргумент, учитывая, что от этого зависит моя жизнь, но нужно же было как-то определиться.

Я проплыла несколько метров, и, когда силы были уже на исходе, почувствовала стену перед собой. Но она оказалась гладкая и скользкая.

Я отчаянно продолжала ощупывать её и вдруг наткнулась на какой-то выступ. Мне показалось, что это какая-то тонкая металлическая скобка. А над ней была ещё одна такая же. Потом ещё. Радости моей не было предела, когда я поняла, что передо мной лестница наверх. А ведь я уже и не надеялась когда-нибудь выбраться из этого зловонного плена.

Цепляясь изо всех сил за каждую ступеньку, я потихоньку карабкалась наверх. Руки скользили, и мне постоянно казалось, что я сейчас полечу обратно вниз. Меня трясло от холода и страха, зубы стучали, а верхняя челюсть никак не могла сомкнуться с нижней. Но я этого не замечала. Я просто хотела выбраться отсюда. Всё остальное не имело значения.

Лестница закончилась, и я попала в очередной тоннель. Но в нём не было воды, и это не могло не радовать.

Я побрела вперёд. Что меня ждало в этой тёмной дали? Спасение или погибель? Это мне и предстояло выяснить.

На улице, наверно уже стемнело. Сложно было сказать, сколько времени уже прошло, но мне почему-то казалось, что уже поздний вечер. Но я могла и ошибаться.

Меня точно уже начали искать. Родители, милиция, дружинники. Наверно, и соседи подключились. По-любому заглядывают во все подвалы, чердаки и другие злачные места. Мама верит, что меня найдут. Я это точно знаю. Она до последнего будет в это верить. А милиционеры думают, что опять появился какой-нибудь нелюдь вроде "Мосгаза". И что в очередном подвале найдётся моё изнасилованное и обезображенное тело.

(Едва ли я тогда представляла значения этих слов, но знала, что это что-то очень нехорошее).

Я думаю, фраза о том, что я "как сквозь землю провалилась " уже не раз прозвучала. Они даже не догадываются, как близко это к истине!

Может кто-нибудь догадался заглянуть в тот люк, в который я упала. Может даже позвали меня. Но вряд ли они всерьёз рассчитывали найти меня там.

А я всё продолжала идти вперёд. Чёрный тоннель казался бесконечным, а впереди не было даже никакого намёка на свет. Было много поворотов и направо, и налево. Но я продолжала идти именно прямо. Не знаю, почему. В любом случае, останавливаться точно было нельзя. Иначе замёрзну. Мокрая одежда не способна была меня согреть, но вряд ли без неё стало бы лучше.

Внезапно меня начало тошнить. Может от всех этих насыщенных запахов, а может я получила сотрясение мозга, когда упала. Кто его знает. Распрощавшись с остатками своего обеда, который ещё не успел перевариться, я продолжила идти дальше.

(Кстати, с тех пор я больше никогда в жизни не ела котлеты, потому что они ассоциировались у меня с этим днём).

Спустя несколько часов, я, изнемогая от усталости, холода и жажды, рухнула на пол. Я не могла больше идти. Надежды на спасение почти не осталось. На самом деле, я просто сдалась. Я поняла, что эту битву я проиграла, а вместе с ней и всю игру. Смирившись с поражением, я легла на полу в позе эмбриона. Я просто ждала смерти, а её приближение перестало меня пугать.

Единственное, чего мне сейчас хотелось – это чтобы всё поскорее закончилось. Даже плакать уже не получалось.

Это было состоянием полнейшего отчаяния. Когда уже не во что не веришь и ничего не боишься. Тем, кто с этим не сталкивался, вряд ли можно это объяснить.

Я сама не заметила, как задремала. Но это был не отдых, а что-то вроде состояния беспамятства. Понятия не имею, сколько я проспала, может быть 10 минут или 12 часов, трудно было сказать, но проснулась от того, что что-то мохнатое и тёплое коснулось моей руки. Я закричала. Нет, я не рассчитывала на то, что кто-нибудь услышит и прибежит меня спасать. Это получилось само по себе. Мой крик отразился от стен, и раздалось длинное протяжное эхо.

Я услышала шелест, который с каждой секундой становился всё тише, пока полностью не сошёл на нет. Видимо меня разбудила крыса, которая в панике убегала прочь, поняв, что я не труп. Наверно, она испугалась меня даже больше, чем я её.

Не без труда я поднялась на ноги и продолжила идти. Надоело сидеть на месте. Интересно, какой район сейчас был надо мной?

Горло пересохло, очень сильно хотелось пить. Если составить список проблем, которые у меня были в данный момент, то жажда вышла бы в нём на первое место. На втором был холод. Потом уже всё остальное.

Казалось, что в этих жутких катакомбах вообще не ступала нога человека с тех пор, как это всё было построено. В гулкой тишине единственными звуками были мои шаги и моё дыхание.

Но вдруг мне показалось, что я слышу что-то ещё. Я бы списала это на слуховую галлюцинацию, но звук повторился снова. И он был похож на человеческий голос. Точнее, на голоса нескольких человек. Но ведь этого не могло быть! Откуда люди в этом подземном царстве?

Я направилась в сторону, откуда доносились голоса, постепенно ускоряя шаг и переходя на бег. В душе снова затрепетал призрачный огонёк надежды. А голоса становились всё ближе и отчётливее. И вот где-то вдалеке стал виден свет. Мои глаза уже так привыкли к темноте, поэтому он казался ослепительно ярким. Наверно, так и должен выглядеть свет в конце тоннеля, который видит человек, когда умирает (не знаю, правда ли это, но что-то подобное я прочитала в какой-то книжке). Но ведь я не умерла, я ещё живая! И где-то впереди, уже совсем недалеко, были люди, которые спасут меня. Вообще мама говорила мне, чтобы я никогда не разговаривала с незнакомыми людьми, но, думаю в этом случае можно сделать исключение.

Я продолжала бежать на свет, от которого слезились глаза. Впереди уже были различимы силуэты людей. Кажется, там было трое рабочих. Вряд ли они залезли в люк, чтобы искать меня, скорее всего они тут проводят какие-нибудь работы, но это не важно, всё равно они должны мне помочь.

Когда один из них увидел меня, то вздрогнул. Наверно, я была похожа на какое-то канализационное чудовище. Но, как только он признал во мне человека, сразу позвал остальных, и они вместе устремились ко мне.

Они стали задавать мне какие-то вопросы, но сил на них отвечать у меня не было, да и желания тоже. Главное скорее вернуться домой и попить воды. И чтобы мама узнала, что я жива.

Рабочие помогли мне подняться по лестнице и вызвали скорую.

Пока меня везли в больницу, я несколько раз теряла сознание. Оно то возвращалось, то вновь уплывало куда-то. Голоса врачей были какими-то далёкими, но в то же время, казалось, как будто они раздаются в моей голове, а не поступают в неё извне. Ощущение реальности терялось, всё было похоже на муторный затянувшийся сон, от которого я никак не могла оправиться. Перед глазами всё расплывалось. По телу наконец-то расползалось тепло, о котором я так мечтала всё это время (19 часов, как я узнала позже), но оно было каким-то неестественным и неприятным. Совсем не таким, каким оно ощущается обычно. Было чувство, как будто душа отчаянно пытается покинуть тело, но её насильно удерживают в нём.

Окончательно пришла в себя я в палате, когда за окном было уже темно. Мама гладила мои волосы. Из носа торчали какие-то трубки, которые убрала медсестра, как только поняла, что я могу самостоятельно дышать.

Я была слаба. Настолько, что не было сил произнести ни слова. Но, в то же время, было очень спокойно. И до конца ещё не верилось, что весь этот кошмар уже позади.

3

Восстановление было длительным и тяжёлым. Я получила сильное переохлаждение и сломала два ребра. Но, по сравнению с тем, что пришлось пережить, это уже мелочи.

Я провела в больнице уже неделю, а ещё предстояло как минимум две. Хотя чувствовала себя уже намного лучше, чем в первые дни.

Ужасные стены с облупленной краской, которая была белой когда-то очень давно, мерзкая пресная манка с комками, бесконечные капельницы и уколы, запах лекарств, грубость и равнодушие со стороны персонала – всё это просто не могло не наводить тоску. Окружающая обстановка давила на меня и угнетала, время тянулось невыносимо долго.

(Кто бывал в подобных заведениях, тот поймёт меня).

Я пыталась отвлечься чтением книг, но погрузиться в вымышленный мир сказок у меня здесь не получалось. Рисование тоже не приносило никакой радости.

Мама приходила ко мне каждый день, но только в отведённое время и не дольше, чем на полчаса. Один раз даже папа соизволил меня навестить. Лиза тоже пару раз приходила после школы. Все остальные часы от подъёма до отбоя я была предоставлена сама себе. Соседей в палате было много, но среди них не было ни одного моего ровесника, в основном детсадовцы или дети ещё меньше.

В очередной подобный день, когда я маялась бездельем и пыталась хоть как-то убить время, на ближайшую ко мне койку поселили девочку. Видно, что она была постарше меня, но ненамного. Тогда я ещё подумала, что наконец-то смогу хоть с кем-то обмолвиться парой слов, чтобы скоротать время.

– Привет, – сказала я ей, когда она закончила расставлять свои вещи на прикроватной тумбочке.

– Привет, – недовольно произнесла она, посмотрев на меня исподлобья. Наверно, она считала себя слишком взрослой для общения со мной.

– Меня зовут Рая, мне десять. Меня сюда положили после падения в люк.

– Алина, – она протянула мне руку, продолжая смотреть на меня всё тем же угрюмым взглядом. Я пожала её руку, хоть и считала это исключительно мужской прерогативой, – Мне будет четырнадцать через два месяца.

Мне показалось, что она немного приврала по поводу возраста. Во всяком случае, старше двенадцати она точно не выглядела. Да и вообще, очевидно, что человек, который говорит, не сколько ему лет на данный момент, а сколько ему будет, хочет казаться старше.

Я хотела спросить её, по какой причине она здесь оказалась, но потом передумала. Если захочет, расскажет сама.

– Почему твоя мама не приехала сюда вместе с тобой? – спросила я, пытаясь продолжить разговор.

– Я из детдома, – спокойно ответила Алина.

Такого я точно не ожидала от неё услышать. Я, конечно слышала, что существуют детдома, что там живут брошенные дети и сироты. Но мне казалось это чем-то таким нереальным и далёким, происходящим где-нибудь за пределами нашей планеты.

Я не знала, что ответить ей. Молчание могло быть расценено как грубость, а вопросы на эту тему были, наверно, ей неприятны. Но она сама избавила меня от этого неловкого положения и продолжила говорить.

– Батя сидит, иногда письма мне присылает, а мама бухает постоянно. Ей до меня вообще дела нет, она и не знает, что я здесь. Мы с ней уже почти три года не виделись.

– Но почему? Как так произошло? – я была в шоке от её откровений.

– Долгая история, – Алина тяжело вздохнула, – Батя мужика какого-то убил, но не специально, он только припугнуть его хотел, чтобы тот долг вернул, просто так получилось всё неудачно… А мама переживала сильно. Она и раньше то выпить любила, а после всего этого конкретно так забухала. И меня у неё забрали. А она даже ни разу навестить меня не приехала.

Видно было, что ей было тяжело об этом говорить. Глаза её заблестели, к ним подкатили слёзы, но она сдержалась. Наверно, там, где она жила плакать было не принято.

Я не совсем понимала, почему она рассказывает это мне, совсем незнакомому человеку. Скорее всего, ей просто было необходимо выговориться.

– А здесь ты почему оказалась? – не сумев пересилить любопытство, спросила я.

– Я тут четвёртый раз уже. Когда сбегаю к своему мужчине, меня потом ловят и отправляют сюда сначала на обследование, потом обратно в детдом. Правила у них такие. Проверяют, чтобы я не подцепила чего-нибудь.

– А сколько лет твоему мужчине? И почему ты у него не живёшь?

– Ему девятнадцать. У него-то я жить точно не могу. Во-первых, он наркоман. Хоть уже давно обещает завязать с этим, но пока не получается у него. Если честно, я уже и не верю, что он бросит когда-нибудь. Да и вообще, если нас вместе с ним поймают, то его посадят.

– За наркотики? А при чём тут ты?

– Ну как это при чём? Я же ещё малолетней считаюсь, за меня и посадят.

– А что он тебе такого сделал? – искренне не понимая, о чём речь, спросила я.

– Ну ты чего, не понимаешь, что ли? Спали мы с ним.

– А что в этом плохого?

– Блин, ты что про секс ещё не знаешь?

– Нет. Расскажи мне!

На самом деле, я когда-то уже слышала это слово в разговоре старшеклассников, но даже отдалённо не знала, что оно значит. Но мне казалось, что это что-то очень стыдное и говорить об этом вслух нельзя. И, тем более, спрашивать у родителей. А теперь, когда появилась возможность, наконец-то узнать, что это, я не собиралась от неё отказываться.

Тогда Алина провела мне урок полового воспитания, объясняя, чем занимаются мужчина и женщина, когда остаются наедине, в подробностях рассказывая, что и куда вставляется. Я слушала её, широко открыв рот от удивления. Честно говоря, я была в ужасе от услышанного.

– Фу! – сказала я, – Это просто отвратительно! Я бы точно никогда не сделала ничего подобного. Приличные девочки такими вещами не занимаются.

– Будешь постарше, по-другому заговоришь. Вот увидишь!

– Нет, ни за что!

– Ой, да брось. Твои родители это делали, и бабушка с дедушкой тоже.

– С ума сошла что ли? Они у меня нормальные люди и всякими мерзостями не занимаются. И вообще, с чего ты взяла?

– Иначе, тебя бы не было, глупая. Все люди это делают. Ты просто мелкая ещё. Поймёшь, когда вырастешь.

Я пребывала в полном недоумении, получив огромный груз знаний, размером в несколько параграфов учебника анатомии для старших классов. А моя новая знакомая мне всё продолжала доказывать, что секс – это абсолютно нормальное явление.

Потом разговор перешёл на тему наркотиков, и Алина продолжила меня просвещать.

Когда, наконец-то, поток моих вопросов иссяк, она предложила мне прогуляться по больнице.

– Нет, я не пойду. Вдруг нас поймают! – сказала я, зная, что она продолжит меня уговаривать.

– Чего ты такая трусиха? Никому до нас дела нет. Никто не заметит.

– Ты уверена? – начинала сдаваться я, чувствуя, что жажда приключений берёт верх над страхом.

– Конечно! Я же тебе сказала, что я тут уже много раз была. Все коридоры знаю и могу кое-что интересное показать.

– Ну ладно, пойдём. Только ненадолго.

Мы вышли из палаты, проскочили пост медсестры, которая была увлечена вчерашним выпуском «Комсомольской правды», и отправились в путешествие.

Алина вела меня по жутким больничным коридорам. Было заметно, что она хорошо знала этот маршрут. Хотя, я не понимала, как вообще здесь можно ориентироваться, всё выглядело абсолютно одинаковым.

Мы подошли, ко входу на пожарную лестницу. Алина уверенно распахнула дверь и шагнула вперёд.

– Мне кажется, сюда нельзя идти, – остановившись, сказала я.

– Нельзя бывает только для тех, кто спрашивает. Остальным можно.

– Я не пойду туда. Нас накажут.

– А куда ты денешься? Можно подумать, что ты сама найдёшь дорогу назад.

Пришлось спускаться вместе с ней. Я почувствовала, как участился мой пульс. Мне совсем не хотелось туда идти. Хотя, конечно, после прогулок по канализации чувство страха во мне заметно притупилось.

Мы спускались всё ниже и ниже и, миновав первый этаж, направились в подвал.

Это было небольшое грязное давно заброшенное помещение, в котором стоял запах лекарств и сырости. Ближе к углам попахивало мочой. Отвратительное место!

На той стене, которая напротив лестницы, была нарисована голая женщина. Лицо её состояло из нескольких палочек и точек, зато неестественно огромная грудь (наверно, около шестого размера) была прорисована очень старательно.

– Это моя тайная комната. Я ещё никого сюда не приводила, – сказала Алина.

– Не обижайся, но по-моему здесь ужасно.

– Не спорю. Но зато здесь тихо и спокойно. И никто за нами не следит.

– Ну это да.

Алина достала из кармана пачку TU-134, на которой был изображён самолёт на фоне голубого неба, и спички и закурила. Я внимательно рассматривала пачку, потому что никогда не видела сигареты вблизи. Только на витрине магазина.

– Ты чего? Здесь нельзя курить! Сейчас врачи прибегут! – испугалась я.

– Успокойся, сюда никто не заходит. Эта лестница давно заброшена. Хочешь? – она достала из пачки ещё одну сигарету и протянула мне.

– Нет! Мне мама говорила, что курить вредно. У нас в семье никто не курит.

– Какая же ты правильная, аж тошно. Ничего тут вредного нет, даже товарищ Сталин курил, – она засунула сигарету, предназначавшуюся мне, обратно в пачку.

Я не нашлась, что ответить.

Осмотревшись по сторонам, я заметила, что под изображением грудастой дамы были какие-то надписи. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это были не знакомые мне слова. Мама мне всегда говорила, что я для своего возраста очень начитанная и знаю много слов. Но эти я видела впервые.

Я спросила Алину, что здесь написано, почему-то не сомневаясь, что она точно должна знать. И моя новоиспечённая подруга опять провела мне урок, на этот раз великого и могучего русского языка, проливая свет на его тёмные стороны. Оказалось, это были те самые слова, которые никогда нельзя произносить вслух. Я и раньше знала, что такие слова существуют, но даже примерно не представляла, какие конкретно и что они всё-таки значат.