Оди

Владислав Моисейкин

Оди

От автора к читателю

Дорогой читатель, прежде чем ты начнешь это путешествие, мне хотелось бы коротко обозначить свою позицию. Эта книга - художественное произведение, и её герои, их поступки и слова рождены потребностями сюжета, а не целью пропаганды чего-либо.

Хочу четко заявить: как автор, я не поддерживаю и не одобряю насилие, злоупотребление психоактивными веществами (алкоголем, табаком) или иные формы вредоносного поведения. Я убежденный сторонник традиционных семейных ценностей, и моя книга не является пропагандой деструктивных культур или иных идеологий, противоречащих этому убеждению.

Благодарностиь

От всей души благодарю людей, чья поддержка сделала эту книгу возможной.

Мара Стеллар, прекрасный автор фэнтези, - спасибо тебе за твою веру в меня. Ты лучший бета-ридер на свете, и твой вклад в эту книгу неоценим.

Канал «Шепот страниц» и его владельца - благодарю за колоссальную поддержку, о которой любой начинающий автор может только мечтать. Я очень рад нашему знакомству и желаю процветания твоему делу.

Алена Несмеянова, жена моего лучшего друга, - ты первая, кто прочел все мои книги. Твоя поддержка значит для меня больше, чем ты можешь представить.

Я благодарю всех, кто поддерживает меня на этом пути. Вас много, и я не смогу перечислить каждого, но знайте: я помню всех, кто хоть как-то помог мне. Возможно, без вас не было бы и этой книги. Спасибо вам!

Приятного чтения!

Глава 1. "Путь"

– Ненавижу проклятые вещи. Не могли дать нормальный заказ.

Я брел по Красному проспекту, сжимая в кармане небольшой свёрток. Он обжигал ладонь, но положи я его просто в карман – сволочь будет фонить магией, и я тут же спалюсь. Внутри, завернутый в три слоя свинцовой фольги и залитый чёрным воском, лежал отрезанный палец. Не абы чей. « мизинец левой руки колдуна третьего круга, предположительно, потомка Распутина», – как по бухгалтерски уточнил мой наниматель, мужик в дорогом пальто и с глазами мороженного судака. Он же добавил, что если я его потеряю, то мои пальцы пойдут ему на сувениры. Шутник херов.

Я шёл, пытаясь вести себя как все эти сотни людей, плывущих вечерним потоком. Студент, уставший после пар. Разносчик, спешащий с доставкой еды. Кто угодно, только не парень, несущий в руке кусок проклятого трупа, из которого сочится остаточная магия, жалящая кожу будто крапивой.

Новосибирск в вечерние часы, как обычно, бурлил. Воздух дрожал от магии, как в старых книгах, пропитанный, как промокашка, грязными чернилами. От зданий сталинской постройки веяло сладковатым запахом застывших оберегов и сглазов – их закладывали в фундаменты ещё тогда, надеясь, что строения будут стоять вечно. Теперь эти чары прогнили, как и балки этих зданий, и фонили тихой, незаметной для простых обывателей, но такой вонючей для сведущих. Стекляшки новостроек отражали не только закат, но и случайные цветные всполохи, где-то на верхних этажах кто-то колдовал, не заботясь о маскировке. По дороге проносились машины, некоторые с едва заметными руническими бликами на номерах – платный глиф на искажение в камерах дорожного движения. Естественно, незаконный.

Я свернул с проспекта в сторону метро «Площадь Ленина». Моя цель находилась на левом берегу, в одном из домов-кораблей улицы «Горская». Кратчайший путь – по прямой, через мост. Но мосты в этом городе не просто инженерные сооружения. Коммунистический, Октябрьский… они были точками силовых линий. Управление Контроля Аномальных Ресурсов, сокращенно УКАР, любило там дежурить, смотря в камеры с фильтрами на остаточный магический фон. Тащить через них пылающий артефакт – всё равно что входить в рамку металлоискателя с пистолетом.

Поэтому я шёл в метро. Подземка – другой мир. Лабиринт, сотканный из шума, людского пота, магнитных полей и древнего, еще до-городского страха темноты. Идеальная маскировка.

На моём лице сидели очки, обычные на первый взгляд, круглые, в тонкой стальной оправе, чуть затемнённые. «Сглаз». Запрещённый артефакт третьей категории. Не мои, разумеется. Выданы под запись и под угрозой расправы над моей задницей… в который уже раз? Нужно завести блокнотик и записывать туда каждого, кто угрожает мне смертью, а моей жопе – паяльником. Шутки у моих работодателей всегда отличались особой красочной конкретикой.

Я прикоснулся к дужке, нажав на крошечный выступ. Мир немного изменился.

Визуальный шум улицы чуть отодвинулся, стал фоновым. Зато проступило другое. От асфальта потянулись тусклые, серые нити – следы тысяч ног, эмоциональный шлейф усталости, раздражения, редких всплесков радости. Стеклянные витрины засветились призрачными голограммами несуществующих товаров – отзвуки старых рекламных заклятий. А на стенах зданий проявились шрамы. Глубокие, цветные прожилки – отголоски магических воздействий, стычек, невидимых глазу. Там, где висела вывеска банка, пылал оранжевым синяк давно рассеянного проклятия на банкротство. Возле подъезда одного из домов зияла тёмно-синяя воронка – место сильного испуга, может, даже смерти, впитавшееся в камень.

Вдруг в кармане загудел телефон, заставив меня вздрогнуть. Я достал потрепанный Сименс. На экране – «Мама».

– Алё, мам, – голос мой прозвучал хрипло.

– Сашенька, ты где? Еду ставить?

– Я… в институте. С курсовой засиделся. Не жди, поем тут.

– Опять до ночи? Ты, смотри, не забудь поесть нормально, не на бутербродах.

– Не забуду. Целую.

– И тебя, родной.

Я отключился и вздохнул. «В институте». Ложь, которую я повторял уже год, с тех пор как меня отчислили за прогулы. Прогулы, потому что я метался по городу, пытаясь найти деньги на её таблетки и квартиру после смерти отца. Теперь я вожу запрещённые артефакты и говорю ей о «стипендии». Где-то там, на окраине города, она ставила на плиту кастрюлю и верила, что её сын – студент с будущим. А не мелкий преступник в подземной помойке.

Я спустился в метро. Воздух сменился на тёплый, с привкусом железа и машинного масла. Людской поток унёс меня вниз по эскалатору. Здесь «сглаз» работал иначе. Сияние было приглушённым, но плотным. Силовые линии, питающие составы, тянулись по потолку туннелей мерцающими голубыми жилами. А на стенах, под слоем плитки и рекламы, проступали контуры – чёрные, пульсирующие. «Тени» – отпечатки событий. Вот здесь, у турникетов, года три назад мага-неудачника прижали сотрудники УКАР – два тёмных, угловатых силуэта, сжимающих третий, дрожащий. Силуэты были бледными, но «сглаз» вытаскивал их на свет, как старую плёнку.

Я прошёл через турникет, сжимая в потной ладони свёрток. Очки подсказывали путь, хоть и не самый короткий, но оптимальный. Зелёная, едва заметная нить-призрак висела в воздухе, указывая в сторону перехода на красную ветку. Там, судя по мерцанию стрелки, был сейчас наименьший контроль. УКАРовские сканеры, вмонтированные в камеры наблюдения, имели слепые зоны – места, где потоки магии от движущихся поездов создавали «помехи». «Сглаз» эти помехи видел и вёл меня сквозь них, как по кочкам через болото.

В вагоне было душно. Я прислонился к стеклу, стараясь не смотреть на людей в упор. Через очки это было… тяжело. У каждого был свой ореол. Тусклый, серо-голубой – усталость. Вспышки жёлтого раздражения у мужчины в костюме, тыкающего в телефон. Розоватое, дрожащее пятно страха у девочки-подростка, едущей одной. И один парень, в углу, с наушниками – от него шёл ровный, холодный изумрудный свет. Спокойствие? Нет. Контроль. Самоконтроль мага, умеющего прятать свою суть. Наши взгляды встретились на секунду. Он едва заметно кивнул. Я отвел глаза. Свой своего видит. Но правила подземки – не лезть в дела других, если тебя не трогают.

Мой палец в свёртке будто пульсировал в такт стуку колёс. Глухая, назойливая вибрация. Древняя злоба, запертая в плоти. Я думал о том, кому и зачем понадобился этот кусок мертвеца. Для ритуала? Как компонент? Или как ключ? Колдуны не умирают просто так. Часть их воли, их знания застревает в теле, как радиация в костях. Отрезанный палец – это контейнер. И я был мальчиком на побегушках, который нёс радиоактивные отходы через город, надеясь, что контейнер не тряхнет и УКАР не заметит.

На Речном вокзале я вышел. «Сглаз» повел меня не к главному выходу, а в бок, в служебный коридор, где пахло маслом и сыростью. Здесь не было людей, только гудел вентилятор. На стене висела схема тоннелей, и мой взгляд автоматически выцепил на ней слабое, едва тлеющее пятно – след давней аварии, магического выброса. Безопасный путь огибал его.

Я уже почти расслабился, чувствуя близость финиша. Сдать этот проклятый палец, получить свои деньги и на неделю исчезнуть. Лучше всего – уехать, посидеть на берегу Оби, где магия была редкой и дикой, как полынь, а не вот этой вот гнилой городской прослойкой во всём.

Именно в этот момент очки дали сбой.

Изображение, ровно ведущее меня по коридору, вдруг дернулось, закружилось и раздвоилось. Потом вообще погасло. Картинка мира сквозь линзы замерцала, будто подёргиваемая помехами. Я замер, прижавшись к холодной стене. Сердце заколотилось. «Сглаз» был надёжной вещью. Такое могло означать только одно: мощное, активное искажение пространства или восприятия совсем рядом.

Я снял очки, протёр их, надел снова. Помехи не исчезли. Напротив, в конце коридора, где он упирался в глухую стену с граффити какого-то утырка, я увидел нечто новое. Сияние. Тусклое, фосфоресцирующее, цвета морской волны, словно живое и глубоко печальное.

Я присмотрелся, пришлось напрягать зрение через сбоящий «сглаз». Сосредоточившись, как только мог, я с удивлением обнаружил, что искажение, превратилось в рисунок. Маленькая девочка, сидела на стуле и расчесывала копну волос. Картинка, такая простая, но наполненная такой тоской и печалью. Словно работы художника, специализирующегося на безысходности и депрессии.

Логика, инстинкт самосохранения и все полученные знания за долгое время работы кричали мне одно: уходить. Каждый раз, когда в мои планы вмешивались какие-либо странности, все всегда выходило боком. Как любил говорить мой покойный отец: «Странные вещи привлекают внимание. Ты странный!»

Но было и другое. Проклятое, идиотское любопытство курьера, который привык слишком много видеть сквозь запретные линзы и заметил нечто необычное. И это сияние… оно было таким одиноким. Таким тихим на фоне всего городского грохота и гнили.

Я разжал пальцы, переложил пылающий свёрток в другую руку и, не отдавая себе отчёта, шагнул вперёд. Навстречу сиянию. Я дотронулся до расплывающегося изображения рукой.

Холод. Не такой, как от льда или ветра, а, скорее, внутренний холод, который рождается в самой ткани реальности. Он ударил по пальцам, мгновенно пробежал по руке, сжал сердце ледяной перчаткой. Моё тело дернулось, содрогнувшись от абсолютной, чужеродной пустоты, которой этот образ был полон. В этот самый миг раздался резкий, отточенный голос, разрезавший тишину тоннеля как лезвие:

— Парень! Ну-ка поди сюда.

Адреналин выжег холод за долю секунды. Я рванул руку от стены, как от огня, и обернулся.

На входе в технический тупик, перекрывая свет из основного коридора, стояли три фигуры в тёмно-серой униформе с малозаметными шевронами на плечах — стилизованная буква «У», обвитая щупальцами сканера. УКАР. С ними двое обычных полицейских в бронежилетах, руки на кобурах. Лица у всех были напряжённые, профессионально-холодные. Особенно у женщины, что стояла впереди — строгое, бесстрастное лицо, волосы, убранные в тугой пучок. Глаза смотрели на меня так, будто я уже преступник…

… Ну, допустим, да, но она то этого не знает.

– Молодой человек. Что вы здесь делаете? – спросила она, её голос звучал ровно, без эмоций, но в нём вибрировала невысказанная агрессия. Какая-то перманентная ненависть ко всему молодому поколению. – Предъявите документы.

Мозг, отравленный паникой, лихорадочно проигрывал варианты. Лечь, сдаться, соврать? Но на лице у меня – запрещённый «сглаз». В руке – свёрток с отрезанным пальцем колдуна, который сейчас, наверное, светится для их датчиков как новогодняя ёлка. И я только что трогал стену, как солевой наркоман. Я был ходячим набором уголовных статей и нарушений Административного регламента по контролю магической безопасности.

Я замер, пытаясь изобразить испуганного, заблудившегося студента. Но это было бесполезно. Взгляд женщины-инспектора скользнул по моей руке в кармане, потом по моему лицу, задержался на очках. Её глаза сузились.

– Очки. Снимите.

В этот момент сзади, из основного туннеля метро, донёсся нарастающий гул и скрежет. Подъезжал поезд. Свет его фар скользнул по стенам технического тупика, осветив на мгновение и меня, и сияющий след на стене, и бледные, решительные лица УКАРовцев.

Инстинкт, древний и неоспоримый, крикнул: «беги!»

Я не думал. Резко отступил на два шага глубже в тупик, будто в испуге. Видел, как руки полицейских потянулись к оружию, как женщина-инспектор резким жестом указала на меня.

– Стоять! На землю!

Я развернулся. Передо мной была глухая стена. Тупик. В отчаянии я метнулся вправо, туда, где в полу виднелся тёмный, полузакрытый решёткой люк – вероятно, спуск в ещё более старые коммуникации. Но было уже поздно.

– Стоять!

Я рванулся в сторону. Поезд в это время, с грохотом и визгом тормозов, остановился на платформе. Двери открылись. Шум людского потока, шагов, голосов ворвался в наш маленький, напряжённый мирок. Мой единственный шанс.

Я увидел, как хвост поезда, блестящий, покрытый пылью и граффити, остановился как раз напротив проёма нашего технического коридора. Между ним и краем платформы зияла чёрная щель около метра шириной. А за ним – тёмная пасть тоннеля.

Это было безумием. Самоубийством. Контактный рельс, ток. Но позади УКАР, а с ними – не просто тюрьма, а спец содержание. Допросы с «выяснением обстоятельств», после которых люди теряли не только свободу, но и частичку себя, памяти, дара, если он был. А у меня было что терять, и свои частички я никому отдавать не собирался.

Я сделал последний, отчаянный рывок назад, к выходу из тупика, прямо навстречу агентам. Они не ожидали этого. Женщина-инспектор вскинула руку, чтобы остановить своих. Я проскочил буквально в сантиметре от одного из полицейских, чувствуя, как его пальцы скользнули по рукаву моей куртки.

– Стой, чёрт! – закричал кто-то.

Но я уже оказался в основном коридоре. Прямо передо мной возвышалась арка, ведущая на платформу. И этот зовущий, тёмный прямоугольник за хвостом поезда.

Сигнал к отправлению прозвучал резко и пронзительно.

Я не раздумывал. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. Лёгкие горели. В ушах стоял звон. Я видел лица людей на платформе – озадаченные, испуганные. Какой-то мужчина в костюме инстинктивно отпрянул, увидев меня, несущегося как угорелый. Девушка в наушниках широко открыла глаза.

Я подлетел к краю платформы. Где-то внизу поблёскивал контактный рельс – источник смертельного напряжения. Поезд дёрнулся, начиная медленное, неторопливое движение.

Это был последний шанс. Последний идиотский, сумасшедший шанс.

Я оттолкнулся изо всех сил.

Полёт длился меньше секунды но ощущался словно вечность. Я видел мелькающие под ногами шпалы, гравий, мусор. Чувствовал, как воздух в туннеле, сжатый движущимся составом, бьёт мне в лицо. Потом жёсткий, оглушительный удар. Я приземлился на кулаки и колени, ударившись о что-то твёрдое и скользкое. Боль пронзила всё тело. Свёрток вылетел из руки и покатился куда-то в темноту. Я инстинктивно вцепился в шершавую поверхность пола метро, нащупал проклятый палец, снова сунул его в карман и обернулся. На перроне поднялась небольшая паника. Люди ахали и отступали от безумного парня, сиганувшего на пути, а УКАРовцы уже были рядом.

Всё тело била крупная дрожь – смесь адреналина, ужаса и дикой, животной радости оттого, что я жив. Я был жив! Отчаяние, чёрное и густое, как эта туннельная тьма, начало подбираться к горлу. Я зажмурился, пытаясь дышать ровнее. В ушах стоял оглушительный грохот колёс, гул в замкнутом пространстве, вой воздуха.

Я глубоко вдохнул. Рванул с места. Вперёд, в сплошную, густую темень. Ноги скользили, я спотыкался о невидимый мусор, сердце колотилось о рёбра.

Вдруг «сглаз» ожил. Сквозь линзы мир заиграл призрачными серо-зелёными тонами секретного видения. Но главное, по полу, стенам, самому воздуху тянулся шлейф. След, дорожка, словно нарисованная невидимой флуоресцентной краской. Он светился тем же призрачным светом, что и стены, но был гуще, чётче, целенаправленнее. И вёл он не назад, к относительной безопасности. Он уходил вперёд, растворяясь в чёрной пасти тоннеля.

Это было нелогично. Бессмысленно. Любой скрытый путь должен вести к выходу, к свету, к людям.

Но «сглаз» показывал, что единственная невидимая тропа, единственный обходной путь в этой ловушке – в самую глубь, в никуда.

Леденящее недоумение сменило панику. Я выпрямился, не сводя глаз с пылающего в темноте следа. Этот шлейф стал теперь единственной путеводной нитью в кромешной тьме. Единственной надеждой, какой бы безумной она ни была.

Я шагнул вперёд, поставил ногу прямо на светящуюся линию. И пошёл по ней, в неизвестность, доверившись артефакту.

Глава 2. "Змея и картина"

Поезд пролетел мимо, и воздух ударил мне в грудь, отшвырнул к стене. Я вжался в выступ. Ветер рвал меня под колёса, и я едва удержался, вцепившись пальцами в желоб. Шум уполз вдаль. В ушах ужасно звенело.

Я проклинал себя, как и каждый раз, когда что-то в работе шло не по плану, обещая себе, в этот раз точно всё бросить. Но всегда умудряясь выкрутится, продолжал свою грязную работу.

И что теперь? Все станции наверняка закрыты. УКАР уже ищет меня по описанию, которое наверняка сообщили по всем постам. Скоро остановят движение и начнут прочёсывать тоннели. Куда бежать, когда времени остались считанные минуты, а идей, как действовать дальше, ноль.

Но «сглаз» работал. По полу тянулась светящаяся тропа. Она вела вперёд, в полную темноту. Это было безумие. Но выбора не было, и я упрямо бежал по призрачной дороге, не понимая куда и не видя ничего перед собой. Только тусклые лампы, висящие над служебными дверьми, немного освещали дорогу.

Вдруг «сглаз» резко повернул свою дорогу на право. Туннель стал уже, а стены обнажали кирпич. Под ногами хрустел мусор, но тропа вела без колебаний. Я добрался до небольшого тупика и нащупал железный люк, словно вход в отсек подводной лодки. С трудом подняв его, я с опаской заглянул внутрь. Дорожка вела вниз, в груди зарождался какой-то животный страх, замещающий адреналин. Но очки никогда не врали, и я полез по лестнице в отсек.

Спустившись вниз, пришлось спрыгнуть в темноту, надеясь, что лестница кончается не слишком высоко от земли. В этот раз почти повезло. Дно было близко, только воды оказалось по колено. Ледяная вода окончательно выбила бушующий адреналин, оставив только нервозность. Я никогда не был трусливым человеком, меня не пугали ни фильмы ужасов, ни угрозы расправы. Возможно, шутки родителей про мой аутизм были вовсе и не шутками. Но сейчас в моей груди остался только страх.

Но пути назад уже не было. При всем желании вернутся обратно, я просто не смогу достать до лестницы, с которой спрыгнул. Путь был только один. Вперед в неизвестность.

Я поплелся дальше, стараясь погасить очаг паники в моей голове. Руки и колени скользили по холодному, покрытому склизким налётом бетону. Коллектор был узким, приходилось продвигаться чуть ли не согнувшись пополам, прижимаясь к потолку. Вода хлюпала подо мной, пропитывая джинсы ледяной влагой. Дышать было тяжело, воздух пах ржавчиной, гнилью и сыростью, что сводило скулы. «Сглаз» в такой тесноте был почти бесполезен. Светящаяся тропа рассекала мрак прямо перед моим лицом, но я видел только следующий метр пути. Всё остальное тонуло во тьме, густой и осязаемой, как смола.

Перся я, кажется, вечность. Время в таких условиях теряется. Оно измеряется только биением сердца и нарастающим, липким ужасом. В голове кричал мой же голос, что я заперт под землёй. Что сверху меня ищут люди с оружием. Что я могу упереться в решётку, которую не смогу сдвинуть, и сдохну здесь, в темноте, с отрезанным пальцем колдуна в кармане. От этих мыслей дыхание сбивалось, в глазах темнело. Я останавливался, упирался лбом в холодную стену и пытался выдохнуть этот ком паники, потом снова шел.

И вдруг пространство над головой расступилось. Я выкатился из тесной трубы в просторный тоннель. Поднялся на ноги, пошатываясь. Здесь было выше, можно выпрямиться во весь рост. Я стоял, тяжело дыша, и смотрел вокруг. Это был не метрополитеновский тоннель, а более старый, возможно, до советский. Сводчатый потолок, сложенный из массивных, почерневших от времени кирпичей. Под ногами – каменная кладка, посередине которой тянулся узкий сточный жёлоб с едва журчащей водой. Воздух, хоть и затхлый, пах иначе. В нём витал запах старой глины и сырой земли.

Я никогда не думал, что есть тоннели глубже. Под самим метро. «Сглаз», казалось, ожил. Светящаяся тропа на полу вспыхнула ярче, приобрела почти неоновую интенсивность. Она тянула меня вперёд, вглубь этого древнего лабиринта. В голове звучал чистый, неоспоримый импульс интуиции: туда. Обязательно туда. Это было даже не указание, а потребность, как жажда или голод. Я покорно пошёл, шлёпая мокрыми кроссовками по камню.

И вот тогда я услышал. Сначала это было похоже на шум в ушах, на отголосок бегающей по венам крови. Я остановился, затаив дыхание. Звук не исчез. Он шёл откуда-то спереди, приглушённый толщей стен и поворотами. Ритмичный, с чётким битом.

Музыка.

Я не поверил своим ушам. Галлюцинация. Слуховой обман на фоне стресса? Или я уже надышался какими-то подземными испарениями? Я снова тронулся с места, но теперь уже прислушивался. Звук нарастал. Пройдя с десяток метров, я уже мог различить мелодию. Узнаваемый синтезатор, плотный гитарный рифф, мужской вокал, пробивающийся сквозь эхо тоннеля. Это был тот самый трек. «30 Seconds to Mars», кажется, трек «A Beautiful Lie». Достаточно старый, чтобы считаться классикой, но всё ещё звучащий свежо и так же лип к ушам из каждого второго кафе и радио. А теперь она играла здесь, в подземной могиле.

Это было настолько абсурдно, что страх на секунду отступил, уступив место полному, оглушающему недоумению. Кто? Зачем? Как? «Сглаз» вёл меня сюда, но его тропа не прерывалась, она упрямо уходила дальше, прямо навстречу музыке. Инстинкт кричал, что это опасно, не лезь, это слишком странно. А странности всегда вели к неприятностям. Но что мне оставалось? Вернуться в узкую трубу и ждать УКАР? Или идти на свет и звук, надеясь на удачу?

Я двинулся на звук, он вёл меня по лабиринту. Пришлось свернуть в боковой проход, более низкий, потом спуститься по полуразрушенной каменной лестнице. Хорошо, что воды здесь почти не было, только сырость сочилась по стенам. Звук становился всё громче, отчётливее. Я уже различал слова.

И вот я вышел в ещё один коллектор, более сухой. Здесь пол был покрыт толстым слоем пыли, перемешанной с песком. И в конце этого коридора, метров через двадцать, горел свет. Тусклый, рассеянный, будто от экрана телефона или маленького фонарика. И оттуда же, теперь уже оглушительно громко, била в уши та самая песня.

Всё внутри сжалось в холодный комок. Я стоял, не двигаясь, вслушиваясь в этот контраст: древние камни, вековая тишина, пропитавшая эти стены, и относительно современный альтернатив-рок, заполнявший пространство, ударяясь об своды и возвращаясь многоголосым, искажённым эхом. «Сглаз» показывал, что тропа ведёт прямо к этому свету.

Я сделал шаг. Потом ещё один. Шёл медленно, стараясь не шуметь, хотя грохот музыки заглушал бы любой звук. По мере приближения я начал различать детали. Свет исходил из небольшого, но мощного фонаря, прикрепленного на магните к трубе. Он падал на стену, освещая небольшое пространство. Я увидел тёмный прямоугольник на камнях. Обычный смартфон в чёрном чехле. Он лежал экраном вверх. Рядом с ним – портативная колонка, тоже современная, брутального вида, в резиновом корпусе, но очевидно очень старая. Но она работала… Из неё и неслась музыка, выставленная на максимальную громкость.

Я подошёл совсем близко и остановился в десяти шагах. Сердце колотилось где-то в горле. Я смотрел на эту сцену: заброшенный тоннель, пыль, мрак и островок современного быта посередине. Телефон, колонка, свет экрана, выхватывающий из темноты клочок старой кирпичной кладки. И посреди этого островка я увидел хрупкую фигуру вышедшую из тени на свет.

Она стояла ко мне в пол оборота. Видно, что фигура идеальная. Не модельная, не выхолощенная, а... идеальная. Узкие плечи, стройная шея, скрывающаяся за капюшон чёрного худи, свободно, накинутого поверх головы. Из-под него виднелась длинная, тёмная юбка до колен, простого кроя. Она была босиком, бледные, почти фарфоровые ступни стояли прямо на пыльном, холодном камне.