Полная версия:
Тёмные сказки: ужасы русского фольклора
– Какое твоё предложение?
– А возьмешь меня замуж, тогда выйдешь и со мной вместе поедем. А не возьмешь, то до смерти у меня останешься, как все прочие. Разве что только твой отец от меня сбежал, помог ему валет червей, ну а тебе не поможет. Тебе его не найти, далеко у меня убран.
– Далеко, а я всё-таки постараюсь его разыскать и до тех пор тебя замуж не возьму. Теперь ты разреши мне походить по твоим комнатам и рассмотреть, где у тебя что есть.
– Ну что же – ходи, сколько хочешь, ежели за месяц не найдешь валета, то тогда ты должен меня взять замуж.
И вот он начал с того же дня ходить по комнатам. И сколько он не ходит, нигде ничего не может найти, а времени уж прошло полмесяца. Ну, думает, погиб я здесь. Заходит в одну комнату, видит – стоит аналой среди комнаты. И на нём лежат книга очень толстая, а в углу висит большая полка, а на полке камень лежит. Дай, думает, почитаю эту книгу. И стал читать. Читал, читал до тех пор дочитал, что камень заходил взад-вперед по полке. Он бросил чтение, камень успокоился и всё стало по-прежнему. И сам устал, повалился отдыхать и заснул так крепко, что ничего не слыхал. Вдруг видит во сне, приходит к нему валет червонный и говорит:
– Ну, молодец, немного ты сам себя не погубил. Больше не читай этой книги, пока меня не достанешь. Иди в следующую комнату, там увидишь люк есть, открой этот люк и спустись вниз по лестнице. За той лестницей будет вторая, потом будет третья, а по третьей спустись до самого низа, за самую нижнюю ступеньку схватись руками. Там темно будет, дна не видать, да ты не робей, разожми руки и вниз падай. В которую сторону упадешь головой, в ту сторону иди, ищи меня. Придешь к большому камню, я как раз нахожусь под этим камнем, ты его отворачивай, протяни руку под камень, и я тебе попаду прямо в руки. А коли не сумеешь достать меня – то не выбраться тебе будет, тут и погибнешь.
Вскочил купеческий сын со сна, и думает: «Во сне ли видел я, или было привидение какое? Но, что не было, пойду искать. Старик сказал, что он приснится мне, наверно, он и снился». И вот приходит в ту комнату и, как говорил мальчик, так стал он делать. Открыл люк, спустился на первую лестницу, потом на вторую и третью, схватился руками за последнюю ступеньку и повис, ноги ещё до земли не хватают. Не знает, далеко ли земля или близко, а спуститься надо, раз велел валетик. И вот он разжал пальцы и полетел вниз. Долго ли коротко летел, этого я не знаю. Когда прилетел на землю, в которую сторону упал головой, туда и пошел. И пришел к огромному камню. Камня никак не может отвернуть, старался, старался, только чуточку подвинул. Сунул руку под камень и как раз попал ему валет червей. Вот он взял его, перебросил с руки на руку, сделался мальчик.
– Ну, купеческий сын, теперь мы с тобой не пропадем. Старуха-та, что хочет тебя в мужья взять, мне сестра. Далеко она меня запрятала, но я всё-таки показался тебе, и вот мы выйдем с тобой на волю и будем вместе жить до самой смерти. Давным-давно сестра меня обернула валетом червонным, а ещё одну сестру нашу обернула камнем, что на полке в комнате с книгой лежал. Ты когда эту книгу читал, чуть себя не погубил. Ежели бы ещё стал читать, этот камень упал бы на пол, рассыпался и из него сделалась бы женщина, она бы встала, тебя задушила. Ну, теперь пойдем в ту самую комнату.
Приходят в комнату, он ему и говорит:
– Ты читай до тех пор, пока не явится из камня женщина, а я буду стоять наготове.
И вот начал он читать эту книгу. Читал, читал, камень заходил опять на полке, а он не перестает читать и не обращает внимания на камень. Камень свалился с полки и рассыпался, и сделалась женщина, и хочет на него наброситься. Как раз выскочил мальчик, схватил её в обе руки и разорвал пополам.
– Ну, – говорит, – больше она не воскреснет. Пойдем теперь к нашей чародейке.
Вот они приходят к старухе, она видит, что уже нашел купеческий сын валета червей и хочет на него накинуться, чтобы удушить его, но мальчик успел прежде, схватил и удушил её. Тут как раз топилась печка, бросил мальчик её в печку, и сжег её там. Когда она вся сгорела, выгреб золу и рассеял по воздуху.
– Эта, – говорит, – тоже больше не воскреснет. Закроется этот проклятый замок навеки. А я никогда не сделаюсь картой, а всё буду человеком.
Итак, начали они всё, что было драгоценного, прибирать к отходу. Мальчик сработал корабль, который стоял уже совсем готовый, и на этот корабль стали носить все драгоценности из замка. И когда всё было готово, нагрузили полный корабль золота и серебра и стали приготовляться к отходу. И так поплыли во свою родину. Шли, шли, долго ли коротко, наконец, приходят к своему городу. Народ увидал, что какой-то корабль идет с заграничным товаром, то все пошли на корабль и увидали, что пришел ихний бывший сын купца. Уже они не считали его живым, потому что прошло несколько лет тому времени и никаких вестей не было. И слух разнесся по всему городу, что явился такой-то купец. Когда узнала жена, что пришел ейный муж, то она пошла посмотреть, что правда ли это есть он. Приходит и убедилась, что именно он, но на глаза ему не показалась и ушла обратно к своим родным. А купеческий сын когда вышел в город, приходит на то место, где построен у него был дом, который сгорел, и говорит мальчику:
– Сработаем здесь дом и будем жить вместе.
– Сейчас, – говорит, – будет!
Но успел оглянуться, смотрит, уже стоит каменный двухэтажный дом, даже лучше того, что у отца был, и магазин, полный товару, а в магазине покупателей и приказчиков полным-полно. И вот начали они с ним жить теперь. По городу слух прошел, что опять выстроен такой большой дом каменный, лучше, что и раньше было. И пошел он теперь к своему тестю и стал звать жену вместе жить. Она согласилась.
– Только опять не сгорит ли наш дом?
– Нет, теперь до смерти будет безызменный.
И так начали свою жизнь провожать. Этот мальчик подрос большой, тоже поженился и начали вместе жить-поживать и добра наживать. Вот и сказка вся, больше врать нельзя.
Текст из сборника Разумовой А. П., Сенькининой Т. И. (Разумова, Сенькина 1974, 56–65), записан в Лоухском районе республики Карелия, относится к сюжетному типу № 611* «Пиковый валет» по СУС. Текст дан в литературной обработке.
Сюжет содержит логическую несостыковку: старуха сначала говорит, что единственное условие, на котором купец может покинуть остров – это брак с ней, а некоторое время спустя купец говорит: «Видно, приходится тебя замуж брать и с тобою здесь век проживать». Во второй части сказки, где сын купца попадает в ту же ситуацию, что и его отец, противоречие снимается: старуха предлагает жениться на ней и вместе покинуть остров. В другой версии сказки встреченные купцом на острове девушки, чья роль аналогична в сюжете роли старухи, грозятся его убить, если он не примет их предложение (Зеленин 1991, 251).
Волшебный помощник, заключенный в игральную карту – нетипичный и очевидно поздний образ. Первое упоминание карточной игры в исторических документах относится к 1649 году и касается, по-видимому, городского (слободского) населения (Райан 2006, 57); можно предполагать, что игральные карты в крестьянском быту получили распространение позже. Церковь считала карточную игру грехом, за который была положено наказание, епитимья (там же, 58). В народном сознании карты и карточная игра воспринимались как атрибут нечистой силы, как и многие другие первоначально чуждые крестьянскому быту предметы и практики – так, зеркало, картофель, чай, табак, сложные механизмы воспринимались как изобретение черта (Белова, Кабакова 2014, 492–493). В разных фольклорных текстах в карты играет с человеком черт (Афанасьев 1, 341–344, Райан 2006, 78; ук. Айвазян, Якимовой В I 28 Черт играет в карты без крестей), а также демонические персонажи друг с другом (один леший проигрывает другому диких зверей, которыми он распоряжается – ук. Зиновьева А I 38). Согласно разным свидетельствам, игральными картами следовало снабдить домового, чтобы он не безобразничал в доме (Корепова 2007, 24), карта «с картинкой» (видимо, валет, дама или король) могла быть использована как орудие злого колдовства, с её помощью в чужой дом подселяли нечистого духа (кикимору), который причинял беспокойство его обитателям (Власова 2015, 308). В волшебной сказке, относящейся к тому же сюжетному типу, что и рассматриваемая нами, чудесные помощники, появляющиеся из игральной карты, названы «нечистыми духами» (Зеленин 1991, 254); по аналогии с демоническими помощниками колдуна они угрожают замучить своего хозяина, если тот не даст им приказаний (ср. комм. к тексту «Жизнь колдуньи» из раздела «Сказки о ведьмах и колдунах»).
В русских волшебных сказках чудесные помощники, как правило, лишены индивидуальной судьбы, не описываются подробно, их действия в точности соответствуют воле того, кто их вызвал: «выскочило из колечка три молодцев и сто семьдесят богатырев и спрашивают у него: „Что заставишь нас работать?“» (Афанасьев 2, 40), «тотчас явилось перед ним двенадцать молодцев, все на одно лицо, волос в волос, голос в голос» (там же, 47). Природа персонажей этой категории чаще всего не разъясняется, иногда – понимается как демоническая: «Мы не люди, а духи! Что ты желаешь, мы исправим! А если ты не будешь нас посылать, мы тебя убьем самого!» (Зеленин 1991, 253). Осмысление чудесного слуги как заколдованного человека, который обретает свой первоначальный облик в финале – нетипичная для русской сказки черта. Близкий мотив иногда встречается в европейском фольклоре. Согласно некоторым сюжетам, в финале сказки герой оказывается вынужден убить животное-помощника; конь или лисица оказывается заколдованным принцем, а отрубание головы – единственным способом вернуть ему человеческое обличье (Гримм 2010, 326–327; Асбьерсен 2020, 152–153).
Заколдованная сестра
Жили-были старичок да старушка. У этих старичка да старушки были сын и дочь, брата звали Иваном, а сестру Марфой.
Эти старичок со старушкой жили-пожили, да померли. Брат ходит на охоту, а сестра всё дома хозяйничает. Вот однажды ходил брат по лесу да и встретил царя, который тоже на охоту выехал; звали того царя Агар Агаровичем. Вот разговорились они.
– Ты с кем, – спрашивает, – живешь?
– Я живу с сестрой двое, родители померли.
– А какая у тебя сестра?
– У меня сестра такая: засмеется – так вся жемчугом вокруг сыпется, а заплачет – так золотом плачет.
Агар Агарович и говорит:
– Отдай её за меня замуж.
Иван отвечает:
– Не знаю, если согласна она будет.
– Ну, – говорит, – спроси! Завтра здесь же сойдемся.
Приходит брат домой невеселый. Сестра его и спрашивает:
– Что ты, братец, не весел?
Сперва он ей не открылся, всё отговаривается. Вот сели, попили, поели, он и спрашивает:
– Ходил я по лесу, да и повстречал царя, Агара Агаровича, и он сватается за тебя. Ты согласна за него замуж?
Она говорит:
– Согласна.
Ну, наутро пошел Иван на охоту, в том же самом месте сошлись с Агар Агаровичем, Агар Агарович спрашивает:
– Согласна ли твоя сестра замуж?
– Согласна.
– Ладно, – говорит, – есть у меня в городе высокая колокольня, как зазвонят в ней колокола, на много верст вокруг слышно. Завтра как в колокол ударят, пусть моя невеста умывается, а в другой-от ударят, так пусть и утирается, а в третий ударят, так пусть башмачки на ноги одевает, а в четвертый ударят, так пусть платьице на плечи накинет, а в пятый-то ударят, так пусть в сени выходит, а в шестой-то ударят, так пусть и на крылечко выходит, в седьмой-от ударят, так и за ей приедут.
Посидели, потолковали, распростились, разошлись.
Пришел вечером брат с охоты и стал сестре рассказывать:
– Вот, сеструшка, завтра в колокол ударят, так ты и умывайся, во второй-то ударят, так ты утирайся, в третий-то ударят, так и башмачки на ноги надевай, в четвертый-то ударят, так и платьице на плечи накидывай, в пятый-то ударят, так и в сени выходи, в шестой-то ударят, так и на крылечко выходи, а в седьмой-то ударят, так и приедут за тобой.
Вот утро пришло. В колокол ударили, стала Марфа-крестьянская дочь умываться. Вдруг из леса пришла яга-баба:
– Ой, – говорит, – Марфа, какое у тебя мыльце хорошенькое, а у моей-то дочки-ягарнушки нет ничего!
Она то отдала, себе лучше взяла. Во второй раз ударили, стала утираться.
– Ой, какое у тебя, Марфа, полотенце хорошее, а у моей-то дочки-ягарнушки нет ничего!
Она и то отдала, себе лучше взяла. В третий раз ударили, она стала башмачики надевать.
– Ой, – говорит яга-баба, – какие у тебя башмачики хорошие, а у моей-то дочки-ягарнушки нет ничего!
Она те отдала, себе лучше взяла.
В четвертый ударили, она стала платьице на плечи накидывать.
– Ой, какое у тебя, Марфа, платьице хорошенькое, а у моей-то дочки-ягарнушки нет ничего!
Она то отдала, себе лучше взяла.
В пятый ударили, она вышла в сени. А в шестой-то ударили, яга-баба её хлопнула плеточкой на крылечке и превратила в птичку, а жениху подсунула свою ягарнушку.
Сваты приехали и знать ничего не знают, и отвезли, повенчали их.
Живет-поживает ягарнушка в царском тереме. Захохочет – только слюни летят, – а заревет – слезами ревет.
Заприметил это царь Агар Агарович и говорит Ивану:
– Вот, брат говорил, что она засмеется – так вся жемчугом вкруг обовьется, а заплачет – так золотом плачет, а вот она как!
И взял брата в тюрьму посадил. Иван сидит и сам не знает, за что. Сидит-посиживает, ничего не знает, не ведает. Вдруг ночью прилетает птичка на царский двор, спрашивает слуг да тюремных сторожей человеческим голосом:
– А спит ли Агар Агарович с молодой женой ягарнушкой?
Слуги отвечают:
– Спит.
– А спит ли мой братец в тюрьме?
– Нет, не спит, – слуги отвечают.
– А пустите меня.
Залетела в темницу через малое окошечко, перышко с себя сдернула, другое сдернула, третье сдернула, и очутилась девицей. Посидела, поплакала, кучу золота наплакала, вторую – жемчугу. Брат тут и узнал, за что сидит в тюрьмы. А как утро настало, собрала Марфа свои перышки, обернулась снова птичкой и улетела.
На другой вечер пять прилетает птичка. Прилетела на двор, опять закричала:
– Спит ли Агар Агарович с молодой женой ягарнушкой?
Слуги отвечают:
– Спит.
– А спит ли мой братец в тюрьме?
– Нет, не спит, – отвечают.
– Пустите меня!
Залетела в темницу через малое окошечко, перышко с себя сдернула, другое сдернула, третье сдернула, и очутилась девицей – и такой красавицей, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Посидела, поплакала, кучу золота наплакала, вторую – жемчугу. Опять утренняя заря стала заводиться, опять обернулась птичкой и улетела.
Настал день, пришли слуги в тюрьму к Ивану пол подмести, и намели кучу золота, вторую – жемчугу. Подивились слуги, пошли, царю донесли.
– Так и так, прилетала два вечера птичка и говорила человеческим голосом: «Спит ли Агар Агарович с молодой женой ягарнушкой?» И мы отвечали: «Спит». – «А спит ли мой братец в тюрьме?» – «Нет, не спит». Тогда залетала она в тюрьму через малое окошечко. А мы зашли туда сегодня пол подмести, и намели кучу жемчугу, вторую – золота.
Вот Агар Агарович говорит:
– Прилетит она, скажите мне.
Вдруг опять вечер приходит, птичка прилетает к сторожам и спрашивает:
– Спит ли Агар Агарович с молодой женой ягарнушкой?
Они говорят:
– Спит.
– А спит ли мой братец в тюрьме?
– Нет, не спит, – отвечают.
– Пустите меня.
Залетела в тюрьму, выдернула перышко, другое, третье, очутилась девица – ни в сказке сказать, ни пером описать. Плачет – золото из глаз каплет, а засмеется – вся жемчугом вокруг обовьется.
Агару Агаровичу сказали: она, говорят, прошла в тюрьму.
Он велел слугам, пока брат с сестрой беседуют, незаметно перышки собрать, печку затопить, и одно перо в печь кинули. Затрещало перо в огне, сизый дым пошел.
Она и говорит:
– Охти мне, не мои ли перышки горят?
– Нет, – говорят, – Агар Агарович блинов хочет, блины пекут.
Сидела-посидела, второе перышко кинули, опять затрещало, сизый дым пошел.
– Охти мне, не мои ли перышки горят?
– Нет, – отвечают, – Агар Агарович блинов хочет, блины пекут.
Сидела-посидела, и третье перышко кинули: ещё сильнее затрещало, дым так и валит.
– Охти мне, не мои ли перышки горят?
Опять говорят:
– Нет, Агар Агарович блинов хочет, блины пекут.
Сидела-посидела, побежала, а у ней уж и перышки сгорели, и полететь не могла. Тут Агар Агарович сам явился в тюрьму, её скорей подхватил, и Ивана из тюрьмы выпустил.
А ягу-бабу с дочкой велел на воротах повесить и из ружей расстрелять. И стали жить-поживать.
Вот какие-то яги-бабы прежде были, все они в чём-нибудь вредили. В редкой сказке их нет!
Текст из сборника Д. М. Балашова (Балашов 1970, 169–171), записан в Терском районе Мурманской области, относится к сюжетному типу № 405 «Иоринда и Иорингель» по СУС. Текст дан в литературной обработке.
Образ супруга (как правило – жены или невесты, реже – жениха или мужа) в птичьем облике часто встречается в русских сказках и имеет определенные параллели в свадебном обряде: в свадебных песнях жених с невестой уподобляются голубю с голубкой (Гура 1997, 615), сторона жениха – серым гусям, а сторона невесты – белым лебедям, в свадебных приговорах невеста, спасаясь от преследований жениха, оборачивается лебедью (там же, 680), «ластушка» (ласточка) – традиционное ласковое обращение к близкой женщине, в том числе невесте (там же, 623) и т. п.
Сказочный мотив «подмененной невесты», согласно Е. М. Милетинскому, «восходит к свадебному обычаю выставлять «мнимых невест» (Мелетинский 1998, 306). Свадебный обычай, о котором говорит автор, встречается у всех славян и заключается в предложении жениху вместо его настоящей избранницы ряженных: замаскированных под невесту одну или нескольких её подруг, лицо которых закрыто платком, старухи в соломенном венке, держащую в руках полено, которое обозначает ребенка, мужчины, переодетого в женскую одежду, мальчика с лицом, испачканным сажей и т. п. (Гура 2012, 210). Обычай может быть рассмотрен как одно из предбрачных испытаний жениха, именно в таком виде этот мотив встречается в волшебных сказках: «поутру вывел старик двенадцать девиц – одна в одну – и приказывает доброму молодцу выбирать невесту» (Афанасьев 2, 211). С другой стороны, ритуальная подмена может быть направлена на то, чтобы уберечь молодых от влияния злых сил, в пользу этой версии говорит частое присутствие предметов-оберегов (иглы, крапивы, чеснока, лука) в качестве атрибутов мнимых невест (Гура 2012, 210). В то же время сказочный образ «подмененной невесты» отсылает к оценке демонической невесты как «неправильной» с точки зрения баланса эндогамии и экзогамии – см. комментарий к сказке «На службе у ведьмы» из предыдущего раздела и статью Е. М. Милетинского (Мелетинский 1998).
Мать-рысь
Жили муж с женой, был у них сын. А поблизости к ним поселилась Яга. Она и оборотила жену рысью, а сама стала с мужиком жить. До мальчика она была недобрая, возьмет да и наймет няньку. А нянька эта добрая была. Однажды она попросилась у хозяина в чистое поле погулять. «Опустите, – говорит, – нас на чистое поле погулять!» – «Ну, – говорит, – с Богом, идите!»
Вот и пошли они в поле; там сидят на меже, между двух полей с этим мальчиком. Вдруг бегут серые рыси. Вот она и спрашивает: «Рыси, вы, рыси, серые рыси! Не видели ли молодой матери?» – «Видели, видели, – во втором стаде бегает; горы молоком обливает, а леса волосами обвивает».
Вот другое стадо бежит, а с ними и молодая мать. Вот она шкуру сбросила и другую сбросила, взяла мальчика на руки, кормит да плачет, кормит да не может. Вот она опять одела эти шкуры и опять побежала. А нянька с мальчиком домой вернулась. Мальчик всю ночь проспал, и ни разу той ночью не заплакал. Хозяину это понравилось. «Подходите, – говорит, – и на другой день».
Вот они и пошли снова на межу; а рыси опять бегут. Вот и говорит нянька: «Рыси, вы, рыси, серые рыси! Не видели ли молодой матери?» – «Видели, видели – во втором стаде бегает; горы молоком обливает, луга волосами обвивает».
Вот и бежит второе стадо. Снова мать-рысь сняла с себя одну шкуру, сняла другую. Взяла и снова стала кормить своего мальчика. Кормит да плачет… Вот хозяин решил подсмотреть: куда нянька ушла и почему так мальчик хорошо всю ночь проспал. Всё увидел, как жена его с себя шкуры сбросила. Он шкуры взял да и сжег. «Что, – говорит рысь, – смотрю, дымом больно пахнет?» А она, нянька, и говорит: «А дома, видно, ягабова мужу обед стряпает!» Она, жена, оглянулась – от шкур один пепел! А муж взял её за руку да и повел домой. А Ягу на порог посадил да и расстрелял. Вот и стали жить по-прежнему.
Текст записан в Тотемском уезде Вологодской губернии (Едемский 1912, 248–249), относится к сюжетному типу № 409 «Мать-рысь» по СУС. Текст дан в литературной обработке.
Еще одна сказка об оборотничестве в результате злого колдовства и подмененной супруге – на этот раз жертвой становится не девушка-невеста, а женщина, уже родившая ребенка. Похожие мотивы встречаются также в восточнославянской мифологической прозе. Так, в одной из белорусских быличек невеста, обращенная во время свадьбы в волчицу, проникает в человеческое жилище, когда ей приходит пора родить. Женщина пытается прогнать волчицу кочергой, рвет волчью шкуру, в результате чего возвращает оборотню человеческий облик (НДП 1, 505). В русском рассказе мать, обращенная силой колдовства в животное (собаку), не бегает, подобно другим оборотням, по безлюдным местам, но остается в доме, где она качает колыбель и плачет (Корепова 2007, 257). В другом тексте мать, превратившаяся в волчицу, часто приходит под окно собственного дома, чтобы посмотреть на сына (Иваницкий 1891, 227). Как в сказках, так и в мифологических рассказах ребенок оказывается как бы связующим звеном между матерью-оборотнем и миром людей.
Муж-собака
Жили-были дед и баба, была у них была дочка, девочка маленькая. И вот старик ходил в поле работать, мать дома хлопотала, а девочку в люльке покачать было некому. Вот однажды сажала баба хлебы в печь, пришла к ней собака. Баба собаке и говорит: «Покачай мою девочку, вырастет она большая, отдам за тебя замуж». Вот баба стала работать, а собака всё стала ходить – качать ребенка. Выросла девочка большая. Собака и говорит родителям: «Отдавайте теперь замуж за меня». Делать нечего – они и отдали. Увела собака девушку в лесную избушку, и стала там с ней жить: днем – собакой, а ночью – молодцом. Как спать ложится, шкурку снимает и кладет в головах. Вот однажды рано утром девушка взяла шкурку и сожгла. Как увидел это муж, сказал жене только: «Ты больше меня не увидишь», – и пропал.
Вот она несколько время жила без него, тосковала очень. Пошла она к одной бабушке и спрашивает: «Как бы мне моего суженого опять увидеть? Старуха ей и отвечает: «Сноси ты сперва три пары сапогов железных, тогда только ты его увидишь!» Вот пошла она к кузнецу, велела сковать три пары сапогов железных и пошла по горам, по лесам, по болотам, всё мужа своего искать – и уж несколько лет его найти не могла. Вот выходит ей срок, последнюю пару сапогов о камни сточила – пришла к другой старой колдунье и спрашивает: «Как бы мне моего милого увидеть?» А колдунья и отвечает: «Тогда ты его увидишь, когда съешь три решета железных бобов. Тогда он и сам к тебе придет». И вот достала девушка три решета железных бобов и стала их глодать. Всё съела, а всё его не дождалась. Пошла она опять его искать. Пришла к старику – тоже колдуну. Он ей и сказал: «Тогда ты его увидишь, когда достанешь с царского колодца живой воды. Достань и спрысни то место, где сожгла шкурку. Тогда муж к тебе явится». И вот она как-то достала живой воды, и спрыснула шкурку – тут уж грянул гром, явился её добрый молодец. А девица так испугалась, и так ей стало жаль, что её милый через неё такую муку вытерпел, что тут же и умерла.
Текст из сборника В. И. Чернышова (Чернышов 1950, 29–30), записан в Опочецком уезде Псковской губернии, относится к сюжетному типу № 425А «Амур и Психея» по СУС. Текст дан в литературной обработке.
В общих чертах сюжет напоминает другие сказки о чудесном супруге, в том числе те, что представлены в настоящем сборнике. Один из повторяющихся мотивов – сжигание шкурки (перьев) чудесного супруга. Здесь это действие толкуется негативно, как нарушение некоторого табу, приводит к исчезновению супруга и скитаниям героини (ср. знаменитую русскую сказку «Царевна-лягушка»).
Любопытен и вместе с тем не до конца ясен финал сказки в том виде, в котором он представлен в оригинальном тексте: «И вот она достала воды и спрыснула шкурку – явился еёный молодец. Тогда она от страху и от жадности (!) её – сколько лет он страдал через неё, что не пришлось с ней жить – она и умерла» (Чернышов 1950, 30). Самым очевидным образом «жадность» героини можно списать на оговорку исполнителя. Вместо слова «жадности» должно было стоять «жалости» – в пользу этой простой версии говорит и комментарий рассказчика («сколько лет он страдал через неё»). В то же время в других сказках этого типа действия героини часто являются попыткой узнать истинный облик супруга (супруг является героине только ночью, под покровом темноты). В этом контексте «жадность» может быть истолкована как любопытство, страстное желание раскрыть тайну, как бы присвоить себе знание («пагубное любопытство» – частый мотив повествовательного фольклора), или как стремление удержать супруга в человеческом облике, в некотором смысле как попытка «присвоить» его самого. Страх, точнее смертельный ужас, героини тоже никак не мотивирован внутри сюжета, и, в отличие от «жадности» / «жалости» не может быть списан на оговорку. Здесь ситуация становится яснее при сопоставлении сюжета с другими сказками того же типа. В некоторых вариантах один из возможных обликов чудесного супруга близок к демоническому (например, «золотая головка», который говорит старику, что съест его, если тот не отдаст за него одну из своих дочерей (Балашов 1970, 305). Это наблюдение позволяет понять, почему облик чудесного супруга может вызывать страх, однако не объясняет, почему девушка испытывает ужас в конце сказки. Действительно, в русских сказках часто речь идет о том, что девушка сначала имеет дело с супругом в демоническом (животном) облике, а потом – в его человеческой ипостаси. Однако в более широком контексте возможна и обратная последовательность: девушка или женщина вступает в связь со сверхъестественным существом, которого поначалу принимает за человека, и только позже обнаруживает его опасную нечеловеческую сущность. Такая схема характерна для мифологических рассказов о демоническом любовнике, огненном змие, который поначалу выдает себя за умершего или отсутствующего мужа героини, и только со временем женщина обнаруживает у него на голове шишки, отсутствие позвоночника, змеиный хвост, копыта вместо ног и т. п. (Рябов 2024, 150). Отдаленная параллель может быть обнаружена в древнегреческой мифологии. По сюжету одного из мифов, бог Зевс являлся смертной женщине Семеле только под покровом темноты. Ревнивая и коварная Гера заставляет Семелу сомневаться, ходит ли к ней бог или смертный мужчина, только выдающий себя за бога. Под влиянием богини Семела упрашивает таинственного любовника явить свой истинный облик. Зевс нехотя соглашается, предстает перед Семелой в своём божественном виде, в результате чего девушка погибает (Грейвс 2016, 53; Овидий «Метаморфозы», 3: 256–309). В архаических фольклорных текстах можно обнаружить объединение в одном повествовании двух представленных сюжетных линий, содержащих движение чудесного любовника «от нечеловека к человеку» (русские и европейские сказки интересующего нас типа) и движение «от человека к нечеловеку» (мифологические рассказы о демоническом любовнике, миф о Зевсе и Семеле). Так, по сюжету одной нганасанской сказки, девушка встречает мертвеца с бусинами вместо глаз, который сначала уносит её в мир мертвых, затем оказывается вместе с ней в человеческом мире, где постепенно приобретает облик живого человека. Однако в финале сказки, в результате неправильного поведения жены, муж снова становится мертвецом (Нганасанские сказки 1976, 109–116).
