Оди

Первый шаг. Потом второй. Ноги были тяжелыми, ватными от усталости и страха, но я заставил их двигаться. Шёл, почти не отрывая ступней от шпал, скользя по мокрому камню. Каждый звук – капля воды, далекий гул поездов, скрип где-то вверху – заставлял меня замирать, прижиматься к стене.

«Сглаз» вёл безошибочно. Вот тот самый поворот в служебный карман. Вот узкий лаз, почти незаметный в бетоне, если не знать, куда смотреть. Я протиснулся внутрь, нащупал в темноте холодный металл люка. В этот раз он поддался легче. Я спустился по скрипучей железной лестнице вниз.

И снова удар ледяной воды по ногам. Коллектор. Тяжелый, спертый воздух. Я включил фонарик, прикрыл пальцами, и луч, пробиваясь сквозь них, выхватил из мрака знакомую картину: узкий коридор, покрытый слизью бетон, черную воду под ногами.

Я поплелся вперед, согнувшись почти вдвое, борясь с паникой, которая поднималась комом в горле. Казалось, я иду вечность. Время в этой тесноте теряло смысл. Оно измерялось только хлюпаньем воды, скрипом подошв по склизкому полу и бешеным стуком сердца. Я уже почти начал сомневаться, не ошибся ли я, не заблудился ли, как вдруг пространство над головой расступилось.

Я вывалился в просторный, сводчатый тоннель. Выпрямился, задышал полной грудью. Здесь было сухо. Посветил фонариком вокруг. Да, это было то самое место. Те самые древние кирпичи, тот самый узкий жёлоб посредине с едва журчащей водой.

«Сглаз» ожил. Зелёная тропа вспыхнула на полу с неоновой интенсивностью, указывая вперед. Сердце заколотилось сильнее. Я пошёл, почти бежал, шлепая мокрыми кроссовками по каменной кладке. Каждый шаг приближал меня к тому месту. К тому самому сухому коллектору в конце лабиринта.

Вот он – поворот. Низкий арочный проход. Я пригнулся, протиснулся. Вот она – полуразрушенная каменная лестница вниз. Я спустился, цепляясь за выступы.

Сухой, холодный воздух тоннеля заполнил лёгкие. Я стоял, спиной к прохладной каменной кладке, и смотрел в пустоту там, где вчера горел фонарь и лилась музыка. Сейчас здесь царила лишь глубокая, выжидающая тишина, нарушаемая редким капаньем воды вдалеке и собственным учащённым дыханием.

На стене, едва различимый в отблесках моего фонарика, застыл её рисунок. Русалка. Незаконченная. Хвост был тщательно прорисован, каждая чешуйка переливалась даже в этом тусклом свете, а вот лицо... лицо оставалось лишь намёком, абрисом с грустным наклоном головы. Словно замерла в нерешительности, оставив пустоту вместо взгляда.

«И чего я ждал?» – пронеслось в голове, горько и безнадёжно. Разве могло это место, это подземелье, стать чьим-то домом? Она испугалась, сбежала, отшвырнув меня на поверхность как ненужный хлам. Картина служила лишь призрачным доказательством, что всё это не сон. А я, глупец, снова спустился сюда, руководствуясь смутным щемящим чувством где-то под рёбрами.

«Сглаз», однако, молчал. Его призрачная тропа, приведшая меня сюда, упрямо упиралась в эту стену, не предлагая обратного пути, не указывая дальше. Очки словно говорили: «Ты здесь. Жди». Ждать чего? Привидения? Чудовища, которое может не вернуться никогда?

Без толку оглядел пространство. Тот же камень, та же пыль. Ни намёка на телефон, на колонку. Она забрала свои вещи, или они канули в темноту вместе с ней. Отчаяние начало подползать тихой, холодной волной. Что теперь? Вернуться к Мишке и его смертельному поручению? Смириться с новой участью беглого должника? Всё внутри сжималось от бессилия.

Глубокий, бессмысленный вздох вырвался наружу, эхом отозвавшись в сводах.

– Хотел бы я... ещё раз увидеть её, – прошептал я в тишину, слова повисли в воздухе, немым признанием собственного безумия.

И в этот миг, в самой гуще мрака за границей света фонаря, что-то сдвинулось. Две точки. Два бледно-жёлтых уголька, вспыхнувшие на мгновение и погасшие.

Лёд пробежал по спине. Сердце замерло, потом ударило с такой силой, что в висках застучало. Я не успел среагировать, не успел даже инстинктивно отпрянуть.

Тьма передо мной сгустилась, приобрела плоть, движение – стремительное, смазанное. Что-то огромное, пластичное и невероятно быстрое рвануло из темноты. Это не был удар. Скорее, наскок, столкновение с живой, упругой стеной. Воздух вырвался из лёгких со свистом. Почва ушла из-под ног. Мир перевернулся, закружился в калейдоскопе мелькающих камней, пыли и черноты. Спина ударилась о пол, боль резкой волной откатилась от позвоночника. Фонарик вылетел из руки, покатился, луч его заплясал по сводам, выхватывая обрывки картины.

А потом над собой я увидел её.

Она нависала, изогнувшись дугой, заполняя собой всё пространство над моим распластанным телом. Тот же ужас из мифов: чешуйчатая кожа, отливающая в отблесках света синевой и ядовитой зеленью, зияющая пасть с игольчатыми зубами. Из-под съехавшего капюшона извивались и шипели те же живые змеи, их крошечные глазки-бусинки сверкали злобой. Но сейчас... сейчас её лицо не искажала прежняя, первобытная ярость.

Её огромные глаза в полутьме были широко раскрыты. В них не читалось агрессии, что напугала меня вчера. Вместо этого острейшее, хищное любопытство. Она изучала меня как диковинный, непонятный предмет, посмевший вернуться. Её бровь едва заметно приподнята. Этот жест, такой странно человеческий на лице чудовища, заставил меня забыть, как дышать.

Я не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. Сковало не магическое оцепенение, а чистейший, всепоглощающий ужас, смешанный с проклятым любопытством, что и привело меня сюда. Мы смотрели друг на друга – человек, пригвождённый страхом к полу, и существо из ночных кошмаров.

Она медленно, почти небрежно наклонилась ближе. От неё пахло полынью, такой приятный, теплый запах, от которого у меня замерло сердце. Змеи над её головой тянулись ко мне, разевая крошечные пасти. Зажмуриться бы, отшатнуться – но веки отказались слушаться. Только смотрел, зачарованный и обречённый.

Её рука с длинными, тонкими пальцами, кончики которых отливали синеватым оттенком, что и чешуя – резко метнулась к моему лицу. Я инстинктивно дёрнулся, но её пальцы вцепились в дужку «Сглаза». Резкий рывок – и очки слетели с переносицы, отлетели в сторону, зазвенев о камень.

Мир погрузился в иную темноту. Без «сглаза» подземелье стало просто чёрной, враждебной пустотой, лишь смутно освещённой далёким лучом фонаря. Но я по-прежнему видел её. На мгновение взгляды снова встретились. Её прищур усилился, чешуйки вокруг глаз исказились.

Голова закружилась от этого пронзительного, всепоглощающего контакта. Темнота вокруг поползла внутрь, заполняя мысли ватной, тяжёлой пеленой. Звуки отдалились: шипение змей стало далёким шуршанием, собственное сердцебиение – глухим, замедленным стуком где-то за гранью.

Последним, что запечатлелось в угасающем сознании, было её лицо. Оно словно колебалось на грани двух форм: чудовищной и той, человеческой, невыразимо прекрасной. И в самый миг, когда чёрная пелена накрыла с головой, мне показалось, что в этих зеленых глазах мелькнула искра чего-то, похожего на азарт?

Потом не стало ничего. Только глубокая, беспробудная, каменная тишина.

Сознание вернулось медленно, тягуче просачиваясь сквозь слои беспамятства. Первым пришло осознание холода. Каменный пол под спиной высасывал остатки тепла, оставляя лишь ломоту в костях. Потом – боль. Разлитая, тупая, исходящая от каждого мускула, от места удара о камень.

Я открыл глаза. Над головой – чёрный свод, непроницаемый для взгляда. Ни звука, кроме далёкого, вечного капанья воды. Попытка пошевелить пальцами руки увенчалась слабой, едва заметной дрожью в кончиках. Паника, острая и леденящая, ударила в виски: паралич. Она сделала со мной что-то, сломала, обратила в камень, как в мифах...

Но нет. С тихим, внутренним скрежетом, будто ржавые шестерни, тело начало отзываться. Не сразу, неохотно. Сначала веки, потом мускулы шеи. Голова повернулась на бок с мучительным усилием, тёрлась щекой о шершавую пыль. Взгляд, затуманенный, выхватил из мрака луч. Мой фонарик лежал в метре от головы, светил не вверх, а вдоль пола, рисуя на камнях длинное, узкое пятно бледного света.

И в этом пятне её силуэт.

Она сидела на невысоком обломке кирпичной кладки, спиной ко мне. Луч фонарика скользил по контуру её плеч, по тёмной ткани худи, по изгибу спины. Она сидела, свесив ноги и... болтала ими, совсем по-детски. Лёгкие, нетерпеливые движения пяток по воздуху. Змеи на её голове, видимо, спрятались под капюшон.

В её руках, ловких и уверенных, вертелся «сглаз». Она крутила очки за дужку, подносила к свету, разглядывая линзы, затем снова перебирала пальцами, изучая каждую царапину на оправе. Как учёный, нашедший непонятный, но потенциально интересный артефакт.

Я наблюдал за этим несколько бесконечных мгновений, пытаясь совместить образ чудовища, сбившего меня с ног, с этой девушкой, сидящей в лучах моего же фонарика. В горле скопился ком – смесь страха, изумления и нелепой надежды. Из груди вырвался стон, хриплый и беспомощный.

Она замерла. Не обернулась, но движение ног прекратилось. Голова чуть склонилась набок, будто прислушиваясь. Потом, медленно, почти нехотя, повернула её ровно настолько, чтобы я мог видеть профиль. Прямой нос, изгиб губ, тень от длинных ресниц. Она всё ещё не смотрела на меня.

– Упрямый дурак, – донёсся её шёпот. Голос был низковатым, немного хрипловатым, как от долгого молчания, но чистым.

Слова обожгли своей простой, неоспоримой правдой. Я и был дураком. Упрямым, самоуверенным, полезшим туда, куда не следовало, второй раз подряд. Но этот шёпот... он заставил дрогнуть что-то внутри, сжавшееся от страха.

Я собрал все силы, вытолкнул из пересохшего горла хрип:

– Кто... ты?

Вопрос повис в воздухе, никчёмный и наивный. Она проигнорировала его полностью, даже не пошевелившись. Вместо этого, после паузы, настолько долгой, что я начал думать, не оглох ли, она спросила сама. Голос прозвучал уже чётче, твёрже, но всё так же без эмоций:

– Чего тебе надо?

И боги... её голос. Теперь, когда он звучал не шёпотом, а полновесно, я смог его услышать. Он был... прекрасен. Не мелодичным, не певучим. В нём была странная, глубокая резонансность, будто звучал не только в воздухе, но и отзывался где-то в камне, в самой толще земли. В этом голосе жила сила, древняя и сдержанная, и от этого он казался одновременно и хрупким, и незыблемым. У меня в груди что-то сжалось, перехватив дыхание. Я просто лежал, забыв про боль, и слушал эхо её вопроса, застывшее под сводами.

– Я... я Саша, – еле выдавил я наконец, понимая, что это не ответ на её вопрос. Но большего мозг выдавать отказывался. Имя прозвучало жалко, глупо, как визг щенка перед волком.

– Я не имя спрашивала, – её голос оставался ровным, но в нём появилась лёгкая, терпеливая усталость. – Чего тебе тут надо?

Она повторила вопрос, и он, простой и прямой, обрушился на меня всей своей невыносимой тяжестью. Чего мне надо? Бежать от Мишки? Искать спасения в мифе? Утолить своё проклятое любопытство? Спасти её? От чего? Мысли спутались, превратились в бессвязный, панический лепет где-то на задворках сознания.

– Я... хотел... – начал я и запнулся. Язык стал ватным, непослушным. – То есть... я... ты... вчера... – из меня вырывались лишь обрывки, бессмысленные звуки. Я чувствовал, как краснею от стыда за собственную беспомощность. Она выбила из меня всё: и страх, и ярость, и даже способность связно мыслить, оставив лишь растерянного, мямлящего идиота.

Она снова повернула голову, теперь уже чуть больше. Я увидел изгиб её щеки, уголок рта. Он дрогнул.

– Ты что, умственно отсталый? – спросила она. Вопрос прозвучал без издёвки, скорее с клиническим, диагностическим интересом.

– Нет, – ответил я почти машинально, голос окреп от внезапной дозы самолюбия. – Просто... растерян.

Из её стороны донёсся короткий, тихий звук. Не смех, а скорее хмыканье. Сухое, короткое.

– Ну-ка, попробуем, – произнесла она, и в голосе впервые прозвучали оттенки чего-то, похожего на решимость или простое нетерпение.

Она подняла «сглаз», который всё это время держала в руках. Медленно, с какой-то почти церемонной точностью, надела их. Очки с тёмными линзами сели на её переносицу, скрывая глаза. На мгновение она замерла, будто прислушиваясь к новым ощущениям. Потом, резко повернула ко мне лицо.

Теперь она смотрела на меня через мои же очки. Что она видела сейчас? Каким представал перед этим взглядом я – загнанный, испуганный, покрытый грязью и пылью человек в разорванной одежде?

Я застыл, затаив дыхание, ожидая... Чего? Что она вскрикнет от ужаса? Увидит во мне угрозу? Или, наоборот, прочтёт все мои жалкие тайны, все страхи, как открытую книгу?

Но ничего не произошло.

Тишина сгустилась, наполнив пространство между нами. Она сидела неподвижно, я лежал, не смея пошевелиться. Свет фонарика продолжал освещать её силуэт, теперь с двумя тёмными кругами линз на месте глаз. Я не видел её взгляда, но чувствовал его – пристальный, изучающий, пронизывающий.

Секунды растягивались в минуты. В ушах звенело от напряжения. Я ждал слова, действия, любого знака. Но она лишь смотрела. Может, «сглаз» показывал ей что-то невидимое мне. Может, она просто разглядывала мою душу, разложенную на составляющие магическим прибором. А может, и нет. Может, очки для неё были просто куском стекла и металла, и она ждала от них чего-то.

Мы стояли – точнее, она сидела, а я лежал – в этом немом противостоянии. Два существа из разных миров, разделённые самой природой существования, связанные теперь лишь лучом фонаря и парой украденных очков.

Глава 6. "Одиссея"

Она продолжала сидеть словно изваяние из тёмного камня в косом луче фонарика. Из-под наброшенного капюшона медленно, нерешительно показались тонкие змеиные головки. Они вытягивались, поворачиваясь на гибких шеях, и их крошечные чёрные глазки-бусинки озирали пространство с тем же недоумённым любопытством, что читалось во всей её фигуре. Они шипели негромко, подобно закипающему чайнику.

Правая её рука поднялась, длинные пальцы с зелеными, чуть заострёнными ногтями погрузились в клубящуюся массу змей у её виска. И она начала их… перебирать. Медленно, задумчиво, запутывая и распутывая чешуйчатые пряди. Жест был до боли человеческим, таким знакомым – жест девушки, глубоко задумавшейся над неразрешимой задачей. Эта обыденность, наложенная на абсолютно нетривиальную картину, сбивала с толка сильнее любого крика.

Казалось, причиной её шока был не я. Она молчала, а эта тишина становилась громче любого гула метро.

Я застонал, собирая волю в кулак, и с трудом приподнялся на локтях. Каждый мускул протестовал, кости ныли. Удалось сесть, прислонившись спиной к холодной кладке. Сидел и просто смотрел на неё, чувствуя, как выражение моего лица застывает в немой, глупой растерянности.

Терпение лопнуло. Тишина давила, требовала заполнения хоть чем-то.

– Чё? – вырвалось у меня, хрипло и резко. Один-единственный слог, вобравший в себя всю кучу вопросов, страхов и недоумения.

Она вздрогнула, словно вынырнув из глубокой воды. Пальцы замерли в её «волосах». Змеи притихли, насторожившись. Тёмные линзы «сглаза» по-прежнему скрывали её глаза, но я ощущал тяжесть её взгляда сквозь них.

– Ты… не вырубился, – произнесла она наконец. Голос звучал приглушённо, с лёгкой дрожью, будто её удивил не факт моего пробуждения, а сам звук её собственных слов.

– А должен был? – спросил я, не в силах сдержать саркастическую нотку. Боль и растерянность сделали его резче, чем я планировал.

Она не ответила сразу. Её рука опустилась, спряталась в складках худи. Другая – всё ещё сжимала дужку очков.

– Ну да, – сказала она тихо, почти про себя. – Я же… смотрю прямо на тебя.

Эти слова повисли в воздухе, наполненные каким-то странным, внутренним смыслом, который от меня ускользал. Она говорила не как о простом контакте глаз, а как о чём-то более значительном, о действии с последствиями.

И тут до меня начало доходить.

– Разве я… не должен был превратиться в камень? – спросил я тихо, больше думая вслух, чем обращаясь к ней. – Ты же… горгона. Верно?

Эффект оказался мгновенным и оглушительным.

Она резко дернулась, словно её ударили током. Её пальцы сжали дужку очков так, что костяшки побелели. Из-под капюшона раздалось гневное, коллективное шипение – змеи вытянулись в мою сторону, крошечные пасти раскрылись. А сама она издала резкий, отрывистый звук – нечто среднее между цоканьем языка и коротким, ядовитым шипом.

– Ненавижу это название, – прошипела она, и в её голосе впервые прозвучала настоящая, живая эмоция: глубокая, застарелая ярость, смешанная с отвращением.

– Никогда. Никогда так не называй.

Я инстинктивно отпрянул, ударившись затылком о стену. Руки сами взметнулись вверх в жесте мирной капитуляции.

– Прости! – выпалил я, голос сорвался на высокую ноту. – Я не… я просто… из мифов знаю… не хотел обидеть!

Она дышала тяжело, грудная клетка заметно вздымалась под тёмной тканью худи. Змеи постепенно успокаивались, втягиваясь обратно, но её взгляд прожигал меня насквозь. В нём стояла такая буря – обида, гнев, презрение – что я готов был провалиться сквозь каменный пол.

Прошло несколько напряжённых секунд. Гнев в её глазах понемногу отступал, сменяясь усталой, почти привычной горечью. Она отвела взгляд.

– Меня зовут Одиссея, – произнесла она наконец, тихо, но чётко. Голос ещё дрожал от остаточного напряжения. – Для друзей – Оди.

Она сделала паузу, давая словам осесть. Я молчал, боясь пошевелиться, переваривая это. Одиссея. Древнее имя, эпическое, полное странствий и испытаний.

– Оди, – осторожно повторил я, пробуя звучание. Оно вышло шёпотом, почти благоговейным.

Её голова резко повернулась ко мне. Брови снова сдвинулись, но теперь в её взгляде читалась предупреждение.

– Для друзей, – подчеркнула она, отчеканивая каждый слог. — А не для… хрена с горы. Хоть и любопытного.

«Хрен с горы». Это прозвучало так грубо, так по-сибирски простонародно, что на моём лице, вопреки всему, дрогнули уголки губ. Контраст между мифическим именем и этой резкой, земной фразой был поразительным. Это сбивало спесь, напоминало, что передо мной не иллюстрация из книги, а живое существо, которое, судя по всему, успело наслушаться и натерпеться от людей всего.

Она положила ладони на камень рядом с собой и скрестила голые ноги. Её поза говорила: «Терпение кончилось». Взгляд стал прямым, требовательным.

– Выкладывай. Чего тебе надо? – спросила Оди, и на этот раз вопрос прозвучал как ультиматум. Она готова была слушать, но её терпение висело на волоске. Очередная глупость, неверное слово и этот хрупкий, едва возникший мостик между нами мог рухнуть в пропасть.

Я сидел, чувствуя, как под этим пронзительным взглядом все мои предлоги, оправдания и полуправды рассыпаются в прах. Мишка, долг, УКАР, бегство – всё это казалось теперь мелкими, сиюминутными проблемами из какого-то другого, тесного и душного мира. А здесь, в подземелье, перед существом, назвавшим своё имя, требовался другой ответ.

Я замер, чувствуя, как под её взглядом все приготовленные отговорки рассыпаются в пыль. Они казались теперь жалкими, бумажными щитами перед чем-то настоящим. Здесь, в этой каменной утробе, перед существом, которое только что назвало себя и заставило почувствовать всю тяжесть своего неодобрения, требовалась иная валюта. Правда. Даже если она звучала как чистый бред.

Я собрал в кулак всю волю, всю оставшуюся гордость, и заставил себя выдохнуть, прежде чем страх снова запечатал мне рот.

– Увидеть тебя, – выпалил я, и слова прозвучали грубо, почти агрессивно, от напряжения.

Её брови – чёткие, тёмные дуги – взметнулись почти до линии капюшона. На её лице отразилось такое искреннее, безраздельное изумление, будто я объявил, что земля плоская.

– Меня? – переспросила она, и в голосе зазвучало недоверие, смешанное с возрождающимся подозрением. – Ты… точно не умственно отсталый?

Я замотал головой, уже не обращая внимания на колкость. Что-то внутри переломилось. Стены, возведённые страхом и осторожностью, рухнули, сметённые этой простой, нелепой правдой. Мне стало плевать, что она подумает. Плевать, сочтёт ли меня сумасшедшим, опасным или просто надоедливой мухой. Это нужно было высказать.

– Твоё лицо не выходит у меня из головы, – продолжил я, и голос, всё ещё хриплый, приобрёл странную настойчивость. – С того момента. Не то, что с… – Я махнул рукой в её сторону, не решаясь сказать «страшное». – А это. Человеческое. Оно… – Я искал слова, но находил лишь жалкие клише. – Ты либо ведьма, что наложила на меня приворот, либо… я не знаю. Ваша эта древнегреческая магия или что-то такое!

Последняя фраза сорвалась с отчаянием. Я чувствовал себя полным идиотом, разглагольствующим о приворотах перед существом, чей взгляд, будь на то её воля, мог бы обратить меня в каменную глыбу.

И тогда случилось неожиданное.

Оди залилась смехом. Он вырвался из неё, казалось, против её воли, наполняя высокий сводчатый потолок тоннеля чистым, переливчатым эхом. Смех был ясным, почти детским, от души. Она запрокинула голову, и я увидел, как трясётся её шея, как дрожат плечи. Этот звук – такой живой, такой непритворный – казался здесь, среди сырости и камня, чем-то совершенно невероятным, волшебным. Даже её смех был… прекрасен. В нём не было ни капли фальши, лишь чистая, бьющая через край реакция на нелепость.

И это кольнуло. Глубоко и обидно. После моего сбивчивого, но искреннего признания такой ответ? Я нахмурился, сжал кулаки, чувствуя, как по щекам разливается жар стыда и досады.

Она, наконец, успокоилась, откинувшись назад и утирая тыльной стороной ладони уголок глаза. Её смех потихоньку стих, превратившись в тихое, довольное повизгивание, а потом и вовсе в лёгкую улыбку, игравшую на её губах. Она склонила голову набок, рассматривая меня с новым интересом – уже как забавного, нелепого зверька.

– Древнегреческая магия, – повторила она, и в голосе всё ещё дрожали остатки смеха. – Ты точно глупенький. Нет никакой «древнегреческой» магии. Ну, ладно, есть… но никаких приворотов и прочего вздора.

Она помолчала, собираясь с мыслями, её выражение стало серьёзнее, хотя лёгкая усмешка так и не покидала губ. Затем она вздохнула, и в этом вздохе прозвучала ощутимая тяжесть.

– Никаких приворотов я не накладывала. Хватило бы ума. – В её глазах мелькнула тень той самой, недавней ярости. – Если бы могла что-то накладывать, начала бы с того, чтобы меня здесь не было.

Она вытянула ноги, босые пятки упёрлись в холодный камень. Её взгляд снова стал оценивающим, но теперь в нём появилась тень, не то чтобы сочувствия, а скорее снисходительного понимания.

– Так что этот бред про «лицо в голове» – это твои личные проблемы, хрен с горы. Мозг у тебя, видимо, так от потрясения и сработал. Увидел что-то странное и прицепился. Обычная шоковая реакция.

Она говорила это так убеждённо, так логично, что у меня на секунду закралось сомнение. А вдруг и правда? Адреналин, стресс, встреча с невозможным… Мозг ищет точку опоры, цепляется за единственный яркий образ, пытаясь его рационализировать. Но щемящее чувство в груди, тот самый «бред», не желал слушать логику. Оно было упрямым и жгучим.

– А почему тогда… – начал я, запинаясь, – почему я не… ну, ты знаешь. Не обратился в камень, когда ты смотрела?

Этот вопрос, казалось, вернул её к началу нашего странного диалога. Её улыбка померкла. Она потянулась к очкам на переносице и постукала по душке пальцами.

– Не знаю, – призналась она честно, и в её голосе снова зазвучало недоумение. – Может, в этих твоих штуках дело. А может… – Она пристально посмотрела на меня, и её взгляд стал пронизывающим, почти физическим. – Может, в тебе. Ты и правда какой-то неправильный.

Я снова нахмурился, ощущая странный дискомфорт от её пристального изучения. Быть «неправильным» в мире магии и подполья обычно означало лишние проблемы, а здесь это словно давало какую-то призрачную индульгенцию.

– Я, конечно, неправильный, – пробурчал я, больше себе под нос. – Но давай на всякий случай предположим, что дело в очках, и больше… проверять не будем, ладно?

Она не ответила, лишь слегка качнула головой, что можно было принять за согласие. Или просто за нежелание спорить.

– И вообще, – продолжил я, чувствуя, как разговор катится в абсурдное русло, но остановиться уже не в силах, – я думал, гор… ну, такие как ты, в древности обращали сразу. В камень. Без разговоров.

Оди фыркнула. Звук был резким, почти кошачьим.

– Может, мои предки и обращали, – сказала она с лёгким, усталым сарказмом. – Откуда я знаю? Иди, спроси у них.

Она махнула рукой куда-то в сторону темноты, будто указывая на невидимых древних греков, затерянных где-то в сибирских коллекторах.

- Нет. Если просто посмотрю, на прямом контакте глаз… то все просто отключаются. Теряют сознание. Каждый по-разному: кто-то сразу, кто-то через пару секунд, как ты. – Она пожала плечами, словно говорила о досадной технической неполадке. – А если захочу… если вложу в этот взгляд… ну, намерение, силу, злость… вот тогда уже в камень. Навсегда.