Оди

Девушка слегка пританцовывала. Едва уловимое покачивание в такт музыке, которое отзывалось лёгким движением капюшона. В правой руке, опущенной вдоль тела, она держала баллончик с краской, профессиональный, с широким соплом. Левая рука была поднята к стене с выставленным указательным и большим пальцами.

И она рисовала.

Не вульгарное, глупое граффити. Не было кричащих букв или примитивных персонажей. На стене, в луче света, рождалась картина. Русалка сидящая на камне, склонившая голову, и одной рукой расчесывающая невероятно густые, струящиеся волосы. Другая рука лежала на хвосте, чешуйки которого переливались даже в монохромном свете экрана. Взгляд её был устремлён куда-то вдаль, за пределы стены, в какую-то непостижимую тоску. Стиль был тот же. Тот же, что и изображение девочки на станции. Та же линия – то уверенная и чёткая, то дрожащая и прерывистая, как будто художник то контролировал каждый миллиметр, то отдавался на волю случайных брызг. Та же атмосфера безысходной, тихой грусти, пронизывающей весь рисунок.

Я заворожённо смотрел. На неё. На рисунок. На этот кусок неземной красоты, выросший посреди подземного ада. Всё внутри меня затихло. Даже страх на мгновение отступил, придавленный этим зрелищем. Я сделал шаг вперёд. Неосознанно, движимый каким-то магнитом. Потом ещё один. Хрустнул под ногой какой-то крошечный камешек.

Музыка как раз заканчивалась. Последний аккорд повис в воздухе, и в тот краткий миг абсолютной тишины, перед тем как из колонки должен был хлестнуть следующий трек, мой второй шаг был уже не таким осторожным. Я неловко шаркнул ногой о пол. Звук, тихий, но отчётливый в этой внезапной тишине, прозвучал как выстрел.

Девушка мгновенно замерла. Её спина стала неестественно прямой. Она не обернулась. Казалось, даже воздух вокруг неё перестал двигаться.

А потом она словно растворилась на том месте и материализовалась уже в полуобороте, в сторону от стены, в сторону тени. Скорость была невероятной, смазанной, как в плохо снятом кадре экшена. Одна секунда – она стоит у стены, другая – её силуэт уже сместился на три метра влево, в полутень. Я даже не успел моргнуть.

Что-то сбило меня с ног. Словно по ним ударило толстой боксерской грушей. Всё равновесие мира перекосилось. Я почувствовал, как ноги сами подкашиваются, и я падаю на спину. Удар о каменный пол отозвался глухой болью во всём позвоночнике. Воздух вырвался из лёгких со свистом.

И в это мгновение перед моим лицом возвысилась она.

То, что я увидел, не укладывалось в голове. Это не была девушка в худи. Это было нечто, вырвавшееся из самых тёмных мифов. Она нависала надо мной, изогнувшись неестественным, змеиным образом. Её кожа, там, где проглядывала из-под одежды – шея, запястье, была покрыта мелкими, плотными чешуйками, отливающими в свете экрана синевой и болотной зеленью. Её лицо... оно было искажено. Челюсть выдвинулась вперёд, обнажая ряды мелких, острых, как иглы, зубов, среди которых сверкали два длинных, тонких клыка. Губы оттянуты в грозном шипении. Из этого шипения доносилось сиплое, свистящее дыхание.

Но самое страшное, ее волосы. Вернее, то, что было на их месте. Вместо волос из-под капюшона, который теперь съехал, извивались, шипели и тянулись ко мне живые змеи. Они были тонкими, розовато-зеленого оттенка, с крошечными, горящими ненавистью чёрными глазками-бусинками. Их раскрытые пасти были не больше ногтя, но из них капала вязкая, прозрачная жидкость, пахнущая полынью и горьким миндалём.

Яд.

А её глаза были огромными. Слишком огромными для человеческого лица. И они сверкнули в полумраке, абсолютной, древней, бездонной яростью. В них не было ничего человеческого. Только холодная, хищная пустота, нацеленная на меня.

Я закричал. Звук вырвался из горла хриплым, сдавленным воплем, больше похожим на стон. Но тело моё не слушалось. Оно было скованно не просто страхом, а чем-то физическим, давящим, будто на грудь мне положили бетонную плиту. Я не мог пошевелиться. Не мог отползти. Даже зажмуриться. Веки отказались слушаться. Я был вынужден смотреть. Смотреть прямо в эту бездну, в это воплощение ужаса, которое вот-вот должно было обрушиться на меня. Я чувствовал холодное дыхание на своём лице, слышал коллективное шипение змеиных клубков над её головой. Ждал укуса, когтей, чего угодно.

И в этот миг что-то изменилось.

Она вдруг отстранилась. Резко, как будто её дёрнули за невидимую нить. Её змеиные черты не исчезли мгновенно, но начали таять. Чешуйки будто втянулись под кожу, становясь едва заметным рельефом, а потом и вовсе сгладились. Челюсть вернулась на место, острые зубы скрылись за сомкнувшимися губами. Зубы уменьшились, стали просто чуть более выраженными клыками. А змеи затихли, их шипение смолкло, они перестали извиваться и, кажется, просто повисли неподвижными прядями, постепенно сворачиваясь в подобие живых дредов.

И на меня взглянула девушка.

Божественной, невыразимой красоты теперь была передо мной. Высокие, чётко очерченные скулы, прямой, изящный нос, аккуратный, чувственный рот, сейчас слегка приоткрытый от удивления. А глаза были те же огромные, но теперь они не пылали яростью. Они были цвета морской волны, глубокие, прозрачные, и в них отражалось смятение. Полное, абсолютное непонимание. И удивление. Такое искреннее, детское удивление, будто она увидела не незнакомого парня в подземелье, а падающую звезду.

Она отстранилась ещё, продолжая смотреть на меня. Её взгляд скользнул по моему лицу, испуганной позе, очкам «сглаз», которые я всё ещё носил. В её глазах не читалось угрозы или страха, только чистое, незамутнённое любопытство.

А я больше не мог оторвать глаз от неё. Всё, что я видел до этого в своей жизни, все лица, все образы, всё, что я считал красивым или привлекательным, померкло. Растворилось. Осталась только она. Это лицо врезалось в сознание с такой силой, что даже остаточный страх куда-то испарился. Я лежал на спине, забыв о боли, о холоде, о гонящемся за мной УКАРе, о пальце колдуна. Весь мир сжался до этого тускло освещённого пятачка в тоннеле и её глаз.

Мы молчали. Звук снова пришёл в мир – далёкий плеск воды, моё собственное прерывистое дыхание. Из колонки так и не заиграла новая песня. Тишина между нами была густой, тягучей, полной невысказанного. Её бровь чуть приподнялась.

Я попытался что-то сказать. Открыл рот, но из горла вырвался только странный, хриплый стон. Мой взгляд скользнул вниз, туда, где из-под края её длинной юбки должно быть видно босые ноги.

Ног уже не было.

Там, где заканчивалась ткань, начиналось что-то иное, масштабное, мощное, покрытое той же сине-зелёной чешуёй, что мелькала у неё на шее. Это был хвост. Толстый, мускулистый змеиный хвост. Он не просто лежал на полу – его конец, полукругом обвивал мое тело. Не сдавливая, просто удерживая, холодный и неоспоримо реальный. Я не почувствовал этого раньше из-за шока, из-за адреналина. Но теперь я видел. Кольца чешуи слабо поблёскивали в свете упавшего на пол телефона.

Я замер, стон застрял где-то внутри и я просто уставился на слияние человеческого и чудовищного.

Она увидела направление моего взгляда. Её собственные глаза, только что полные смятения, вдруг сузились. В них вспыхнула мгновенная, дикая паника. Как будто я застал её за чем-то ужасно постыдным. Она рванулась назад, и её хвост дёрнулся, сжимая меня крепче. Но движение было резким, неконтролируемым.

И она снова зашипела.

Этот звук был другим. Не угрожающим, а… испуганным. Но он снова обладал силой. Моё тело будто стало невесомым. Меня сорвало с места. Меня подбросило как пушинку, подхваченную ураганом. Спиной вперёд. Я увидел, как стена с рисунком русалки стремительно приближается, потом промелькнул свод потолка, и…

Тишина.

Я открыл глаза. Над головой было небо. Низкое, свинцово-серое небо декабря. В лицо бил резкий, холодный ветер с реки. Я лежал на спине. Подо мной была не каменная кладка, а мокрая, жёсткая трава, перемешанная с грязным первым снегом.

Я медленно, с огромным трудом, повернул голову. Рядом, в метре от меня, плескалась вода. Тёмная, почти чёрная вода Оби. У самого берега её уже начинала сковывать первая, хрупкая корка льда. Ледяные закраины тихо поскрипывали, нарастая на камни.

Я весь был мокрый. Куртка, джинсы, футболка под ней – всё пропиталось ледяной водой, будто меня вытащили из реки. Тело начало бить крупной, неконтролируемой дрожью. Зубы выбивали дробную чечётку. Я попытался подняться, опёрся на локти, и меня тут же вырвало. Из горла хлынула горькая, холодная жидкость. Я откашлялся, выплюнул остатки и с нечеловеческим усилием встал на колени.

Меня окружали только деревья. Голые, чёрные ветвистые скелеты ив и тополей, растущих по берегу. Позади, над самым обрывом, громоздились опоры и переплетения балок. Мост метро. Тот самый, который вёл с правого берега на левый. Я оказался прямо под ним, на узкой полоске берега, скрытой от глаз сверху и с реки.

Как? Как я попал сюда? Из глубины тоннеля, из-под земли – прямо на берег реки? Инстинкт заставил меня сунуть руку в карман куртки. Внутренний карман, куда я переложил свёрток. Карман был пуст. Я порылся в других. Ничего. Только мокрый бинт, старые семечки и потрёпанная магнитная карта метро.

Проклятого пальца не было.

Он остался там. В тоннеле. Или выпал где-то по пути сквозь землю. Или его забрала… она. Неважно. Его не было.

Теперь мне точно конец. заказчик в дорогом пальто не простит. Его шутки про сувениры из моих пальцев перестанут быть шутками. Меня найдут, даже без помощи УКАР. Найдут и сделают так, чтобы я стал примером для других нерадивых курьеров. Страх должен был накатить сейчас. Ледяной, парализующий ужас перед неминуемой расплатой.

Но его не было.

Вместо ужаса перед глазами стояло её лицо, которое я увидел в последние секунды перед тем, как меня швырнуло о стену. Не лицо чудовища с клыками и змеями. А лицо девушки. С божественной, неземной красотой и глазами, полными такого человеческого, такого понятного смятения и удивления, и паники. Паники от того, что её увидели.

Я сидел на коленях на промёрзшем берегу, трясясь от холода, и не мог думать ни о чём другом. Не о пальце. Не о заказчике. Не о том, как я выживу завтра. Я думал о том, как она отшатнулась. Как она подняла бровь. Как удивилась. Как был красив ее рисунок. Она была так же одинока и загнана в угол, как и я. Только её угол был страшнее.

Я поднялся на ноги, они подкосились, но я удержался, ухватившись за ствол ближайшей ивы. Стоял, прислонившись к шершавой коре, и смотрел на реку. На тёмную, тяжёлую воду, на которой уже танцевали первые льдинки. Мой телефон, конечно, разбился или утонул. «Сглаз»… я потрёпанно ощупал лицо. К моему удивлению, очки были на месте. Что бы со мной не случилось, они выдержали и удар, и мое перемещение на другой берег.

Я оттолкнулся от дерева и неуверенно побрёл вдоль берега, под мостом. Нужно было найти выход наверх, к людям, к хоть какому-то теплу. Но мысли упрямо возвращались к одному. Она не напала на меня. Она испугалась. Испугалась меня. И этот испуг, эта растерянность… они были настоящими. Более настоящими, чем любой ужас, который я видел в её облике до этого.

Впервые за долгое время у меня появилось нечто, что было сильнее страха. Назойливое, жгучее любопытство и желание вновь увидеть это лицо.

Глава 3. "Горгона Сибири"

С трудом. Это слово определяло всё. Каждый шаг по асфальту, отдававшийся ноющей болью во всём теле. Каждое движение мокрой, налитой свинцом куртки. Метро было для меня закрыто наглухо. Даже мысль спуститься под прицелы камер и бдительные взгляды дежурных вызывала приступ паники. Такси? Я посмотрел на своё отражение в витрине магазина – бледное, осунувшееся лицо, слипшиеся волосы, одежда, из которой сочилась грязная вода прямо на тротуар. Ни один вменяемый водитель не взял бы такого пассажира, даже за тройную плату.

Оставались автобусы. Я снял куртку, отжал её, спрятавшись в переулке, выкручивая ткань до хруста в пальцах. Вода была ледяной, с запахом реки и подземной ржавчины. То же самое проделал с кофтой. Одежда стала хоть немного легче, но холодная, липкая влага осталась внутри, просочившись до самой кожи. Я надел всё обратно. Ощущение было отвратительным, будто закутался в мокрый, грязный компресс. Дрожь, которая начала отступать на берегу, вернулась с новой силой, мелкая и неконтролируемая.

В первом автобусе я проехал стоя в самом конце, у выхода, стараясь не прикасаться к людям и не оставлять лужу на полу. Меня провожали недоумённые, а где-то и брезгливые взгляды. Я уставился в окно, но не видел города. Перед глазами проплывали тёмные своды, луч света от упавшего телефона и силуэт у стены. Я тряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение. Нужно было думать о практическом. Хотя бы о потерянном телефоне и сим-карте.

Телефон, скорее всего, остался на дне Оби или был разбит в щепки под мостом. Без связи я был абсолютно отрезан от нанимателей, что было сейчас к лучшему, но и от всего мира. В любом легальном салоне связи у меня бы потребовали паспорт для восстановления номера. А паспортные данные в системе – это первое, что проверяет УКАР, если начнёт искать конкретного человека. Нет, легальный путь не подходил.

Я вышел на одной из остановок для пересадки, здесь, среди павильонов с дешёвой одеждой и ремонтом телефонов, работали другие точки. Полуподпольные. Я зашёл в одну такую, с вывеской «Ремонт любой сложности». За прилавком сидел мужчина с усталым лицом и пальцами, жёлтыми от никотина.

– Чистую симку нужно, – сказал я тихо, без предисловий. – Белую...

Он оценивающе посмотрел на меня, на мою мокрую, грязную одежду. Кивнул. Никаких «документиков», никаких «ваш номер». Просто достал из-под стола коробочку с пластиковыми карточками, вытащил одну.

– Тысяча за симку.

– И телефон. Самый простой.

– Еще две.

Ужасный грабеж, но выбора особо не было. Я отдал деньги, последние, что были на карте. Он вскрыл упаковку, вставил сим-карту в старенький кнопочный телефон, показал мне номер, написанный на упаковке. Всё. Пять минут, и у меня снова была связь с миром. Хрупкая, анонимная, но связь.

Парень спросил у меня номер телефона, который я хотел восстановить и сообщил, что будет активен через сутки, хотя бы это радовало.

Я вышел, сунув телефон и упаковку в карман. Ощущение было странным – будто снова обрёл какую-то почву под ногами, пусть и зыбкую. Небольшое, но облегчение.

Дальше снова автобусы. Пересадка, томительное ожидание на ветру, короткие переезды. Город проплывал за окном вечерней, спешащей куда-то массой огней. Я видел всё это как сквозь толстое, грязное стекло. Мозг отказывался воспринимать привычную реальность. Он был там, под землёй. В тишине, нарушаемой только плеском воды и моим дыханием. И перед глазами, снова и снова, всплывало её лицо.

Я добрался до района лишь к вечеру. Серые пятиэтажки, знакомый двор, облезлая детская площадка. Каждый шаг по лестнице к квартире на третьем этаже давался с невероятным усилием. Ноги были ватными, в висках стучало. Я остановился перед дверью, прислонился лбом к холодному дереву, пытаясь собраться, стряхнуть с себя всё, что случилось. Нужно было войти другим человеком. Студентом, уставшим после института. Не тем, кого только что выплюнула река после встречи с подземной... Горгоной?

Я открыл дверь. В прихожей пахло варёной картошкой и лавровым листом. Мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук. Увидела меня, её лицо сразу исказилось. Глаза округлились, губы задрожали. Она сделала шаг ко мне, и её рука инстинктивно потянулась к груди, к области сердца.

– Сашенька! Господи, что с тобой?! Ты весь мокрый! Ты где был?! – её голос сорвался на высокую, испуганную ноту.

Паника в её глазах была настоящей. Я увидел в них ужас перед непонятным, перед тем, что угрожает её ребёнку. Это пронзило сильнее любой усталости, хотя обычно только утомляло и раздражало. Мне девятнадцать лет, а она все боится, что ее сыночку-корзиночку собачка покусает.

Я заставил себя улыбнуться. Натянуто и очень неловко.

– Всё нормально, мам. Спокойно, – мой голос прозвучал хрипло. – Автобус проехал мимо лужи. Такой фонтан… с ног до головы. Прямо на остановке. Прикинь!

Я развёл руками, демонстрируя свои мокрые, запачканные брызгами грязи джинсы. Ложь лилась легко, отточенная месяцами практики. Но сегодня она жгла горло.

– Да как же так?! – Она засуетилась, пытаясь помочь мне снять куртку. – Замёрз ведь совсем! Сейчас, сейчас я поставлю суп греть. Иди, переодевайся быстро, в душ, горячий душ!

Её тревога, её суета были островком нормальности в моём перевёрнутом мире. Я позволил ей снять с меня куртку, бормоча что-то успокаивающее. Потом пробрался в свою комнату, захватив из шкафа чистые вещи: старый спортивный костюм, майку, носки. Всё тёплое, мягкое, пахнущее домом.

Ванная комната была маленькой, облупленный кафель, запотевшее зеркало. Я включил воду, дождался, пока пойдёт горячая. Пар начал заполнять пространство. Я скинул с себя мокрую, холодную, пропахшую рекой и страхом одежду, свалил её в углу. Залез под душ.

Горячая вода обожгла кожу. Я вздрогнул, но не отшатнулся. Позволил струям бить по голове, по плечам, по спине. Тело постепенно оттаивало, дрожь начала стихать, сменившись глубокой, пронизывающей усталостью. Я стоял, упёршись ладонями в кафельную стену, и закрыл глаза. Вода стекала по лицу, смывая грязь, песок, запах подземелья. Но смыть воспоминания было невозможно.

Они нахлынули с новой силой, как только внешний шум и холод отступили. Её лицо. Не в момент ужаса, не в момент превращения. А потом. Когда оно было человеческим. Совершенным. Высокие скулы, изящный изгиб бровей, губы, слегка приоткрытые от удивления. И глаза. Боги, эти глаза. Цвета морской волны, глубокие, прозрачные. В них было столько всего: смятение, растерянность, грусть, та самая древняя печаль, что была на её рисунках. И в самый последний миг – паника. Чистая, детская паника от того, что её увидели.

Как же она была красива. Это не красота актрис с обложек или моделей с глянцевых билбордов, накачавших себе губы и выглядящих, словно под копирку. Это было что-то иное. Что-то первозданное и хрупкое, как утренний лёд на водной глади. Что-то трагичное и величественное одновременно. Красота, которая рождалась не для того, чтобы ею любовались, а которая существовала вопреки всему.

Я вспомнил, как её хвост, холодный и чешуйчатый, лежал у моих ног. Как её «волосы» шевелились и шипели. И рядом с этим – её неуверенный жест, когда она взглянула на мои очки и на свой рисунок. Её вопрос без слов.

Под струями горячей воды меня снова начало трясти. Но теперь это была не дрожь от холода. Это была внутренняя буря. Противоречивые чувства бились внутри, не находя выхода. Страх, смешанный с острейшим любопытством. Желание бежать как можно дальше и одновременно неодолимое, иррациональное желание вернуться. Увидеть её снова. Не для того, чтобы что-то доказать или спасти. Просто… чтобы увидеть. Чтобы убедиться, что это не галлюцинация. Что она действительно существует.

Мысль была безумной. Самоубийственной. У меня не было ни пальца, ни денег, ни защиты. У меня только голый интерес и какое-то щемящее чувство, которое я даже не мог назвать. Но оно было сильнее страха перед заказчиком, сильнее страха перед УКАР.

Я выключил воду. Внезапная тишина в ванной оглушила. Я вытерся грубым полотенцем, запах которого был таким знакомым и обыденным, что казался сейчас пришедшим из другой жизни. Надел чистую, сухую, тёплую одежду. Она мягко обняла тело, но внутри пустота и смятение остались.

Вышел в коридор. Из кухни доносился запах горячего супа и звук закипающего чайника. Мама что-то бормотала себе под нос, скорее всего, ругая невнимательных водителей. Этот бытовой шум, этот свет из кухни, эта забота – всё это было моим домом. Моим якорем. Но сегодня якорь будто оторвался от дна. Я стоял в коридоре, и мне казалось, что я всё ещё там, в сыром тоннеле, а всё это — лишь сон.

Я прошёл на кухню. Мама поставила передо мной тарелку с дымящимся супом.

– Ешь, пока горячий. Согреешься

Я сел, взял ложку. Вкус был знакомым, родным. Но я ел автоматически, почти не ощущая вкуса. Мои мысли витали далеко. Они искали пути назад. В подземелье. К ней.

Это было безумием. Но именно это безумие сейчас казалось единственным, что имеет смысл. Всё остальное – курьерская работа, деньги, страх, бегство — померкло, потускнело, стало ненужным фоном.

Поев, механически отправляя в рот ложку за ложкой, в то время как мама кружила вокруг, закидывая меня вопросами. «Как занятия?», «Что с курсовой?», «Почему такой измученный?» Я отвечал на автомате, отработанными, пустыми фразами. «Всё нормально, мам. Просто устал. Лабы сложные. Преподы заваливают». Каждое слово лжи казалось мне сейчас тяжёлым и липким, как та смола, что текла со стен в тоннелях. Но альтернативы не было. Я не мог рассказать ей правду. Её мир, хрупкий и построенный на вере в то, что её сын умница, не выдержал бы такой правды. Я поцеловал её в щёку, чувствуя под губами её тонкую, морщинистую кожу, и попросил не беспокоиться. Сказал, что просто посплю, и всё будет в порядке.

Она поверила. Или сделала вид, что верит. В её глазах осталась тень тревоги, но она кивнула, забрала пустую тарелку и отвернулась мыть посуду. Её доверие било по мне сильнее любого упрёка.

Несмотря на смертельную усталость, которая тянула ко сну, как огромный магнит, я направился не к кровати, а к своему старенькому компьютеру в углу комнаты. Смертельный холод сменился внутренним жаром, лихорадочным зудом в кончиках пальцев. Мне нужно было знать. Нужно было понять. Сейчас. Сию секунду.

Я запустил систему. Шум кулера казался невероятно громким в тишине комнаты. Я не стал заходить в обычные браузеры. Вместо этого я запустил другой, специальный браузер с кучей плагинов для обхода блокировок и маскировки цифрового следа. У меня был доступ к нескольким подпольным форумам и чатам, куда сливали информацию о магическом мире, об артефактах, о странных явлениях. Места, где общались такие же, как я – курьеры, мелкие торговцы запрещённым, информационные брокеры и просто любопытствующие «сведущие». Увы, это всё, что было мне доступно, в настоящий темный интернет я соваться попросту боялся.

Я не был неграмотным дураком. Обрывочное образование в институте до отчисления, тонны прочитанной в детстве фантастики и мифологии, а главное, месяцы работы в этой серой зоне дали мне хоть какие-то ориентиры. То, что я видел… это не было простым проклятьем рядового мага. Это не было случайной мутацией. Слишком архетипично. Змеи вместо волос. Женщина-чудовище, одинокая и печальная.

Я набрал в строке поиска на одном из форумов, защищённом паролем: «Горгона. Современные свидетельства».

Выдало несколько тем. Большинство – пустые спекуляции, пересказы мифов, смешанные с фантазиями пользователей. «Видел в тоннелях под Москвой», «Мой прадед охотился на такую в Карпатах». Мусор. Но я методично пролистывал. Искал конкретику. Даты. Места. Описания, которые бы совпадали.

Потом я полез глубже. В закрытые архивы, за доступ к которым нужно было платить криптовалютой или выполнять мелкие поручения. У меня не было ни того, ни другого. Но я знал пароль от одного старого, заброшенного аккаунта информатора, который мне когда-то продали за крупную сумму.

Здесь информация была уже другой. Сухой, безэмоциональной, почти бухгалтерской, как у того нанимателя. Каталоги «аномальных биологических форм». Классификации. Упоминания о «субъектах с признаками териоморфизма высокой степени». И среди них–- строчки, которые заставили моё сердце застучать чаще.

«Класс: Горгониды. Последнее подтверждённое наблюдение: 1742 год, побережье Эгейского моря. Субъект нейтрализован местными охотниками на нечисть. С тех пор вид считается предположительно вымершим. Отдельные неподтверждённые сообщения о схожих фенотипах поступали из региона Северного Кавказа (1888), Карпат (1911), Приморья (1937). Достоверность низкая. В текущем столетии зафиксированных встреч нет. Теории: вырождение вида из-за сокращения магического фона; миграция в недоступные для наблюдения слои реальности (подземные, подводные). Угроза: Дельта-плюс (при пробуждении архаичных инстинктов или полной трансформации)».

Вымершие. Или спрятавшиеся. Последний раз – почти триста лет назад. И то, в Греции. Где Эгейское море, белый камень, оливковые рощи. А где Новосибирск. Промёрзшая Сибирь, бетон, стальные магистрали, Обское море-водохранилище. Расстояние не только географическое. Это разные миры. Разные стихии.

В моей голове ничего не складывалось. Какого хрена горгона забыла в подземках Новосибирска? Что могло заставить такое существо, укоренённое в средиземноморских мифах, мигрировать сюда, в самое сердце Евразии? Бегство? Охота?

Я стал копать дальше. Искать не самих горгон, а причины, по которым они могли бы перемещаться. Миграции магических существ. Влияние геомагических линий. «Точки силы». Я наткнулся на теорию, что некоторые древние существа привязаны не к месту, а к определённому типу мест. Горгоны – к местам печали, заточения, к каменным лабиринтам и подземным водам. Новосибирск, с его лабиринтом метро, коллекторов, затопленных старых районов, с его гнетущей, промышленной меланхолией… теоретически, мог подойти. Но это была натяжка. Отчаянная попытка логики натянуть сову на глобус.