Россия и мировые проекты развития. Хроники Большой игры

Британский кабинет министров приступил к обсуждению международного положения только 27 июля 1914 г. Впервые после начала кризиса, что говорит о многом.

Грей начал свой доклад с чтения телеграммы посла в Петербурге Бьюкенена, в которой сообщалось, что в случае войны Сазонов рассчитывает на военную поддержку Англии. «Наступила минута, – заключил Грей, – когда кабинет министров должен вынести определенное решение, примет ли Англия активное участие в общеевропейском вопросе рядом с другими державами Антанты, или же останется в стороне и сохранит абсолютный нейтралитет. Грей предупредил, что, если кабинет министров выскажется за нейтралитет, он подаст в отставку. Воцарилось молчание. Первым нарушил его лорд Морлей (Морли)[66]. Он высказался против вступления Англии в войну. Такую же позицию заняло подавляющее большинство членов кабинета – одиннадцать, считая самого лорда Морлея. Грея поддержали только трое: премьер Асквит, военный министр Холден и первый лорд Адмиралтейства Черчилль. Ллойд Джордж и еще несколько министров заняли выжидательную позицию»[67].

И в этот момент Германия сама сделала Британской империи, вернее лично сэру Эдуарду Грею, 1-му виконту Грею оф Фаллодону, и партии войны, неоценимый подарок.

Военные приготовления как в самой Бельгии, так и планы по использованию в случае необходимости ее территории и Англией, и Францией, велись практически открыто, что не могло не беспокоить германский Генеральный штаб. Удар во фланг и тыл германской армии, занятой лобовым столкновением с Францией, британскими войсками, прошедшими через территорию Бельгии, мог оказаться фатальным. Не менее фатальным был бы и охватывающий удар французов, если бы они решились (а они бы решились) использовать для этого бельгийскую территорию. Достаточно даже беглого взгляда на карту, чтобы оценить степень опасности подобного маневра для германской армии. Таким образом, вторжение германских войск в Бельгию было практически очевидным и с военной точки зрения безальтернативным. Однако германские военные и дипломаты не учли, какое значение имела Бельгия для обеспечения национальных интересов Британской империи. «Значение бельгийского побережья для безопасности Англии исстари известно было каждому англичанину. Вторжение немцев в Бельгию давало Грею и его сторонникам самый популярный предлог для вмешательства в войну»[68]. Другими словами, выстрелы, прогремевшие в Сараеве, для Англии не значили ровным счетом ничего. Для вступления в войну им нужен был свой, особый повод, и Германская империя любезно его предоставила, собираясь атаковать страну, чье побережье ближе всего подходило к британскому побережью, о чем любезно сообщила Англии.

29 июля в разговоре с английским послом Гошеном Бетман со свойственной ему неуклюжестью затронул вопрос о войне против Франции и о вторжении германских войск через Бельгию. Англии предлагался нейтралитет. В обмен на это Германская империя готова была взять на себя обязательства гарантировать неприкосновенность французской и бельгийской территорий в Европе после войны. Впрочем, эти гарантии не распространялись на заморские территории Франции[69].

«Постоянный или «вечный» нейтралитет Бельгии был установлен в 1831 г. и закреплен за этим государством на Лондонской конференции в 1839 г. Великобритания, Франция, Австрия, Пруссия и Россия выступили гарантами бельгийского нейтралитета, а также провозгласили себя защитниками целостности и неприкосновенности территории Бельгии»[70].

«К началу XX в. нейтралитет Бельгии был слабой гарантией безопасности этого государства. Он уже не имел той международно-правовой силы, которую вкладывали в него участники Лондонских конференций 1830-х гг. Соблюдение бельгийского нейтралитета являлось скорее вопросом доверия между державами. Обострение международных противоречий в предвоенное десятилетие давало повод предполагать, а сегодня и утверждать, что принцип нейтралитета в создавшихся условиях не мог противостоять принципам стратегической необходимости. В связи с этим положение Бельгии как нейтральной державы было неустойчивым, и нарушение в августе 1914 г. ее нейтралитета, хотя и ставшее громким прецедентом – примером нарушения международной морали Германией, не было неожиданным»[71].

Более того, сама Англия не собиралась соблюдать нейтралитет Бельгии. Телеграмма Гошена о разговоре с Бетманом пришла в Лондон утром 30 июля. Разумеется, Грей ответил отказом.

«31 июля Грей запросил Берлин и Париж, будут ли они соблюдать нейтралитет Бельгии. Камбон[72]дал самые категорические заверения, а Лихновский попытался парировать вопрос Грея, в свою очередь спросив его, обязуется ли Англия соблюдать нейтралитет, если Германия обещает не нарушать нейтралитет Бельгии. Грей отказался дать такое обязательство»[73].

Здесь еще раз необходимо обратить внимание на неуклюжесть германской дипломатии. О чем спросил Лихновский? О каком нейтралитете? Бельгии? Англии? Ответ Грея был вполне предсказуем: мол, понимай как хочешь. И Германия расценила этот ответ также вполне предсказуемо. А что им было делать? Планы по использованию бельгийской территории как Англией, так и Францией, разумеется, «исключительно для защиты нейтралитета Бельгии» действительно существовали. И игнорировать возможность вторжения двухсоттысячного британского экспедиционного корпуса через Бельгию немцы не могли. И приняли меры. Бельгия тотчас запросила военной помощи Англии, формально не нарушая условий нейтралитета, но фактически предоставив свою территорию для ведения военных действий.

Таким образом, британская дипломатия сделала все возможное, чтобы европейский конфликт стал реальностью.

1.5. Начало войны, или Кто кого подставил

Справедливости ради следует заметить, что войны жаждали далеко не все, включая и саму Англию. Ярчайшее тому подтверждение – голосование в кабинете министров 27 июля 1914 г. Но партия войны была сильна. И не только в Англии. Слишком много глобальных противоречий предстояло решить. Какой уж тут мир!

«25 июля, в назначенный срок, сербский премьер Никола Пашич привез послу Австро-Венгрии барону Гизлю ответ сербского правительства на ультиматум. Сербия не отклоняла наотрез провокационных требований Вены. Хотя и с оговорками, она принимала девять пунктов австрийского ультиматума»[74]. Только с одним сербы были категорически не согласны: допустить к расследованию заговора на жизнь эрцгерцога австрийских следователей означало нарушить собственную конституцию и закон об уголовном судопроизводстве. Разумеется, это было недопустимо. «Барон Гизль[75]бегло просмотрел ответ. Убедившись в том, что сербы чего-то не принимают, он немедленно затребовал паспорта. В тот же вечер австро-венгерская миссия покинула Белград»[76].

Франция желала взять реванш за унижение во Франко-прусской войне и решить в свою пользу давний спор за Эльзас и Лотарингию. При этом французское правительство желало переложить ответственность за начало войны на самих немцев[77]. Учитывая нетерпение Берлина, это было не сложно.

«30 июля 1914 г. французские войска были отведены на десять километров от границы, тщательно стараясь предупредить пограничные инциденты, которые могли дать немцам повод для открытия военных действий. Уже 31 июля, одновременно с предъявлением в Петербурге требования прекратить мобилизацию, германским послом в Париже была вручена нота французскому министру иностранных дел»[78]. Германскую сторону интересовал вопрос: будет ли Франция соблюдать нейтралитет? Для ответа был дан срок 18 часов. В случае утвердительного ответа должны были поступить дополнительные, заведомо невыполнимые требования. Но ответ Франции был однозначным: 1 августа Пуанкаре отдал приказ о мобилизации.

В Российской империи также не было полного согласия в вопросе вступления в войну. Император Николай II колебался. Даже решив поддержать Сербию, русское правительство чувствовало себя неуверенно. Основания к этому были серьезные: реорганизация русской армии не завершена, позиция Англии оставалась не вполне ясной.

«29 июля германский посол Пурталес пришел к Сазонову и прочел ему телеграмму Бетмана: тот требовал, чтобы Россия прекратила всякие военные приготовления, иначе Германии придется объявить мобилизацию, что может привести к войне. «Теперь у меня нет больше сомнений относительно австрийской непримиримости», – бросил Сазонов Пурталесу, выслушав текст телеграммы. «Я всеми силами протестую, г. министр, против этого оскорбительного утверждения», – вскричал Пурталес. Собеседники расстались весьма холодно»[79]. Германская сторона протестовала, в весьма грубой форме, против мобилизации четырех военных округов, объявленной в качестве превентивной меры 24 июля, после вручения ультиматума Сербии. Однако добилась прямо противоположного: 29 июля, по настоянию начальника Генерального штаба генерала от инфантерии Н. Я. Янушкевича, Николай II подписал указ о всеобщей мобилизации. Но и это было не окончательное решение. В ответ на телеграмму кайзера Вильгельма II от 31 июля 1914 г., полученную в Петергофе в 5 ч. 35 мин.[80], Николай приостановил рассылку указа. Потребовалось экстренное вмешательство Сазонова. Сазонов условился с генералом Янушкевичем, что если удастся убедить государя, то он позвонит сразу из Петергофского дворца. «После этого, – заявил Янушкевич, – я уйду из дома, сломаю свой телефон, вообще сделаю так, чтобы меня уже нельзя было разыскать для новой отмены общей мобилизации»[81].

В конце концов Сазонову удалось убедить Николая в необходимости решительных мер, так как войны все равно избежать не удастся. После он позвонил начальнику Генерального штаба и сообщил о санкции царя. «Теперь вы можете сломать свой телефон», – добавил он[82]. 31 июля высочайший указ стал достоянием гласности. 1 августа к мобилизации приступила Германская империя.

В этот же день, вечером, германский посол снова прибыл к Сазонову. Он поинтересовался, намерено ли русское правительство дать благоприятный ответ на германскую ноту о прекращении мобилизации. Сазонов ответил отрицательно. Граф Пурталес трижды повторил свой вопрос. «Я не могу дать вам иной ответ», – повторил Сазонов. «В таком случае, – произнес Пурталес, задыхаясь от волнения, – я должен вручить вам эту ноту». С этими словами он передал Сазонову бумагу. Это была нота, или, точнее, целых две ноты, с объявлением войны. Бетман прислал два варианта объявления войны, в зависимости от возможных вариантов ответа Сазонова, а Пурталес, разволновавшись, отдал оба документа зараз»[83]. То есть война должна была начаться в любом случае, но Германия очень хотела снять с себя вину за первый выстрел.

Бытует легенда, вернее, некий политический апокриф, согласно которому ни Вильгельм, ни Николай не хотели воевать друг против друга, но обстоятельства оказались сильнее и они начали войну едва ли не со слезами на глазах. В доказательство приводятся телеграммы, которыми монархи обменялись накануне войны и буквально умоляли друг друга: «Вили! Не наступай!» И в ответ: «Ники, отмени мобилизацию!» К сожалению, реальность оказалась гораздо более жестокой и прагматичной. Будет нелишним привести подлинный текст телеграмм, которые действительно имели место.

Телеграмма Николая II

Я получил твою телеграмму. Понимаю, что ты должен мобилизовать свои войска, но желаю иметь с твоей стороны такие же гарантии, какие я дал бы тебе, т. е. что эти военные приготовления не означают войны и что мы будем продолжать переговоры ради благополучия наших государств и всеобщего мира, дорогого для нас всех. Наша долго испытанная дружба должна с Божьей помощью предотвратить кровопролитие.

С нетерпением жду твоего ответа.

Ники

Петергоф, 19 июля (1 августа по новому стилю. – В.Л.) 1914 г.[84]

Телеграмма Вильгельма II

Благодарю за твою телеграмму. Вчера я указал твоему правительству единственный путь, которым можно избежать войны. Несмотря на то что я требовал ответа сегодня к полудню, я еще до сих пор не получил от своего посла телеграммы, содержащей ответ твоего правительства. Ввиду этого я был вынужден мобилизовать свою армию. Немедленный утвердительный, ясный и точный ответ от твоего правительства – единственный путь избежать многочисленные бедствия. До получения этого ответа я не могу обсуждать вопроса, поставленного твоей телеграммой. Во всяком случае я должен просить тебя немедленно отдать приказ твоим войскам ни в коем случае не переходить нашей границы.

Вильгельм

Подана в Берлине 1 августа 1914 г. 10 ч. 55 мин. вечера

Получена в Петергофе 20 июля (2 августа по новому стилю) 1 ч. 15 мин. ночи[85].

Казалось бы, легенда верна. Только текст немного другой. Без сантиментов. И требования германского императора вполне обоснованны. Все так, если бы не одно «НО»! На подлиннике рукой Николая II написано карандашом: «Получено после объявления войны»[86].

1.6. Закулисные игры союзников по Антанте

С включением в конфликт Англии ситуация перешла на качественно новый уровень, сделав европейскую войну мировой.

Причины Первой мировой войны, лежащие на поверхности, изучены достаточно полно и основательно. По этому поводу написаны тысячи самых авторитетных исследований. Обнародованы тысячи архивных документов, относящихся к этому периоду, и этот материал чрезвычайно ценен. Но были причины и не вполне очевидные.

Дело в том, что передел уже поделенного мира, являясь достаточным поводом к войне как таковой, вовсе недостаточен для перевода ее на глобальный уровень. Так ли уж нужно было кайзеровской Германии мировое господство? Вовсе нет. Германия претендовала на вхождение в клуб великих держав. Ну появилась бы еще одна колониальная империя, ну потеснились бы великие державы немного… Принципиально это ничего не меняло. Рано или поздно, а скорее всего рано, в Германской империи начались бы такие внутренние проблемы, связанные именно с бурным ростом, что им стало бы не до глобальных амбиций. В любом случае до британской мощи им было далеко. Все европейские противоречия, включая балканский узел, носили, по сути, локальный характер.

Можно допустить, что мировая война была развязана по недоразумению: мол, «не ведали, что творят». Но данный тезис не выдерживает критики уже при ближайшем рассмотрении. Еще как ведали! Очевидно, что разбор и анализ одних хитросплетений политических интриг и чаяний основных акторов процесса перед Первой мировой войной малопродуктивен. Даже если допустить, что именно Британия жаждала этой войны, то остается неясным главный вопрос: зачем? Ведь цели, декларируемые той же Британской империей, могли быть достигнуты и менее болезненным способом. Значит, были и другие цели (и, судя по всему, не только у Англии, хотя у нее в первую очередь), о которых в приличном обществе не принято говорить вслух и в которые посвящены были далеко не все ведущие политики того времени, даже если они являлись членами кабинета министров или палаты лордов. Германия действительно не претендовала на мировое господство, по крайней мере тогда. Но претендовала Британия. На пути к господству стояли две проблемы. Серьезная – Германская империя со своими колониальными амбициями, и очень серьезная – Российская империя со своей непредсказуемостью, закрытостью и непохожестью на другие европейские державы при полнейшем внешнем сходстве. Решить эти проблемы в локальном конфликте было невозможно. Нужен был глобальный передел мира. Не только в экономическом и политическом плане, но и в цивилизационном. Нужны были новые правила игры. Большой Игры! И ведь все получилось. Правда, проблемы остались. Для их решения понадобился еще один глобальный конфликт.

Нет необходимости описывать ход военных действий в период Первой мировой войны. Он достаточно изучен во всех подробностях. Однако интересен один факт. Россия по первому требованию союзников приходила к ним на помощь. Собственно говоря, именно русскому оружию Франция обязана тем, что не была разгромлена уже в первую неделю военных действий. Да и на завершающем этапе войны именно штыки русского экспедиционного корпуса спасли Париж. Однако все просьбы к союзникам оказать аналогичную помощь России оставались без ответа. Наиболее ярко это проявилось в кампании 1915 г. Зато очень действенную «помощь» союзники оказали в 1916 г., сразу после Брусиловского прорыва. По настоятельной рекомендации британской дипломатии Румыния вступила в войну на стороне России. От этого удара Российская империя так и не смогла оправиться.

Вопрос вступления Румынии в войну заслуживает того, чтобы рассмотреть его отдельно. Генерал от инфантерии А. М. Зайончковский, в 1916 г. командовавший русско-румынской Добруджанской армией[87], впоследствии писал: «Союз Румынии с Антантой представлял большие выгоды при условии использования его в активных целях. Он открывал две наступательные перспективы. Совместными действиями от Салоник и из Добруджи Антанта могла вывести из строя враждебной коалиции первоначально Болгарию, а потом и Турцию. Но этот проект был отклонен западными державами. Была и другая возможность. Граница с Румынией открывала через Трансильванию фланг укрепленной позиции австро-германцев и кратчайшие пути на Вену… Заблаговременное сосредоточение русских войск на левом фланге 9-й армии (о сроке выступления Румынии было определенно известно с половины июля) и быстрое наступление их тотчас же после объявления Румынией войны по ее территории в обход австрийских позиций могло сильно затруднить положение Центральных держав на востоке. Но Антанта отказалась и от этого способа. Она остановилась на третьем, предоставив Румынии самой атаковать в Трансильвании и только усилив ее слабым русским корпусом в Добрудже»[88]. И далее: «Русское командование стояло за то, чтобы совместными действиями румын, союзной салоникской армии и русского вспомогательного отряда вывести сначала из строя Болгарию, после чего Трансильванский театр, угрожаемый с севера русскими, а с юга – соединенной массой салоникской и румынской армий, падет сам собой. Для этого требовались усиление салоникской армии и решительное наступление ее для угрозы тылу болгар, действовавших против румын. Но на такое усиление не соглашались западные державы»[89]. Союзное командование выступило категорически против такого плана. Все возражения и доводы русского Генштаба и Ставки игнорировались. В конечном счете возобладала точка зрения союзников. Румынии было предоставлена полная свобода действий в Трансильвании. К чему это привело – известно. «28 августа 1916 г. Румыния объявила Австрии войну. Но уже 10 октября в русскую Ставку прибыли уполномоченные румынского короля, буквально молившие о помощи. России пришлось взять на себя румынский фронт. Зато союзная Салоникская армия даже не шелохнулась, не оказав румынам какой-либо помощи»[90]. Другими словами, был реализован самый бесполезный и губительный для русской армии вариант.

Любопытный факт. Британский премьер-министр тех лет Дэвид Ллойд Джордж (1916–1922) писал: «Из всех захолустий самым важным оказался презираемый всеми Салоникский фронт. Именно здесь произошла та смертельная схватка с Центральными державами, которая окончательно сломила их сопротивляемость и в конце концов заставила отбросить все надежды на успешное продолжение войны. Балканы – задняя дверь Центральной Европы, и, когда мы взломали эту дверь, мы увидели конец войны»[91].

То есть наступление Салоникской армии все же состоялось. Оно началось 15 сентября 1918 г., когда Россия была уже «вне игры». Очевидно, что «союзники» не собирались способствовать усилению Российской империи на Балканах (а в случае успеха операции, проведенной по «русскому сценарию», произошло бы именно это). Да и в стане победителей Россию не ждали.

Да и с чего бы! Так, ставший президентом в 1912 г. Вудро Вильсон полагал, что «…возвышение Российской империи (в случае разгрома Германии) в Европе создаст абсолютно неприемлемую обстановку дисбаланса во всем регионе. Его раздражал опрометчиво ведущий себя Лондон, позволивший втянуть себя в войну с Германией и Австро-Венгрией и забывший о задачах сдерживания России»[92].

«В марте 1915 г. в авторитетном журнале «The Outlook», в котором безраздельно господствовали взгляды Теодора Рузвельта, появилась статья Джорджа Кеннана (гуру американской журналистики по русскому вопросу. – В.Л.) «Русский мужик»… Он писал: «Независимо от исхода идущей войны, страной, чья судьба и чьи отношения с остальным миром будут в наибольшей степени ею затронуты, станет Россия. Если она окажется победительницей в этой страшной войне, в которую она и ее союзники были вовлечены, тогда один из следующих двух возможных результатов должен с необходимостью последовать: (1) ее народ, объединенный и в некотором смысле усилившийся в ходе войны, добьется либерализации и реформирования своих правительственных институтов или (2) царь и бюрократия извлекут из победы максимум для усиления своих позиций и престижа»[93].

Не вдаваясь в подробности его рассуждений, весьма толковых, нужно заметить, обратим внимание на вывод: «…антицаристские настроения во внутренней жизни России заслуживают поддержки, но менее всего желателен победоносный выход самодержавия из военного лихолетья, что могло бы означать рост имперских амбиций России со всеми вытекающими отсюда последствиями»[94].

Вот теперь действительно все понятно. После устранения Российской империи с игрового пространства дальнейшее продолжение войны теряло всякий смысл. И Германия подписала капитуляцию. Не под Берлином, а в 50 километрах от Парижа, продолжая при этом удерживать значительную часть территории противника. Так и хочется спросить: «А так бывает?» Разумеется. Ведь одна из главных целей войны достигнута. По крайней мере, это следует из фразы, сказанной Ллойд Джорджем, когда он узнал об отречении Николая II от престола: «Одна из целей войны достигнута». Остальное можно решить и за столом переговоров. Но как остановить войну? Это ведь не взводу солдат скомандовать: «Взвод! Стой!» Да и то команда может быть выполнена не мгновенно, если солдаты недостаточно обучены. А здесь сошлись в бою миллионные армии. Тем не менее война была остановлена практически мгновенно. Для лучшего понимания этого парадоксального факта проделаем небольшой экскурс в историю.

В данном случае речь идет о J. Henry Schroder Banking Company – британской многонациональной инвестиционной компании по управлению активами, основанной в 1804 г. В 1900 г. создан ее лондонский филиал. Рассмотрим несколько фактов, приведенных в книге Ю. Муллинса «Секреты Федеральной резервной системы», изданной в США в 1952 г.

«Во время Первой мировой войны J. Henry Schroder Banking Company играет важную роль за кулисами. Ни один историк не способен дать разумное объяснение того, как мировая война началась. Эрцгерцог Фердинанд был убит в Сараево Гаврилом Принципом, Австрия потребовала извинений от Сербии, Сербия послала ноту с извинениями… Несмотря на это, Австрия объявила войну, и вскоре другие государства Европы вступили в бой. После того как война началась, стало ясно, что ее было не просто продолжать… Главная проблема состояла в том, что Германия испытывала острую нехватку продовольствия и угля, а без Германии война не могла продолжаться. Джон Хэмилл в книге «Странная карьера г-на Гувера» объясняет, как эта проблема была решена. Он цитирует из газеты Nordeutsche Allgemeine Zeitung от 4 марта 1915 года: «Справедливость, однако, требует, чтобы роль, которую сыграли немецкие представители в Бельгии в решении этой проблемы, стала достоянием общественности»[95]…Инициатива исходила от них, и этот вопрос был решен только из-за их непрерывных отношений с Американским комитетом помощи (American Relief Committee)». Хэмилл отмечает: «Целью Бельгийского комитета помощи было снабжать Германию продуктами питания»[96]. И далее: «Бельгийская комиссия помощи была организована Эмилем Франки, директором крупного бельгийского банка, Societe Generale, и лондонским толкачом горного дела, американцем по имени Герберт Гувер, который был связан с Франки в ряде скандальных судебных дел, в частности скандале с угольной фирмой Kaiping Coal Company в Китае, который, по некоторым мнениям, развязал Боксерское восстание, которое имело своей целью изгнание всех иностранных бизнесменов из Китая»[97].

То есть снабжением продовольствием германской армии во время Первой мировой войны занимался будущий президент США Герберт Гувер лично. Но это еще не самое любопытное в этой истории. Ю. Муллинс приводит просто невероятные факты, характеризующие закулисную игру и «неформальные связи» основных акторов процесса в момент глобального военного конфликта: «Патриотическая британская женщина, которая заведовала небольшой больницей в Бельгии в течение нескольких лет, Эдит Кавелл, написала в Nursing Mirror в Лондоне 15 апреля 1915 года, жалуясь, что товары «бельгийской помощи» отправлялись в Германию, чтобы кормить немецкую армию… Сэр Уильям Уайзман, глава британской разведки и партнер Kuhn, Loeb Company, опасался, что продолжение войны было поставлено на карту, и тайно уведомил немцев, что мисс Кавелл должна быть казнена. Немцы неохотно ее арестовали и обвинили ее в пособничестве военнопленным бежать. Обычное наказание за это преступление составляет три месяца тюремного заключения, но немцы учли требования сэра Уильяма Уайзмана и застрелили Эдит Кавелл, создав таким образом одного из главных мучеников Первой мировой войны… Отделавшись от Эдит Кавелл, операция продолжалась, хотя в 1916 году, немецкие эмиссары снова известили должностных лиц в Лондоне, что они не верят, что Германия сможет продолжать военные операции не только из-за нехватки продовольствия, но и из-за финансовых проблем. Было отправлено больше «экстренной помощи», и Германия продолжала войну до ноября 1918 года»[98].