Оди

Она говорила об этом так спокойно, так буднично, что по спине пробежали мурашки. В её словах не было хвастовства, лишь констатация факта, как о свойствах кислоты или электрического тока… И это было так печально, так щемяще тоскливо.

– Вроде как… расколдовать можно, – добавила она после паузы, но в её тоне сквозила явная неуверенность. – Так, по крайней мере, в одной книжке, что я нашла, написано было. Но это я уже не знаю. Не проверяла.

Не проверяла. От этой фразы стало ещё холоднее. Значит, были те, на ком она «проверяла» первый эффект. И, судя по всему, они не приходили в себя, чтобы рассказать об этом.

Она выдохнула, резко поднялась с камня. Её движение было плавным, змеиным, и я снова невольно отпрянул. Она подошла ко мне совсем близко, шлёпая босыми ногами по полу. Мне пришлось немного вжаться в стену, но не от страха, а скорее от трепета и нахлынувшего возбуждения. Затем она вдруг поставила свою изящную, босую ногу мне на грудь и игриво произнесла.

– Ладно, Сашка странный хрен с горы, Поболтали. Чё дальше-то? Ты своё «увидеть» осуществил. Я тут, перед тобой. Что теперь?

Глава 7. "Не верю"

Что дальше? Хороший вопрос. Оди уставилась на меня, и в её взгляде не было ничего, кроме спокойного, почти профессионального интереса. Как будто я был паучком в банке, и ей любопытно, что он будет делать, когда крышку снимут.

А я действительно не знал. Я как дурак пёр сюда сквозь страх и холод, движимый одним смутным, навязчивым желанием – увидеть.

Увидел.

Ну и? Телевизор посмотрел и выключил. Поди, радуйся. Но экран-то не выключался. Он сидел передо мной, дышал, задавал неудобные вопросы и ждал логичных ответов. А их не было. Только пустота, страх перед «Мишкой» и это тягучее, необъяснимое чувство, которое привело меня сюда.

Я попытался подняться, оттолкнуться от стены, чтобы хоть как-то сократить дистанцию между нами, восстановить контроль над ситуацией. Но едва я двинулся, её нога упёрлась подошвой мне в шею, прямо между ключицей и горлом, и мягко, но неотвратимо прижала обратно к камню.

– Не-не, не пойдет, – произнесла она, и в голосе её не звучало угрозы, лишь спокойное, твёрдое указание. – Сиди. Не рыпайся. Пока ещё мясной, а не каменный. Отвечай.

Я почувствовал под щекой прохладную, гладкую кожу её ноги. От этого касания по всему телу прошла волна мурашек. Контраст между этим почти нежным прикосновением и абсолютной физической властью, которую она демонстрировала, сбивал с толка. Я стыдливо сдвинул ноги, будто пытаясь стать меньше и стараясь не выдать своих истинных чувств. Но её нога лежала на мне, как печать.

И тут во мне что-то вскипело. Не на неё – на себя. На собственную беспомощность, нелепость, отсутствие внятного плана. Злость вспыхнула горячей, едкой волной.

– Увидеть! – выпалил я, голос сорвался, став резким и злым.

Она даже бровью не повела. Её нога не дрогнула.

– Увидел. Дальше что, а? Вопрос все тот же, – повторила она с убийственным терпением.

– Да что ты пристала «дальше что, дальше что» ?! – взорвался я, уже не думая о последствиях. Страх горел в гневе. – Откуда я знаю, что дальше?! Захотелось мне! Потянуло! Понравилась…

Слова вылетели раньше, чем мозг успел их отфильтровать. Громкие, нелепые, вырванные из самого нутра. «Понравилась». Такое детское, такое глупое слово для описания этого смятения, этого страха, смешанного с одержимостью.

Я осекся, резко захлопнув рот, глаза расширились от ужаса перед собственной откровенностью. В ушах зазвенело.

Оди не шелохнулась. Её нога всё так же стояла у меня на шее, но её взгляд изменился. Пристальное изучение сменилось чем-то более сложным. Она склонила голову ещё сильнее, рассматривая меня так, будто я был не просто странным, а вдруг проявил какую-то новую, неожиданную черту. В её огромных глазах мелькнул глубокая, старая печаль.

Медленно, без резких движений, она убрала ногу. Подошва скользнула по моей куртке, и холодок прикосновения остался на коже. Она отступила на шаг, потом на другой, отошла к своему камню и села, поджав ноги. Её взгляд больше не давил, он стал отстранённым, направленным куда-то мимо меня, в темноту тоннеля.

— Зря ты пришёл, — произнесла она тихо, и её голос прозвучал устало, почти шёпотом. — Моё проклятие… оно отравляет всё кругом. Всё… людей, которые задерживаются рядом.

Она говорила не как предупреждение или угрозу, скорее, как обыденность. То, с чем она жила всю свою жизнь.

И эта покорность, эта принятая обречённость в её словах задела меня за живое сильнее, чем любой её удар. Во мне вспыхнулась знакомая до боли злость на эту несправедливость, на этот безысходный тупик, в который мы оба, казалось, были загнаны.

— Да мне всё равно! — рявкнул я, поднимаясь на ноги наконец. Колени дрожали, но я выпрямился во весь рост, сжимая кулаки. – Ты вон тоже явно не тут живёшь! А тоже пришла! Почему?

Она не весело усмехнулась и слегка прикусила нижнюю губу. Жест был на удивление обыденным, полным какой-то горькой иронии.

– Да, не тут живу, – согласилась она тихо. – Пришла. Знала, что ты вернёшься.

– Откуда? – выдохнул я, не в силах скрыть изумления.

Она фыркнула, и в этот раз усмешка стала откровеннее, почти снисходительной.

– Да ты свою дрянь чаще разбрасывай, – сказала она и, не меняя выражения, засунула руку в глубокий карман своего худи.

И достала свёрток.

Мир на миг сплющился, сузившись до этого небольшого, невзрачного комка, завёрнутого в свинцовую фольгу и чёрный воск. Я узнал его мгновенно. По форме, по размеру, по тому, как она держала его – без особой осторожности, но и без пренебрежения, просто как неприятную, но знакомую вещь. Проклятый палец колдуна. Я думал, он на дне, в иле, потерян навсегда.

Видя, как всё моё существо – взгляд, поза, дыхание – изменилось, как я буквально накренился вперёд, она лишь разочарованно подняла верхний уголок губы. Её глаза, такие выразительные, ясно говорили: «Ну вот. Так я и думала». И прежде чем я успел что-либо сказать, она бросила свёрток. Не резко, не со зла, а просто подбросила в мою сторону, как бросают кость собаке.

Я кинулся к нему, забыв про боль, про достоинство, про всё. Руки инстинктивно вытянулись, и я поймал свёрток, прижав его к груди с такой силой, будто это было моё собственное, вырванное из груди сердце. Тепло, знакомое жжение магии тут же просочилось сквозь слои ткани, обжигая ладонь. Шанс. Призрачный, хрупкий, но всё же шанс. Выкупить себя у Мишки. Избежать немедленной расправы. Вернуть себе хоть иллюзию контроля.

Только подняв голову, я поймал её взгляд. Она стояла, засунув руки обратно в карманы, и смотрела на меня. В её глазах не было злости. Было что-то похуже – холодное, спокойное разочарование. Лёгкая, почти незаметная брезгливость. Мой порыв, моя жадная, животная радость оказались слишком откровенными, слишком унизительными. Видимо, для неё всё встало на свои места с разительной ясностью: этот свёрток, эта «хреновина», как она его назвала, значила для меня куда больше, чем любые слова о «желании увидеть». Все мои признания, весь сыр-бор – лишь прикрытие для парня, потерявшего ценный груз и отчаянно ищущего его.

Я внутренне выругал себя, почувствовав, как по щекам разливается жар стыда. Я и сам не ожидал, что реакция будет такой мгновенной, такой неконтролируемой. Это был инстинкт выживания, заглушивший всё остальное. И он разрушил тот хрупкий, едва наметившийся мостик, который, казалось, возник между нами за минуту до этого.

– Забирай свою хреновину и проваливай, – произнесла она ровным, бесцветным голосом. – Второй раз я вытаскивать тебя не буду.

Она развернулась и медленно, не спеша, направилась в темноту. Её силуэт начинал растворяться во мраке за пределами угасающего луча фонарика.

Сердце ёкнуло, она уходила, уверившись в самом худшем. И я не мог этого допустить. Не из гордости, а потому что её вывод был… не совсем верен. Вернее, он был верен, но неполон. Палец был важен. Очень. Но он ведь не был единственной причиной.

Я вскочил на ноги, игнорируя протестующие мышцы, и кинулся за ней, шаркая мокрыми кроссовками по пыльному камню.

– Постой!

Она не остановилась, даже не замедлила шаг.

– Я не врал! – крикнул я ей вслед, голос срывался в тоннеле. – Я был уверен, что эта дрянь на дне Оби! Ты… ты, конечно, спасла мою жопу, что не выбросила его… – слова путались, я пытался быть благодарным, но получалось неловко и фальшиво. – Но я правда искал тебя! Я пришёл сюда не за ним!

Она остановилась. Не оборачиваясь. Её спина, прямая и утонченная, была обращена ко мне.

– Я тебе не верю, – сказала она тихо, но так, что каждое слово отчётливо долетело до меня. – Вы, люди, только и делаете, что обманываете. И делаете больно. Слова ничего не стоят.

– Я не такой! – вырвалось у меня, отчаянная, детская попытка откреститься от всего человечества.

Она лишь махнула рукой в мою сторону, не глядя, – жест полного, окончательного отторжения. «Отстань». И снова сделала шаг.

– Все вы такие…

Но потом замерла. Постояла так несколько секунд, словно взвешивая что-то. Наконец, обернулась. Её лицо в полутьме было неразличимо.

– Ладно, – произнесла она, и в голосе её звучала лишь усталая покорность. – Бери свой фонарь. Выведу тебя отсюда, хотя бы. А то заблудишься, свернёшь шею. Или… – Она сделала небольшую, зловещую паузу. – Притащишь ещё остальных таких же придурошных. А с этим мне возиться неохота.

Она ждала, скрестив руки на груди, давая мне время подобрать фонарик, который валялся на полу, испуская уже совсем жидкий, жёлтый свет. Её предложение было не гостеприимством, а попыткой поскорее избавиться от проблемы, от греха подальше. Вывести на поверхность, стряхнуть с себя, как пыль.

Я покорно шёл за ней, держа в одной руке фонарик, который уже больше походил на угасающую свечу, а в другой – свёрток, прижатый к телу так, будто боялся, что он оживёт и сбежит. Но мысли были не о пальце. Они целиком принадлежали фигуре, двигавшейся в двух шагах впереди.

Она шла беззвучно, её босые ступни казалось, лишь касались поверхности, не производя ни шороха, ни хлюпанья даже в местах, где вода покрывала пол тонкой плёнкой. Я же шаркал, спотыкался, моё дыхание звучало громко и неровно в звенящей тишине. Мой взгляд, против воли, прилипал к ней. К плавному изгибу спины под тёмной тканью, к движению плеч, к линии босых ног, мелькающих в полутьме. Они были удивительными – не просто красивыми, а какими-то… правильными. Совершенными в своей простоте.

Иногда, когда она проходила ближе, до меня долетал её запах. Не тот, что был в момент её ярости – горький и травяной. Сейчас от неё веяло чистотой, похожей на запах вымытого дождём камня, и едва уловимой, прохладной сладостью, как у ночных цветов. Этот аромат ударял в голову, словно лёгкое опьянение. Я вдыхал его глубже, чем следовало, и на секунды забывал, где я, зачем иду, погружаясь в странное, почти сонное состояние. Потом вздрагивал, спотыкался о невидимый выступ и снова сосредотачивался на пути, чувствуя, как сердце колотится уже не только от страха.

Из-под свободного капюшона её худи то и дело появлялись змеиные головки. Они вытягивались, поворачивались, и их крошечные чёрные глазки-бусинки ловили отблески моего фонарика, сверкая холодным блеском. Они следили за мной с тем же любопытством, с каким я смотрел на неё.

Оди вела меня лабиринтом, который казался бесконечным. Мы сворачивали в ответвления, такие узкие, что приходилось пригибаться, проходили через завалы из обломков кирпича, мимо старых, ржавых труб, из которых сочилась вода. Я был уверен: здесь, в этих глубинах, кроме неё, не ступала нога человека уже десятки лет. Этот мир принадлежал ей, и я был в нём непрошеным гостем.

Вдруг, не оборачиваясь, она бросила через плечо:

– Что ты пыхтишь?

Я осекся на полуслове, мысленно ругая себя за шумное дыхание.

– Что? – промычал я, переспрашивая скорее от неловкости.

Она замедлила шаг, наконец обернулась. В тусклом свете фонарика я увидел, как уголок её рта задрожал, а потом растянулся в лёгкую, почти невидимую улыбку.

– Слишком громко думаешь, – пояснила она.

Я удивился, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Ты что, мысли умеешь читать? – спросил я, и в голосе прозвучала нотка суеверного страха.

Она усмехнулась, на этот раз откровеннее.

– Нет. У тебя на моське всё написано. Яркими, кричащими буквами.

«Моська». Это уличное слово в её устах прозвучало так неожиданно, что я невольно фыркнул, но тут же смутился ещё сильнее. Её, казалось, моя растерянность только забавляла. Она развернулась и снова пошла, а я покорно поплёлся следом, пытаясь стереть выражение лица. Но мысли, в которых она меня якобы уличила, тут же полезли в голову с удвоенной силой. В основном, в тот момент, когда она повернулась и улыбнулась, в голове пронеслось одно, навязчивое, совершенно неуместное: «Боже, как бы я хотел поцеловать ее».

Мысль была такой внезапной, такой яркой и пошлой, что я внутренне ахнул и тряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть её, как назойливую муху. Чёрт, а вдруг она и правда умеет читать мысли? Эта перспектива показалась страшнее, чем её шипящие волосы. Я изо всех сил попытался очистить сознание, думать о чём-то нейтральном: о погоде, о схеме метро, о вчерашнем ужине. Но образ её улыбки, чуть приоткрытых губ, возвращался снова и снова, заставляя сердце биться неровно.

Мы шли ещё какое-то время, и постепенно тоннель стал меняться. Стены стали ровнее, появились следы штукатурки, кое-где проглядывала побелка, осыпавшаяся крупными хлопьями. Воздух стал чуть менее спёртым. И вот мы вышли из низкого прохода в нечто грандиозное.

Я охнул. Звук вырвался непроизвольно, гулким эхом разнесясь по огромному пространству.

Передо мной расстилался широкий, высокий тоннель. Очень старый. Стены из массивных, почерневших от времени бетонных блоков. Посредине – рельсы. Не те полированные, блестящие пути современного метро, а толстые, массивные, покрытые толстым слоем ржавчины и пыли. Они уходили в темноту в обе стороны, теряясь из вида. Освещения не было, лишь мой жалкий фонарик выхватывал куски этого застывшего великана. По бокам тянулись широкие пешеходные дорожки, кое-где валялись остатки какого-то оборудования: ржавые ящики, скелеты старых тележек. Воздух здесь пах иначе, старой пылью, маслом, холодным металлом. Это был не просто коллектор. Это было инженерное сооружение, грандиозное и мёртвое.

Все слухи, все городские легенды, которые я слышал краем уха, всплыли в памяти разом.

– Это что… Метро-2? – прошептал я, ошеломлённо оглядываясь.

Оди, остановившаяся впереди, обернулась. Она стояла посреди этого гигантского забвения, и её фигура казалась такой маленькой, такой хрупкой.

– Ну, если у вас это так называется, – сказала она легко пожав плечами, – то да.

– А у тебя как? – спросил я, не в силах оторвать взгляд от ржавых рельс.

Она повернулась ко мне.

– Просто дом, – ответила она обыденно, как если бы кто-то спросил её о квартире в панельной пятиэтажке. И, видя моё остолбенение, добавила: – Тихо. Сухо. Больше никто не лезет. Разве что иногда крысы, но они умные. Быстро понимают, кто тут главный.

И она снова пошла вперёд, вглубь этого «дома» – секретного, заброшенного метро, ставшего убежищем для последней в Сибири горгоны. А я стоял, вжав в грудь свёрток с пальцем и потухший фонарик, и понимал, что мои представления о странностях этого города были жалко наивными.

Примерно через полчаса блужданий по лабиринту ржавых рельс, засыпанных пылью платформ и полуразрушенных арок, мы свернули в узкий, но прямой служебный коридор. Свежий, холодный воздух ударил в лицо, и в самом его конце, далёком и размытом, забрезжил слабый свет. Оди остановилась за пару метров до того места, где коридор упирался в тяжёлую, обитую сталью дверь с массивным засовом. Она стояла ко мне спиной, и я видел, как её плечи слегка опустились, будто сбросив груз. Молча, не оборачиваясь, она подняла руки к лицу. Пальцы нащупали дужки «сглаза». Она сняла их, держа перед собой зажмурившись. Оди протянула очки в мою сторону.

– На, забирай, – сказала она тихо, голос её звучал ровно, но устало. – И прощай.

Я медленно протянул руку. Пальцы коснулись прохладного металла оправы. Взял. Чувство было странным – будто забираю обратно часть себя, но при этом теряю что-то гораздо большее. Очки лежали на ладони. Я смотрел на её лицо, на брови, губы. Наверное, она ждала, что я уйду. Что повернусь и шагну к свету, к свободе, к своим проблемам, с «хреновиной» в кармане и своим артефактом на лице.

Но решение пришло мгновенно, ясное и неопровержимое, как удар молнии. Оно не родилось в голове, а вспыхнуло где-то глубже, в самой грудной клетке, жарким, упрямым угольком.

Я не стал надевать очки. Вместо этого сделал шаг вперёд, осторожно, чтобы не спугнуть. Поднял руку и так же медленно, давая ей время отреагировать, отдернуть руку, снова нацепил «сглаз» ей на переносицу. Линзы снова скрыли её глаза.

Оди вздрогнула, её плечи напряглись. Она не ожидала этого. С опаской, медленно, она приоткрыла глаза, глядя теперь на мир через тёмные стёкла. Её взгляд упал на меня, полный немого вопроса и настороженности.

– Оставь их, – голос мой прозвучал тише, чем я планировал, но твёрже. – Позволь мне… снова увидеться с тобой. – Я сделал паузу, подбирая слова, которые бы не звучали как очередная ложь или манипуляция. – Клянусь, если бы не угроза моей жизни там, наверху… я бы сейчас ни за что не ушёл. Даже если бы ты грозилась сделать из меня садового гнома на веки вечные.

Она хмуро посмотрела на меня сквозь линзы. Её брови сдвинулись. Потом она тихо, почти неслышно вздохнула. И улыбнулась. Печальной, усталой улыбкой, которая, казалось, жила на её лице постоянно.

– Ну, попробуй, – произнесла она просто. И развернулась, чтобы уйти.

Это было не «да», не «приходи». Это было «делай что хочешь, мне всё равно». Вызов, брошенный через плечо. И это было больше, чем я мог надеяться.

Она сделала шаг в темноту, спиной ко мне. И в этот миг что-то во мне сорвалось с цепи. Разум, осторожность, инстинкт самосохранения – всё это отключилось, захлёстнутое одной, всепоглощающей волной. Тело действовало само, повинуясь глупому, отчаянному импульсу, который копился всё это время, с того самого первого взгляда на её лицо.

Я сделал рывок вперёд. Рука моя осторожно, но уверенно обхватила её запястье. Она замерла, напряглась, но я уже придвинул её к себе. Она не сопротивлялась, будто ошеломлённая внезапностью. Её глаза за тёмными линзами были широко раскрыты. Я увидел в них отражение моего собственного, вероятно, безумного лица.

И я поцеловал её.

Это был скорее, отчаянный шаг, глупый, как поступок человека, прыгающего с обрыва, не зная, что внизу. Мои губы коснулись её – прохладных, мягких, пахнущих так маняще и сладко. Мир сузился до этого касания, до её замершей фигуры, до тишины, которая вдруг заглушила даже стук моего сердца.

Я оторвался, открыл глаза.

Её лицо было картиной чистого, абсолютного потрясения. Глаза за очками округлились, губы слегка приоткрылись. Даже её змеи, обычно такие подвижные, застыли. Они вытянулись из-под капюшона, замерли в воздухе, их крошечные головки были повёрнуты ко мне, и в их чёрных бусинках-глазках, казалось, читалось такое же немое недоумение, как и в её взгляде. Казалось, время остановилось.

А потом оно рвануло вперёд.

Её свободная рука метнулась с такой скоростью, что я даже не успел моргнуть. Хлёсткий, оглушающий удар обжёг мне щёку. Не со всей силы – мне кажется, я бы почувствовал бы тогда хруст костей – но достаточно резко и болезненно, чтобы звон в ушах смешался со звёздами, вспыхнувшими перед глазами.

Я отшатнулся, отпустив её запястье, прижав ладонь к горящей коже.

Оди стояла, дыша чуть чаще обычного. Она бросила на меня взгляд, полный неодобрения.

– Тебя мама не учила, что так делать без разрешения нельзя? – отругала она, и голос её дрожал от какого-то другого, сдерживаемого чувства.

Она больше ничего не сказала. Резко развернулась и почти побежала в темноту, вглубь своего «дома», растворившись в тени так быстро, что через пару секунд я уже не видел ничего, кроме чёрного провала тоннеля.

Но в самую последнюю секунду, прежде чем мрак поглотил её полностью, я успел заметить. В тусклом отблеске далёкого света из выходной двери, на её губах мелькнул блеск. Открытый рот, короткий оскал… нет, не оскал. Улыбка. Быстрая, непроизвольная, тут же спрятанная. Блеск ровных, белоснежных зубов.

И потом её не стало. Только я, горящая щека и горячий свёрток в кармане. И тишина, в которой теперь звенел не только удар, но и эхо её последних слов и тот, украденный мигом, блеск улыбки.

Глава 8. "Долг"

Я выбрался из подземелий через ту дверь, что показала мне Оди. Техническая дверь, к моему изумлению, не была заперта на замок. Толкнул её плечом, и она с тихим скрипом поддалась, выпустив меня в полуосвещённый служебный коридор станции «Красный проспект». Ещё пара поворотов, и я растворился в людском потоке, струящемся по бесконечным переходам.

В груди всё пылало, не только от физической усталости, хотя и её хватало. Это было странное, смутное чувство – смесь стыда, щемящей нежности от прикосновения к её губам, пусть даже оно закончилось пощёчиной, и глубокого, тревожного беспокойства. Я шёл и с каждым шагом, удаляющим меня от той двери, от входа в её мир, ноги становились тяжелее. Словно за мной тянулся невидимый канат, упруго натягиваясь и пытаясь дернуть обратно, в сырость и тишину подземелья, к её удивлённым глазам за тёмными стёклами и к тому мимолётному блеску улыбки.

Но канат, каким бы прочным он ни был, не мог разорвать другие путы – более грубые, железные и смертельно опасные. Проблема по имени Мишка висела на мне гирей, и время её решения истекло. Я посмотрел на электронные часы на стене перехода: обеденное время. А в нашем подпольном мире все, кто хоть немного крутился рядом с «Рынком», знали железное расписание его правой руки. Это был почти ритуал. Каждый день, с пугающей пунктуальностью, Мишка являлся в одно и то же место – популярную, не сказать, чтобы шикарную, но славящуюся качеством мяса шашлычную на площади Ленина. Его пристрастие к мясному не вызывало удивления, учитывая его природу. Говорили, он мог оценить не только вкус, но и его свежесть на каком-то зверином, глубинном уровне.