
Полная версия:
Том II. Крестовые походы: Борьба за Иерусалим. С крестом и мечом
Франки пришли освобождать христиан Востока, но очень быстро обнаружили, что эти христиане не похожи на них. Они говорили по-арабски, по-гречески, по-армянски, по-сирийски, служили по своим обрядам и не признавали власти папы. Многие из них были ближе к мусульманским соседям, чем к латинянам.
В Иерусалиме и Палестине большинство христиан были мелькитами, то есть православными, служившими по греческому обряду, но говорившими по-арабски. На севере, в Антиохии и Эдессе, жили армяне и яковиты, то есть сирийские христиане, отвергавшие решения Халкидонского собора. В горах Ливана жили марониты, со своей церковью и своими патриархами.
Латиняне поставили во главе церкви своих епископов. Греческих патриархов и епископов заменили латинскими, храм Гроба Господня перешёл к латинским каноникам. Но в остальном восточные христиане сохранили свои церкви, монастыри и обряды. В первые годы латиняне вытеснили было из храма Гроба Господня православное духовенство, но, по преданию, когда в Пасху 1101 года Благодатный огонь долго не сходил, король вернул православным их места, и огонь сошёл. Этот рассказ сохранился в нескольких источниках и показывает, что франкам приходилось считаться с местными святынями и обычаями.
Отношения с армянами и яковитами были иногда даже теснее, чем с греками. Яковитский патриарх Михаил Сириец, знакомый нам по первому тому, пишет о франках сдержанно-доброжелательно: они, по его словам, не преследовали никого за веру и считали христианином всякого, кто поклоняется кресту. Армянские князья Киликии роднились с франкскими баронами, а около 1180 года, по свидетельству Вильгельма Тирского, марониты признали власть Римской церкви. Кристофер Маккевитт называет эти отношения «грубой терпимостью». Франки не пытались обратить восточных христиан в своё исповедание и не вмешивались в их внутренние дела. Но и не допускали их к власти: высшие должности в государстве и церкви оставались за латинянами.
Восточные христианские общины преследовали разные цели. Армянские князья заключали брачные союзы с франкской знатью, а духовенство других церквей заботилось о сохранении своих обрядов и учреждений. Притязания латинских епископов на старые кафедры порождали споры; торговля и соседство, напротив, заставляли искать соглашения. Положение различалось по областям и менялось со временем.
Мусульман в городах после завоевания почти не осталось: одних перебили, другие бежали. Но там, где города сдавались по договору, как Тир в 1124 году, часть мусульман могла остаться. В деревнях же мусульманские крестьяне составляли значительную часть населения, особенно в Галилее, Самарии и вокруг Наблуса.
Рынки приморских городов были связаны с мусульманскими владениями во внутренних областях. Через посредников продолжали поступать зерно, ткани, масло, металлы и ремесленные изделия. Во время перемирий торговля оживлялась, а походы делали дороги опасными. Правителям приходилось ограничивать снабжение противника, не лишая собственные города необходимых товаров.
Евреев в Заморье было немного. Знаменитый путешественник Вениамин Тудельский, испанский еврей, объехавший Средиземноморье около 1170 года, нашёл в Иерусалиме всего около двухсот еврейских семей, занимавшихся окраской тканей у Давидовой башни, в Акре около двухсот человек, в Тире около пятисот. Франки запретили нехристианам жить в Иерусалиме, и, видимо, эти красильщики были исключением, связанным с их ремеслом. Вениамин описывает святыни и общины без особой горечи, и его книга, переведённая на многие языки, в том числе на русский, остаётся важным свидетельством о жизни евреев под властью латинян.
Самые живые рассказы о мусульманах среди франков оставил Усама ибн Мункыз. Он не раз бывал в Иерусалиме как посол Дамаска и дружил с некоторыми франкскими рыцарями. Однажды, рассказывает он, он пришёл молиться в мечеть аль-Акса, где тогда жили тамплиеры, его друзья, и они отвели ему маленькую часовню рядом. Он встал на молитву, повернувшись к Мекке, но тут какой-то франк подскочил к нему, схватил и повернул лицом на восток, крича: так молятся! Тамплиеры оттащили его и извинились: это чужестранец, прибывший на днях из франкских земель, он никогда не видел, чтобы кто-нибудь молился иначе. Усама замечает, что франки, давно живущие на Востоке, лучше новоприбывших: они привыкли к мусульманам и ведут себя учтивее.
Тот же Усама рассказывает о франкском рыцаре в Антиохии, который пригласил его в гости и угостил прекрасным обедом. Рыцарь сказал, что у него повар египтянин и что он не ест свинины и не держит её в доме. Усама, однако, ел с осторожностью. В других рассказах он смеётся над франкским судом поединком, удивляется, как свободно франкские женщины разговаривают с чужими мужчинами, и с ужасом описывает франкских лекарей, о чём говорилось в томе I. Его книга полна противоречий: франки у него то храбрые и честные противники, то дикие звери, «у которых есть только доблесть и война». Но именно эта противоречивость делает её правдивой.
Как жилось мусульманским крестьянам под властью франков, мы обычно знаем лишь со слов самих франков или путешественников вроде Ибн Джубайра, о котором говорилось выше. Но есть и рассказ изнутри. В XIII веке дамасский учёный Дия ад-Дин аль-Макдиси записал историю своей семьи, род Бану Кудама из деревни Джаммаиль близ Наблуса. Глава рода, проповедник и знаток права Ахмад ибн Кудама, жил в деревне, принадлежавшей франкскому сеньору, и, по семейному преданию, был недоволен его поборами, а ещё больше тем, что вокруг него собирались крестьяне слушать проповеди. В 1156 году Ахмад, опасаясь расправы, тайно бежал в Дамаск, а вслед за ним ушли десятки семей из соседних деревень. В Дамаске беженцы поселились на склоне горы Касьюн и основали там новый квартал, Салихийю, который существует и сегодня.
Один из сыновей Ахмада, Муваффак ад-Дин ибн Кудама, вырос в Дамаске и стал одним из самых известных мусульманских правоведов своего века. В 1187 году он вместе с братом участвовал в походе Саладина и был при Хаттине. Израильский историк Бенджамин Кедар, подробно разобравший эту историю, считает, что она показывает и обычную жизнь мусульман под франкской властью, где крестьяне платили подати и жили в своих деревнях, и её пределы: проповедь джихада в деревне франкского сеньора была уже опасна. Бегство Бану Кудама было не массовым исходом, но оно говорит о том, что некоторые мусульмане Палестины предпочитали власти франков изгнание.
Жилище устраивали сообразно достатку семьи и местным обычаям. Каменные стены защищали от летнего зноя, но зимой в комнатах нередко было сыро. Во внутреннем дворе готовили пищу и занимались домашней работой. В тесных городских кварталах лавки и мастерские соседствовали с жилыми комнатами. Об этой повседневной жизни археологические находки рассказывают порой больше, чем хроники.
Пища зависела от урожая, достатка и религиозных предписаний. Обычно ели хлеб, бобовые, овощи, масло и сезонные плоды; мясо появлялось на столе реже. В приморских городах продавали рыбу, а купцы привозили продукты из других областей. Общие рынки не означали одинакового рациона у людей разных общин.
Для приготовления пищи, обжига керамики и кузнечного дела требовались дрова или древесный уголь. В безлесных районах топливо обходилось дорого, особенно если путь доставки был небезопасен. Поэтому мастерские старались устраивать там, где имелись вода, сырьё и доступ к рынку.
О болезнях и лечении жителей Заморья источники сообщают гораздо меньше, чем о королевских походах. Жара, теснота портовых кварталов, нехватка чистой воды и трудные дороги угрожали и горожанам, и путникам. Помощь больным оказывали лекари разных традиций, а также монастырские и благотворительные учреждения.
Ещё одна небольшая община, о которой обычно забывают, жила в самом сердце королевства. Самаритяне, потомки древних жителей Самарии, почитавшие священной гору Гаризим над Наблусом и признававшие из всей Библии только Пятикнижие, сохранились в Палестине с античных времён. Вениамин Тудельский около 1170 года насчитал в Наблусе, по его словам, около тысячи самаритян, а ещё небольшие общины в Кесарии и Аскалоне. Он описывает их обычаи с любопытством и некоторым отчуждением: для него, как и для большинства иудеев, самаритяне были чужими. Франки, кажется, мало отличали их от прочих местных жителей. Самаритянская хроника, составленная гораздо позже, в XIV веке, сохранила память о бедствиях этих лет: в 1137 году, когда дамасское войско совершило набег на Наблус, многие самаритяне были уведены в плен. Община пережила и франков, и мамлюков, и османов. Несколько сотен самаритян живут у горы Гаризим и сегодня, и каждый год совершают там пасхальное жертвоприношение, как в древности.
Франкское правосудие поражало восточных соседей больше, чем что-либо другое. Усама ибн Мункыз рассказывает о нём два случая, которые сам видел или о которых слышал от очевидцев. Оба связаны с Наблусом.
В первом случае франки обвинили двух мусульманских крестьян в том, что они навели разбойников на паломников. Одного из них, рассказывает Усама, подвергли испытанию водой. Посреди площади поставили большую бочку, наполнили водой, связали обвиняемому руки и ноги и бросили в воду. Если человек невиновен, говорили франки, вода примет его и он утонет, а если виновен, вода его вытолкнет. Несчастный изо всех сил старался уйти под воду, но не смог, и его признали виновным и выкололи ему глаза. Усама рассказывает об этом с изумлением: такого способа искать истину мусульмане не знали.
Во втором случае двое франков, старый кузнец и молодой человек, по приговору суда должны были биться в судебном поединке. Наблюдавший за этим Усама описывает, как старик, сначала уступавший, вдруг сбил молодого и задушил его. Победителя признали правым. Усама добавляет, что сеньор Наблуса подарил кузнецу плащ, и замечает с горькой иронией: вот какое у франков правосудие и вот как они судят.
Испытание водой и судебный поединок применялись на Западе, когда свидетельских показаний не хватало. Церковные власти всё чаще возражали против таких процедур; в 1215 году Четвёртый Латеранский собор запретил духовенству участвовать в ордалиях. В XII веке они ещё сохранялись, и франки пользовались ими на Востоке. Усама ибн Мункыз, знакомый с исламским судопроизводством, воспринимал подобные испытания как жестокий обычай. Вместе с тем он отмечал случаи справедливого разбирательства у франков, когда знатные люди не вмешивались в решение рыцарского суда.
Война между франками и мусульманами никогда не прерывала торговлю. Караваны из Дамаска шли к морю через франкские земли, и франкские сеньоры брали с них пошлины. Ибн Джубайр, о котором уже говорилось, проехал этим путём в сентябре 1184 года, в разгар войны между Саладином и королевством. Он изумлён: христиане и мусульмане ведут войну, их войска сражаются, а купцы ходят туда и обратно, и никто их не трогает. Мусульмане пишет он, платят франкам пошлину в их землях, христиане платят мусульманам в их землях, и между ними полное согласие. Воины заняты войной, а народ живёт в мире.
На границе караван остановили у замка Торон, где франки собирали пошлину. Ибн Джубайр подробно описывает, как всё было устроено. В Акре караван провели в таможню, большое здание с двором, где сидели писцы-христиане, писавшие по-арабски чернилами чёрного дерева, как он с удовольствием отмечает, и записывали товары. Вели они себя вежливо, без грубости и без лишних поборов. Купцы, не желавшие платить пошлину сразу, могли оставить товары на складе. Ибн Джубайр вынужден признать, что франкская таможня работала честнее, чем многие мусульманские.
Эти пошлины были одним из главных источников доходов королевства. Дорога из Дамаска к морю приносила иерусалимским королям огромные деньги, и поэтому они так дорожили миром с Дамаском, о котором рассказывается в четвёртой и пятой главах. А мусульманским купцам франкские порты давали выход к средиземноморской торговле с итальянцами. Для обеих сторон торговля была важнее войны, и это во многом объясняет, почему война так часто прерывалась перемириями.
Одна из самых любопытных подробностей жизни Заморья связана с деньгами. Местная торговля веками велась на золотые динары Фатимидов, которые франки называли безантами, то есть «византийскими» монетами. Когда франкам понадобилась своя золотая монета, они не стали изобретать новую, а начали чеканить точные подражания египетским динарам. На этих монетах, которые нумизматы называют «сарацинскими безантами», стояли арабские надписи с именем фатимидского халифа и мусульманским исповеданием веры: нет бога, кроме Бога, и Мухаммад пророк Его.
В Заморье ходили монеты разных государств. Землевладелец получал часть дохода зерном или маслом, ремесленник — мелкой монетой, а купец, закупавший морской груз, предпочитал золото. Разные денежные системы усложняли расчёты и обеспечивали работой менял.
За хлеб и услуги носильщика расплачивались мелкой монетой. Корабельные грузы и земельные доходы оценивали в счётных единицах, причём указанная в записи сумма не обязательно передавалась наличными.
Франки чеканили такие монеты в Акре, Тире и Триполи больше ста лет. Их охотно брали купцы по всему Средиземноморью, потому что они выглядели как привычные динары. Мало кто из франков вообще умел читать арабские надписи, и их, видимо, нисколько не смущало, что на королевской монете прославляется пророк ислама. Лишь в 1250 году, когда в Акру прибыл папский легат и узнал, что пишется на монетах, он с возмущением запретил этот обычай. Франки подчинились, но поступили очень практично: продолжали чеканить монеты с арабскими надписями того же вида, только теперь в них говорилось о Святой Троице и стояла дата от Рождества Христова.
Монетные находки дополняют письменные свидетельства, но не дают однозначных ответов. Клад могли спрятать перед нападением, а потерянная монета ещё не доказывает существования оживлённого рынка. Находки следует сопоставлять с расположением дорог, поселений и известными торговыми путями.
При обмене монет учитывали их происхождение, вес и пробу. За проверку менялы брали плату. В дальней торговле прибегали к поручителям и посредникам: деньги и товар нередко прибывали в разные сроки, а участники сделки находились в разных городах.
Арабские надписи на франкских монетах свидетельствуют прежде всего о потребностях торговли. Религиозные границы никуда не исчезали, но купцам и сборщикам пошлин требовались деньги, которые принимали и христиане, и мусульмане.
В повседневном обиходе франков постепенно закреплялись местные товары, монеты и способы расчёта. Торговые привычки менялись быстрее, чем религиозные убеждения.
За городскими стенами трудились мастера, без которых не обходились ни порт, ни крепость. Корабелам требовались доски, смола, канаты и железные крепления; каменщикам — известь и инструменты; кожевникам — вода и место для выделки шкур. В грамотах ремесленники редко названы поимённо. Об их занятиях свидетельствуют постройки, перечни повинностей, археологические находки и отдельные упоминания в документах.
Посуда и светильники из раскопок помогают представить городской быт. В одном доме встречались изделия местных гончаров и привозные вещи. Однако по происхождению сосуда нельзя определить язык или веру его владельца. Археология лучше показывает производство и обмен, чем состав семьи.
Работа ремесленника зависела от сырья и покупателей. Гончару нужны были глина, вода и топливо, красильщику — красители и ёмкости, каменотёсу — камень и возможность доставить его в город. Осада нарушала снабжение, а уход мастеров затруднял восстановление домов и хозяйственных построек даже после прекращения боёв. Поэтому ущерб от войны не исчерпывался разрушенными стенами и потерями гарнизона.
Не все городские мастерские работали на заморскую торговлю. Гончар продавал посуду соседям, пекарь снабжал хлебом квартал, сапожник чинил обувь путникам. Такие занятия обеспечивали повседневную жизнь и в те месяцы, когда в гавань не приходили крупные суда. За рассказами о богатых купцах легко упустить этот менее заметный, но необходимый труд.
Торговые споры осложнялись различиями языка, веры и судебных обычаев. Купцы искали свидетелей, переводчиков и посредников, которым доверяли обе стороны. Поскольку письменное соглашение заключали не всегда, многое зависело от репутации. Деловые связи порой сохранялись даже во время войны.
В Израиле, Иордании, Ливане и Сирии сохранились развалины множества крестоносных замков. Для франков, испытывавших постоянную нехватку воинов, крепость была опорой власти: небольшой гарнизон мог оборонять дорогу, взимать подати с окрестных деревень и укрывать жителей во время набега.
Первые франкские укрепления нередко представляли собой квадратную башню за стеной; порой их возводили на месте византийских или арабских построек. Во второй половине XII века появились крепости с несколькими линиями стен, круглыми башнями и рвами, вырубленными в скале. Среди наиболее известных — Крак-де-Шевалье в Сирии, принадлежавший госпитальерам, Керак в Трансиордании и Бельвуар над Иорданской долиной.
В 1909 году британский студент Томас Эдвард Лоуренс, будущий Лоуренс Аравийский, пешком обследовал замки Сирии и Палестины. В своей работе он отстаивал западное происхождение франкского крепостного строительства. Позднее историки, в том числе Хью Кеннеди в книге «Замки крестоносцев» (1994), убедительно показали взаимное влияние западных, византийских и арабских строительных приёмов.
Возведение крепостей и содержание гарнизонов требовали больших средств. С середины XII века бароны всё чаще передавали замки тамплиерам и госпитальерам, способным поддерживать постоянные гарнизоны. К концу столетия военные ордена контролировали многие важнейшие укрепления Заморья.
Строительство храмов занимало особое место в жизни латинского королевства. За восемьдесят восемь лет франкского владычества в Иерусалиме были возведены или перестроены сотни церквей; их многотомный каталог составил британский исследователь Денис Прингл. Крупнейшим сооружением стал храм Гроба Господня: латиняне объединили его святыни под одной крышей и освятили храм в 1149 году. Романские черты здания различимы и после позднейших перестроек.
Прежде чем начать кладку, строителям предстояло получить участок, собрать средства, нанять мастеров и наладить подвоз извести, дерева и камня. Строительный лес иногда доставляли издалека. Письменных сведений о подрядчиках немного, зато в самих зданиях видны приёмы как западных зодчих, так и местных каменотёсов.
Латиняне не всегда строили церкви заново. Они приспосабливали прежние святыни, перестраивали алтари, меняли порядок служб и распределяли помещения между общинами. Поэтому под «франкской церковью» может подразумеваться и новое здание, и древний храм с иным убранством и духовенством. Такие перемены затрагивали повседневную религиозную жизнь горожан — от календаря праздников до доступа к святыням.
Во главе латинской церкви стояли патриархи Иерусалима и Антиохии, под ними архиепископы Тира, Кесарии, Назарета, Петры, епископы и аббаты. Храм Гроба Господня обслуживали каноники, жившие по уставу святого Августина. Появились латинские монастыри на горе Сион, на горе Фавор, в Вифании. Многие из них получали богатые земли не только на Востоке, но и в Европе, где у них были свои приорства.
В мастерских Иерусалима и Акры работали художники, соединявшие западные, византийские и восточные традиции. Американский искусствовед Ярослав Фольда в книге «Искусство крестоносцев на Святой земле» (1995) показывает, что именно здесь сложился особый стиль, который называют искусством крестоносцев. Его лучшим памятником стала Псалтирь королевы Мелисенды, о которой будет рассказано в пятой главе.
Убранство храмов создавали мастера разных школ, а выбор сюжетов во многом определяли заказчики. Поэтому отдельный художественный приём не позволяет надёжно установить происхождение мастера.
Большая стройка требовала подвод, носильщиков, плотников, извести и воды. Доставка материалов затрудняла движение по узким улицам; ход работ зависел от погоды и наличия рабочих. После освящения храма оставались постоянные расходы на духовенство, кровлю и светильники. Грамоты чаще называют богатых дарителей, чем людей, трудившихся на строительстве.
Церковное убранство создавалось в разных мастерских. Резчики по камню, мозаичисты, миниатюристы и мастера металлической утвари могли происходить из западных или местных христианских общин; на их работу влияли и связи с Византией. Поэтому изделия для латинских заказчиков нередко отличались от произведений, изготовленных во Франции и Италии.
В Антиохии в 1127 году клирик Стефан Пизанский перевёл на латынь медицинский трактат персидского врача аль-Маджуси, назвав его «Королевской книгой». Вильгельм Тирский владел арабским настолько, чтобы обращаться к историческим сочинениям; написанная им история восточных правителей не сохранилась. Некоторые бароны, в частности Рено Сидонский, говорили по-арабски и беседовали с мусульманскими учёными. Подобные встречи были редки, но важны для понимания жизни Заморья.
Медицинские трактаты переводили, переписывали и сокращали для новых читателей. При этом арабские термины в латинском сочинении не всегда означали, что его составитель знал арабский: он мог пользоваться готовым переводом.
Новая земля удивляла пришельцев не только людьми, но и природой. Альберт Ахенский рассказывает, как крестоносцы ещё в 1099 году под Триполи и Аркой впервые увидели сахарный тростник, который местные называли «цуккара», и, изголодавшись, жевали его стебли, высасывая сладкий сок. Фульхерий Шартрский, проживший в Палестине больше четверти века, посвятил природе целые страницы своей хроники. Он перечисляет зверей и змей Востока, о многих из которых западные читатели знали лишь по книгам древних авторов, и с удивлением сообщает, что в одной из речек у Кесарии водятся крокодилы, нападающие на животных. Речку и сегодня называют Крокодиловой, а последних крокодилов там, по рассказам, видели в начале XX века. Фульхерий объясняет читателям на Западе, как здесь пашут, когда сеют и собирают урожай, когда идут дожди. Эти страницы мало что говорят о войне, но многое о том, как первые поколения франков осваивали чужую землю и постепенно привыкали считать её своей.
Франки, оставшиеся на Востоке, многое переняли у соседей. Они носили лёгкие шёлковые и хлопковые одежды, надевали поверх кольчуги длинные накидки от солнца, покрывали головы платками, как местные жители. Они пристрастились к баням, которые на Западе после Античности почти исчезли, и ели местную пищу с пряностями, рисом и сахаром. Знатные дамы носили восточные украшения и ткани. В домах появлялись ковры, мраморные фонтаны, внутренние дворики.
Приезжавшие с Запада нередко смотрели на местных франков с подозрением. Привычка к восточному укладу казалась им признаком изнеженности и ослабления веры. В XIII веке потомков франкских поселенцев, родившихся на Востоке, называли пуленами; слово могло звучать пренебрежительно. Некоторые хронисты упрекали их в трусости, корыстолюбии и готовности договариваться с мусульманскими правителями.
Франки, родившиеся в Заморье, лучше знали местные обычаи и чаще считали перемирие разумным выходом. Новоприбывшие крестоносцы порой принимали такую осторожность за слабость. Различия в опыте становились причиной споров о том, как вести войну и договариваться с соседями.
Ни один рассказ о франках у Усамы ибн Мункыза не цитируют так часто, как рассказ о врачах. Франкский владетель соседней крепости пишет Усама, попросил его дядю прислать ему врача. Тот отправил к нему врача-христианина по имени Сабит. Через десять дней Сабит вернулся, и его спросили, как он так быстро вылечил больных. Сабит ответил, что вылечить не успел.
К нему привели рыцаря, у которого на ноге образовался нарыв, и женщину, страдавшую сухоткой. Рыцарю Сабит сделал припарку, и нарыв начал вскрываться и заживать. Женщине он назначил лёгкую пищу. Тут явился франкский врач и объявил, что этот человек ничего не смыслит в лечении. Рыцаря он спросил, что тот предпочитает: жить с одной ногой или умереть с двумя. Рыцарь выбрал жизнь. Тогда лекарь велел принести топор и позвал сильного воина. Со второго удара пишет Усама, мозг брызнул из кости, и больной тут же умер. Женщине франкский врач поставил другой диагноз: в её голове сидит дьявол. Он обрил ей голову, сделал крестообразный надрез и натёр его солью, и женщина тоже умерла. «Тогда я спросил их, нужен ли я им ещё, и они сказали, что нет, и я вернулся, узнав об их врачевании то, чего прежде не знал».
Этот рассказ часто приводят как свидетельство жестокости франкской медицины, однако Усама писал для мусульманской аудитории и охотно включал в книгу занимательные истории. В той же главе он упоминает два удачных случая лечения франкскими средствами: один лекарь помог мальчику, страдавшему золотухой, другой подсказал средство от загнивающей раны. Оба случая Усама оценил положительно.

