Оди

Я искал пересечения с Сибирью. Греческие следы. Мифы о гипербореях, о северных народах. Нашёл упоминания о греческих торговцах на Шёлковом пути, но это было не то.

Потом я сменил тактику. Перестал искать глобально. Начал исследовать локально. «Странные явления в метро Новосибирска». «Аномалии в коллекторной системе». «Исчезновения в районе метро». Часть информации была откровенным бредом. Часть – сухими сводками УКАР о задержаниях мелких нарушителей.

Я понял, что мозг уже отказывался работать. Глаза слипались, буквы на экране начинали плыть и двоиться. Голова гудела, как трансформаторная будка. Физическое истощение брало своё. Но любопытство, это чёртово, жгучее, ненасытное любопытство, было сильнее.

Я искал дальше, уже почти в полубреду. Но главного ответа не было. Кто она? Как она сюда попала? Почему одна? И что с ней делать теперь? Мифы говорили одно: взгляд горгоны обращает в камень. Персей убил Медузу, отрубил ей голову. Но та девушка… она не напала. Она испугалась, в её взгляде не было убийственной ярости, лишь грусть. И в камень я не обратился.

Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Перед веками снова всплыл образ. Теперь уже чёткий, выжженный в памяти. Не чудовища, а девушки у стены, пританцовывающей под музыку с телефона. Сосредоточенная на своём рисунке. Одинокая в своей подземной вселенной.

Все найденные мной факты, слухи, обрывки – всё это было лишь мусором, пылью вокруг алмаза. Алмазом же была сама она. Не как мифологическое существо, а как личность. Девушка, которую кто-то, возможно, привёз сюда, или которая родилась здесь, обречённая на свою ужасную судьбу.

Я потянулся к новому, дешёвому телефону. Посмотрел на пустой список контактов. Потом открыл браузер и снова, в последний раз на сегодня, вбил запрос. На этот раз простой, в обычном поисковике: «Рисунки. Грусть. Одиночество. Современные художники».

Это было бессмысленно. Я это понимал. Но мне нужно было хоть как-то прикоснуться к её миру. К миру, где главным было не выживание и не магия, а выражение тоски через краску на грязной стене.

Экран поплыл перед глазами окончательно. Я вырубился, положив голову на клавиатуру. Последней мыслью перед тем, как провалиться в чёрную, бездонную яму сна, было не «я в опасности» и не «что мне делать». Последней мыслью было: «Как её зовут?»

Глава 4. "Попался"

Я проснулся от того, что всё тело пронзила тупая, ноющая боль, будто меня всю ночь молотили мешками с песком. Я открыл глаза и увидел знакомые потрескавшиеся обои, полку с книгами и тёмный экран монитора. Я сидел за своим компьютером скрючившись, голова лежала на руке, согнутой на столе. Шея отзывалась пронзительным спазмом при малейшей попытке пошевелиться.

На мне был накинут сине-белый вязаный плед, который обычно лежал на диване в зале. Мама, видимо, заходила и не стала будить, просто накрыла. Мысленно я поблагодарил её за эту маленькую, тихую заботу. Мама всегда была такой – не словами, а делами. Эта простая малость отозвалась в груди странной, сдавливающей болью. Я не заслуживал такой заботы. Не после всего, что я делал и что скрывал.

С трудом я разогнулся, суставы хрустели. Каждый мускул ныл, протестуя после вчерашних испытаний. Я чувствовал себя разбитой, старой машиной, которую загнали в хлам. Встал, потянулся, и боль в рёбрах напомнила об ударе о камень в тоннеле. Наверняка синяк расползся в большую гематому.

Компьютер был выключен, мама, наверное, выдернула шнур из розетки, чтобы «не жгло электричество». Ещё раз спасибо ей. Если бы она видела, что я искал вчера ночью…

В квартире царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов в зале и отдалённым гулом города за окном. Мамы не было. Я посмотрел на прихожую – её тапочки стояли на месте, но пальто и сумки не было. Наверное, отправилась на рынок. Наш районный её уже не устраивал – «там дорого и несвежее». Она ездила за тридевять земель, на огромный оптовый, чтобы купить морковь на два рубля дешевле и выбрать «правильную» сметану. Я всегда считал это странной, почти маниакальной экономией. Но сейчас, стоя в пустой, тихой квартире, я знал, что дело не только в деньгах. Для неё это был выход в мир. Общение с продавцами, которые уже знали её в лицо, обсуждение цен, погоды, новостей. Небольшое путешествие на автобусе, возможность почувствовать себя частью чего-то большего, чем эти стены, где она жила в ожидании моего возвращения из «института». Это был её способ не сойти с ума от одиночества.

На кухне на столе меня ждал заранее приготовленный завтрак. Простой, без изысков. Два бутерброда с сыром и колбасой, аккуратно накрытые тарелкой, чтобы не засохли. Рядом – кружка, пакетик чая, сахарница. И небольшой кусочек торта, купленный в магазине по акции.

Есть я не хотел. В горле стоял ком, желудок был сжат в тугой узел от стресса и недосыпа. Я держал кружку в ладонях, чувствуя, как тепло проникает в закоченевшие пальцы, и смотрел в пар, поднимающийся к потолку.

Мысли путались, наскакивая одна на другую, как стая испуганных птиц. Обрывки вчерашних поисков, своды тоннелей, свет от телефона – и над всем этим её лицо. Я пытался анализировать, строить теории, но мозг отказывался работать в логическом ключе. Он выдавал только образы, ощущения. Прохлада её хвоста у моих ног, запах полыни и краски.

Я потянулся к телефону, лежавшему рядом на столе. Включил его. Чёрно-белый экран осветился, показав время и несколько иконок. И тут я увидел. В строке уведомлений – цифра «19» рядом с иконкой пропущенных вызовов. Все с одного и того же номера. Неизвестного. Но я знал, чей это номер. Номер того самого работодателя, его «рабочий» телефон, с которого он звонил курьерам только по самым важным, обычно неприятным, поводам.

Холодок пробежал по спине, сменив внутреннее тепло от чая. Образ девушки из подземелья мгновенно сдвинулся, уступив место холодной, цепкой панике, которая впилась когтями прямо под рёбра. Палец. Проклятый отрезанный палец колдуна, который я должен был доставить. Который я потерял. Который остался где-то в тоннелях или на дне Оби.

До меня наконец стало доходить, по-настоящему доходить, что это значит. Это был не просто сбой в работе. Не просто неудача. Это был потерянный артефакт. Запрещённый, дорогой, за которым стояли серьёзные люди с серьёзными интересами. Я даже не мог вообразить, сколько он мог стоить на чёрном рынке. Десятки тысяч? Сотни? А может, и больше, если он был ключом к какому-то ритуалу или носителем уникальных знаний. И эти деньги, эту ценность, я потерял. Просрал, проще говоря.

И отрабатывать их мне придётся очень долго. Очень. «Серый рынок», как обычно курьеры называли нашу работу, не была благотворительной организацией. Долги там возвращали сполна. И часто не деньгами. Работой. Опасной, грязной, бесплатной работой, пока долг не будет считаться погашенным. А учитывая сумму… это могли быть годы жизни, отданные в рабство этим подпольным конторам. Годы риска, унижений, страха. Или более быстрый, но о нем я даже думать отказывался.

Я сидел, сжимая в руке телефон, и смотрел на эти девятнадцать пропущенных. Значит, получатель пальца уже сообщил о срыве поставки. Или, может, сами «поставщики» вышли на след через свои каналы. Неважно. Факт был в том, что я был в долгу.

Рука дрогнула. Инстинктивно я почти набрал номер, чтобы перезвонить, что-то объяснить, попытаться выкрутиться. Но пальцы замерли над клавишами. Что я скажу? «Простите, на меня напала горгона в тоннеле метро, и я уронил палец в Обское море»? Меня просто закроют за проникновение в тоннели метро, пришлют «человечка» для выяснения обстоятельств на месте. Или скажу правду – что меня гнали агенты УКАР, и я прыгнул в тоннель? Это признание собственной некомпетентности и слабости, что в их мире было ещё хуже лжи. Нет, звонить было нельзя. Пока я молчал, у меня ещё был какой-то призрачный шанс. Шанс, что они подумают, я скрываюсь от УКАР, что я в бегах, но артефакт при мне. Как только я позвоню и скажу, что потерял его, я подпишу себе приговор.

Страх был настоящим, физическим. Он сжал горло, перехватил дыхание. Я отодвинул телефон, как отодвигают раскалённый уголь. Нет. Пока не буду звонить. Не могу.

Я закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Вернулся к кружке с чаем, сделал глоток. Горячая жидкость обожгла язык, но это ощущение, живое и болезненное, помогло немного прийти в себя. Сейчас, в квартире, я был в относительной безопасности. С горячим чаем на столе, с кусочком торта, с пледом на плечах, я был в относительной безопасности. Работодатель и его люди не знали моего настоящего адреса – все контакты велись через одноразовые номера и нейтральные точки. У них было только моё описание и кличка «Тихий». Пока я не вышел на связь, пока не появился в известных им местах, найти меня им было сложно.

Значит, у меня было время. Немного. Возможно, день. Может, два. Пока они не решат, что я либо сбежал с артефактом, либо был «принят» УКАР, и не спишут меня со счетов, начав охоту уже не как на курьера, а как на вора или мёртвого должника.

Я посмотрел на бутерброды. Заставил себя откусить один. Жевал механически, почти не чувствуя вкуса. Еда была необходима как топливо. Я должен был думать. Но мозг, зажатый между жерновами паники и усталости, отказывался выдавать планы. Единственное, что пробивалось сквозь этот хаос, – образ из подземелья. Странно, но мысль о ней, о той девушке-чудовище, сейчас казалась почти успокаивающей. Она была настоящей. Всё это было чище, проще, чем грязные денежные разборки и долги перед подпольными дельцами.

Я доел бутерброд, выпил весь чай. Время, отпущенное мне на покой, утекало но я решил продлить его хотя бы на полчаса. Чтобы просто посидеть на кухне, в тишине, с пустой кружкой в руках. Чтобы попытаться собрать осколки мыслей в какую-то внятную картину. Чтобы понять, что делать дальше. Бежать из города? Но куда и на что? Сдаться «рынку»? Это было равносильно самоубийству. Оставаться здесь, скрываться? Рано или поздно меня найдут либо они, либо УКАР, когда опять полезу куда-нибудь за деньгами.

Или… или был третий путь. Самый безумный. Вернуться туда, в подземелье. Не за пальцем – его уже не найти. Попытаться найти её снова. Потому что она была единственной зацепкой к чему-то большему, к какой-то другой реальности, которая безудержно влекла меня.

Это, конечно, авантюра заведомо проигрышная. Но разве мое текущее положение лучше? Я был загнан в угол со всех сторон. Возможно, единственный шанс выбраться – это ринуться в самую гущу той, иной опасности. В надежде, что в её тени можно будет спрятаться от всех остальных.

Я вздохнул, поставил кружку в раковину. Моё время покоя истекло. Нужно было действовать. Первым делом убрать все следы. Старую, мокрую одежду со вчерашнего дня, которая могла засветиться на камерах. Выбросить так, чтобы никто не нашёл. Я собрал всё в чёрный мусорный пакет, завязал его, потом сунул в другой, на всякий случай. Спрятал под куртку. Взял старый рюкзак, накинул его на одно плечо. В нём вода, немного еды, фонарик, который нашёл в ящике со старым хламом.

Я оделся в другой комплект одежды – тёмные джинсы, чёрную толстовку с капюшоном, потрёпанные кроссовки. Всё старое, ничего броского. Я не собирался возвращаться на ту же станцию, откуда началось вчерашнее бегство. Там сейчас наверняка было неспокойно. Но та сеть тоннелей была огромной. Нужно найти другой вход. Другой спуск в подземный мир, который, как я теперь знал, таился гораздо глубже и страннее, чем казалось.

Я решил отправиться к одной из соседних станций «Площадь Ленина». Нужно было держаться подальше от всех мест, где я обычно ошивался, от моих привычных маршрутов. Поэтому я пошёл пешком до остановки в другом конце района и сел не на свой привычный автобус, а на троллейбус, который шёл длинным, петляющим маршрутом через спальные районы. Я ехал, уставившись в запотевшее стекло, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Каждый стоп-сигнал, каждый резкий гудок заставлял меня вздрагивать. Каждая фигура в серой униформе, мелькавшая на тротуаре, заставляла сердце бешено колотиться.

Я вышел за три остановки до нужного места, на почти пустынной улице, застроенной гаражами и низкими складами. Решил пройтись пешком оставшийся путь, чтобы осмотреться, проверить, нет ли за мной хвоста. Воздух был холодным, сырым, с запахом мазута и прелой листвы. Я шёл, засунув руки в карманы, опустив голову, но глаза постоянно бегали по сторонам, сканируя округу.

Именно тогда меня окликнули.

– Эй! Тихий! Сашка!

Голос был знакомым, немного гнусавым. Я резко обернулся, и в груди разлился ледяной страх, моментально сменивший настороженность. Это был Коля. «Кольчуга», как его звали в наших кругах. Один из курьеров, такого же уровня, как я, может, чуть повыше. Мы иногда пересекались на разборках заказов, делились информацией о «засвеченных» маршрутах. Он был не плохим парнем, по меркам нашего ремесла. Не подставлял, не жадничал. Но он последний, кого я хотел видеть.

Он стоял у входа в один из гаражей, курил и теперь махал мне рукой, широко улыбаясь. Увидел моё лицо и, видимо, принял испуганное оглядывание за удивление. Он швырнул бычок и быстро подбежал, потирая руки от холода.

– Блин, Тихий, где ты пропал? – Из него сразу полился поток слов. – Все ищут тебя, чувак! Твой наниматель, тот в пальто, звонил всем, у кого есть твой контакт! Говорит, срочная доставка сорвалась. Ты чего, просрал дело? Где был?

Его глаза были полны не столько беспокойства, сколько живого, жадного любопытства. Скандал, ЧП в нашей тихой паутине – это было событие. Я чувствовал, как под толстовкой проступает холодный пот.

– Всё в порядке, – выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Просто… сложности. Не могу говорить. Слушай, Коля, пожалуйста, как друг, – я сделал ударение на последнем слове, – не говори никому, что видел меня. Ни слова. Окей?

Он смотрел на меня, и любопытство в его глазах сменилось настороженностью и даже лёгкой обидой.

– Да ладно тебе, Тихий, мы же свои. Что за секреты? Тебе же помочь могут, если что. Или ты… – он понизил голос, – ты его, артефакт-то, себе прикарманил? Серьёзно? Да ты ж гонишь, они тебя живьём сожрут за такое.

– Нет! – мой голос сорвался резче, чем я планировал. – Не прикарманил. Просто… нельзя говорить. Поверь. Просто молчи, что видел меня. Это… это вопрос не только денег.

Я посмотрел ему прямо в глаза, стараясь вложить во взгляд всю серьёзность, на которую был способен. Коля замялся. Он не был дураком и понимал, что если курьер пропал, а наниматель в ярости, то дело пахнет не просто неудачей, а чем-то гораздо более серьёзным.

– Ладно, – неохотно пробурчал он. – Не скажу. Но, чувак, осторожней. Тот тип… он не шутит. Уже двоих, кто с ним связывался и косячил, в больницу отвезли, специальную, для «сведущих». Говорят, они потом стали “овощами”, даже магию чувствовать перестали. Ты в курсе?

Я кивнул, сглотнув ком в горле. Я был в курсе. Такие слухи ходили. Но слышать это сейчас, зная, что я – следующий в очереди, было в тысячу раз страшнее.

– Спасибо, Коль. Я… я потом всё расскажу. Обещаю. Как выкручусь.

Он хмыкнул, не веря, но кивнул.

– Смотри не пропадай совсем. А то за тобой уже не только твой наниматель присматривается. Слух пошёл, что УКАРовские камеры где-то засветили.

Это было новостью. Худшей из возможных. Значит, моё бегство по тоннелям не прошло незамеченным. Они могли не знать моего имени, но образ уже был. И если УКАР начнёт копать, связав инцидент в метро с потерянным запрещённым артефактом, то мне конец будет ещё быстрее, чем от рук «рынка».

– Понял, – коротко сказал я. – Я ухожу. Береги себя.

Мы попрощались кивками, и я развернулся, резко ускорив шаг. Спину будто сверлили насквозь его взглядом. Я не оглядывался, пока не свернул за угол гаражного ряда. Только тогда позволил себе остановиться, прислониться к холодной кирпичной стене и перевести дух. Сердце колотилось, как отбойный молоток. Это было плохо. Очень плохо. Коля мог и промолчать, но мог и проболтаться – случайно, чтобы блеснуть инсайдерской информацией. А ещё хуже – он мог решить заработать на мне, слив информацию о моём местонахождении за вознаграждение. В нашем мире дружба стоила недорого.

Я шёл дальше, стараясь не привлекать внимания, но теперь каждый прохожий, каждая машина, притормаживающая у обочины, казались потенциальной угрозой. Однако, по мере того как я приближался к нужному району, к той самой станции, страх немного отступил, сменившись своего рода отупевшей решимостью. Я уже пересёк точку невозврата. Остановиться было страшнее, чем идти вперёд.

И вот, в момент, когда я уже увидел вдалеке знакомый грязно-жёлтый фасад старой станции метро, её круглую вывеску с потёртыми буквами и мне оставалось лишь перейти широкую дорогу, чтобы оказаться у входа, случилось это.

Я ступил на проезжую часть, посмотрел налево – дорога была пуста. Сделал шаг. И тут справа, откуда я не ждал, потому что там был глухой забор и тупик, с рёвом вывернул чёрный Гелик. Новый, наглый, с тонированными стёклами до черноты. Он не сигналил. Он просто резко, с визгом покрышек, подрезал мне путь, остановившись в полуметре от меня так, что я инстинктивно отпрянул.

Едва я опомнился, застыв в ступоре перед этой внезапно выросшей чёрной громадиной, как задняя дверь, обращённая ко мне, молниеносно открылась. Я не успел даже среагировать. Из темноты салона вырвалась огромная, волосатая, в чёрной перчатке рука. Она схватила меня за шкирку и ткань натянулась так, что дыхание перехватило. И потянула.

Сила была нечеловеческой. Меня втянуло внутрь с такой легкостью, словно я весил не больше, чем пакет с продуктами. Я полетел через порог, ударился головой о верхнюю часть дверного проёма и свалился на пол салона. Дверь захлопнулась с глухим, дорогим звуком. Машина тут же рванула с места, ускоряясь так резко, что меня прижало к ногам сидящих на заднем сиденье.

В салоне пахло дорогой кожей и сигаретами. Свет с улицы не проникал сквозь тонировку, только приглушённая подсветка салона выхватывала детали. Пол подо мной был покрыт мягким ковром. Рядом сидел тот, чья рука меня и втянула…

Я поднял голову, откашлявшись. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел на меня. Огромный, широкоплечий, в простой, но наверняка дорогой чёрной водолазке. Лицо – квадратное, с тяжёлой, ощетинившейся седой небритостью. Глаза маленькие, глубоко посаженные, как у кабана. Они смотрели на меня без эмоций, как на вещь, на проблему, которую нужно решить.

Рука, которая схватила меня, теперь лежала на его колене.

Я знал кто это. Мы называли его просто Мишка. Совсем не потому, что его звали Михаил, а из-за того, что это был оборотень-медведь. Правая рука хозяина «Рынка». Очень добродушный в общении, приятный в разговоре человек. Но все прекрасно знали на что он был способен и один взгляд на него пугал до дрожи в коленях.

«Коля, сука», – единственное что всплыло у меня в голове. Как же быстро он меня сдал.

– Успокойся, – сказал он. Голос был низким, хриплым, как скрежет гравия. – Не ори, не дергайся. Поедем, поговорим.

Я попытался отодвинутся, но его рука с такой силой сжала мою руку, что я едва не закричал.

– Я сказал – успокойся.

Я замер. Дышал часто и поверхностно. Мозг лихорадочно соображал. Машина ехала быстро, уверенно, сворачивая с улицы на улицу. Я не видел маршрута. Я видел только Мишку

– Палец, – произнёс он.

Я молчал.

– Где пальчик, Саш?

– Я… я его потерял, – хрипло выдохнул я. Врать было бесполезно.

– Как потерял?

– Меня… спалил УКАР. В метро. Пришлось прыгать в тоннель. Выронил.

Наступила пауза. Кабаньи глаза изучали меня.

– Ты знаешь, сколько он стоил?

– Нет.

– Много. Очень много. Две сотни… Его ждали. Теперь не дождутся. И очень расстроятся. А расстроенные люди… они злые.

Он помолчал, как бы давая мне осознать это.

– Короче, пока ты будешь работать дальше. Всё, что скажем. Куда пошлём. Без вопросов, без оплаты. Пока не сочтём, что отработал. Если, конечно, выживешь.

Он убрал руку с моего плеча. Я не двинулся. Боль в руке была очень сильной, после огромной лапищи Мишки.

– Первое задание уже есть. Сегодня ночью. Ты пойдёшь в одно место и принесёшь кое-что. Если принесёшь – молодечик. Если нет… – Он не договорил. Просто медленно сжал свой огромный кулак. Кости затрещали уже у него в руке.

– Ты же знаешь всё, чё тебе объяснять.

Дверь была заблокирована. Бежать некуда. Я сидел, сжимаясь от боли в плече, и смотрел в тонированное стекло, за которым мелькал знакомый, но сейчас такой враждебный город. Все мои планы, весь мой порыв вернуться в подземелье, к ней, казались теперь наивной, детской фантазией. Реальность вонзила в меня свои когти и теперь тащила в свою пасть.

Глава 5. "Упрямый дурак"

Меня высадили в какой-то промзоне на окраине Левого берега – среди серых корпусов заводов, гор щебня и полуразрушенных гаражей. Воздух здесь провонял пылью, мазутом и холодным декабрьским ветром. Мишка даже не посмотрел в мою сторону, когда я вывалился из машины на грязный снег. Машина только задержалась на секунду, а потом с рычанием рванула прочь, оставив ворох грязи на моих промокших кроссовках.

Я встал, потирая ноющее плечо, и смотрел ей вслед. Спокойной жизни у меня больше не будет. Это я понял четко. Но доставка Мишки – адская, смертельная, какой бы она ни была – назначена на ночь. А сейчас у меня было несколько часов. Несколько жалких, украденных часов.

И я решил потратить их на самое безумное, самое бесполезное и единственное, чего хотел по-настоящему. Попытаться найти путь к ней, где мой шаткий мир вывернули наизнанку.

Я каким-то чудом, на трех автобусах, петляя и постоянно оглядываясь, добрался до района «Речного вокзала». Страх был холодным, липким комком в горле, но я старался не подавать вида. Шагнул в вестибюль, прошел через турникеты, чувствуя, как камеры наблюдения сканируют мое лицо. Возможно, сейчас где-то в УКАР замигала тревожная лампочка. Или нет. Может, они уже потеряли интерес к заурядному беглецу, которого так и не поймали. А возможно я и вовсе зря переживал.

Утро, час пик в самом разгаре. Людской поток выносил меня на платформу, к заветной красной ветке. Я сел на лавочку в дальнем конце, у самого входа в тоннель, откуда вчера бежал. Теперь мне нужно было понять, как снова шагнуть туда, за черту. Как исчезнуть на глазах у сотен людей и десятков камер.

Сидя, стиснув челюсти, я наблюдал как составы приходили и уходили, выплевывая и поглощая толпы. У дежурной по платформе, женщины в синей форме с флажками, был свой ритм. Она выходила к краю платформы за несколько секунд до прибытия поезда, поднимала флажок, следила за посадкой, а потом, когда двери закрывались, делала несколько шагов вдоль состава, заглядывая в щель между вагоном и платформой - отработанный жест, чтобы убедиться, что никого не прижало.

И вот, когда подошел очередной поезд и народ хлынул в двери, я встал. Я стал частью потока, двинулся к входу в вагон, будто опаздываю и спешу запрыгнуть в состав. В самый последний момент, когда двери уже начали сходиться, я резко свернул влево, прочь от выхода, вдоль борта вагона. Мне навстречу шла та самая дежурная, опуская флажок. Я сделал вид, что споткнулся, неловко толкнув плечом мужчину с портфелем. Тот, не ожидавший, пошатнулся и налетел на женщину-дежурную. На секунду её внимание было приковано к недовольному пассажиру. Этой секунды хватило.

Я рванул. Два быстрых шага и прыжок в чёрную щель за хвостом уходящего поезда. Шум состава, и я снова летел в темноту, ударяясь коленями и локтями о шпалы, стараясь не задеть рельсы. Боль пронзила всё тело, но я тут же вскочил на ноги, отряхиваясь. Позади, на ярко освещенной платформе, жизнь шла своим чередом. Никто не кинулся в погоню.

Сработало.

Я включил «сглаз». Очки, пережившие вчерашнее изгнание, замигали, но работали. Зелёная призрачная нить тут же проступила в воздухе, уводя вглубь туннеля. В этот раз я не бежал как угорелый. Я шёл быстро, но осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. Фонарик не стал включать – его свет мог выдать меня патрулю или, что хуже, системам наблюдения УКАР, если они были вмонтированы и здесь.

Ветер встречного состава едва не сорвал меня с ног, прижав к мокрой, маслянистой стене. Шум был оглушающим – грохот колёс, визг тормозов, сдавленный рёв двигателя – всё это слилось в единый физический удар по телу. Я прижался к выступу, вжав голову в плечи, и ждал, пока поезд не пронесётся мимо. Казалось, он никогда не кончится, этот бесконечный, злой металлический змей.

Когда последний вагон скрылся в темноте, а шум отполз вдаль, оставив после себя лишь густое, давящее эхо и звон в ушах, я смог, наконец, выпрямиться. Вокруг пахло ржавчиной и сыростью – знакомый, уже почти родной запах.

С трудом вытащил из внутреннего кармана фонарик. Желтый луч вырвался во тьму, уперся в гравий под ногами, в блестящие от влаги рельсы. Я посмотрел на «сглаз». Очки работали, хоть и с помехами. Зелёная, призрачная нить висела в воздухе, уводя вглубь.