Россия и мировые проекты развития. Хроники Большой игры

«Оба министра обязывались поддерживать status quo на Балканах и объявляли, что Россия и Австрия твердо решили заставить все другие державы уважать этот принцип. Вместе с тем было условлено, что в случае невозможности сохранения status quo на Балканах обе стороны заключат позднее специальное соглашение, учитывая обоюдные интересы. Намечая основы будущего соглашения, Австро-Венгрия требовала для себя права заменить в отношении Боснии, Герцеговины и Нового Базара титул оккупации… титулом аннексия. Муравьев в ответной ноте отверг эти пункты Австрийской программы»[41].

Что же произошло на самом деле? Австро-Венгерская империя испытывала серьезные внутренние проблемы, грозившие распадом государства. Россия также находилась в нестабильном состоянии из-за внешних проблем, которые вскоре спровоцировали и проблемы внутренние. Бакланы же были постоянной точкой напряженности, так как и Россия, и Австро-Венгрия считали эту территорию зоной своих жизненно важных интересов. На прямое столкновение ни одна из сторон готова не была. Приходилось договариваться, несмотря на взаимную неприязнь. Но в этом процессе принимали участие и другие игроки. Одни явные, как, например, Германия, заявлявшая о своей безоговорочной поддержке Австро-Венгрии, так и неявные, например Англия, без участия которой, прямого или косвенного, вообще ничего не происходило; Франция, мечтавшая о реванше за поражение во Франко-прусской войне и увидевшая в назревающем Балканском кризисе неплохой шанс поправить свои дела. Была еще и Турция, выступившая катализатором данного процесса. «Внутренний кризис Оттоманской империи привел к Младотурецкой революции, после чего опять встал вопрос о положении Турции в Европе»[42].

Россия и Австро-Венгрия также увидели в этом шанс. Каждая из сторон – свой, вот и решили договориться. Но, как уже было сказано, игроков было много. То, что внутренние проблемы в Австро-Венгрии, России и Турции мастерски подогревались извне, даже доказывать нет нужды. Кроме того, Англия тоже давно и с большим аппетитом поглядывала на Балканы. Но соваться в это «осиное гнездо» самостоятельно… Зачем? Победа младотурецкой революции 1908 г. произошла не сама по себе. «Великим визирем стал англофил Киамиль-паша. То была победа Англии»[43]. России, еще не оправившейся от последствий не самой удачной в нашей истории Русско-японской войны 1904–1905 гг. и революции 1905–1907 гг., было не до демаршей на внешнеполитической арене. Вот тут и открылось окно возможностей. Австро-Венгрия, зная о безоговорочной поддержке Германией, решила действовать, не оглядываясь на договоренности с Россией.

Когда именно в коридорах власти Австро-Венгерской империи родилась мысль о том, что «они должны применить силу против Сербии, чтобы предотвратить падение Габсбургской монархии»[44], сказать трудно. Но, зародившись, эта мысль стала укрепляться. Секретом эта позиция ни для кого не являлась. А тут и шанс ее реализовать подвернулся очень кстати. Босния и Герцеговина – отличный плацдарм для этой цели. Вот только нужно было все оформить. Попытки удержать ситуацию под контролем, то есть пресловутый status quo, предпринимались вплоть до 1907 г. Ситуация тем временем продолжала накаляться. Македония, мягко говоря, не приветствовала австрийскую оккупацию, как бы та ни называлась.

«Осложнением положения на Балканах воспользовалась Англия. В июле 1907 г. лорд Грей публично выразил сожаление, что программа реформ в Македонии, выдвинутая в 1903 г. лордом Лендсдауном, отвергнута державами»[45]. Речь идет о серьезных волнениях в Македонии 1902–1903 гг. Ни России, ни Австро-Венгрии взрыв «Балканского котла» был не нужен. Других проблем хватало. Именно тогда появилось на свет Мюрцштегское соглашение 1903 г. между Австро-Венгрией и Россией о проведении реформ в Македонии. Англия выдвинула достаточно радикальный план реформ, предложенный лордом Лендсдауном. Македонию буквально наводнили иностранные эмиссары и чиновники. Естественно, это никак не способствовало улучшению ситуации.

«Это заявление (лорда Грея. – В.Л.) встревожило правительства России и Австро-Венгрии, министры иностранных дел которых Извольский и Эренталь 28.IX.1907 выработали соглашение, сводившееся к следующему: 1) Македония должна быть умиротворена; 2) выполнение мюрцштегской программы должно быть продлено до 1914 г.; 3) с этой целью Турция должна продлить полномочия европейских военных и гражданских чинов в Македонии еще на 7 лет»[46]. Что, собственно говоря, и требовалось доказать.

После победы младотурецкой революции в 1908 г. международная ситуация изменилась коренным образом. «…В январе 1908 г. Австро-Венгрия получила от Турции право на постройку железной дороги от Сараево через санджак Новый Базар и Македонию с выходом на Салоники. Тем самым была взорвана вся непрочная система австро-русского сотрудничества на Балканах»[47]. То есть Россия была больше не нужна. Австро-Венгрия получила свою часть добычи, Германия была удовлетворена тем, что ситуация в Австро-Венгрии несколько стабилизировалась, Англия укрепила свое теневое влияние в регионе, формально оставаясь в стороне. Россия не получила ничего, кроме туманных обещаний о пересмотре режима Проливов. Когда-нибудь…

Отношения между двумя странами обострились настолько, что 17 марта в Петербурге в Совете министров был поставлен на обсуждение вопрос о возможности войны. Потребовался даже демарш начальника германского Генштаба. Германия ставила в известность Австро-Венгрию, что, если Россия объявит мобилизацию, Германия сделает то же самое[48].

На самом деле кайзер Вильгельм, узнав об аннексии из газет, был раздражен действиями Австро-Венгрии не меньше, чем Николай II, если не больше. Тем не менее союзнический долг Германия собиралась выполнить. Причин тому много. Одна из основных, а может, и основная причина заключалась в том, что Германия крайне опасалась распада Австро-Венгерской империи, который, учитывая ее внутриполитическое положение, был весьма вероятен. Да и внешних причин было предостаточно. В этом случае, полагали в Германии, собственно Австрия неизбежно войдет в состав Германской империи. По этому поводу еще в 1906 г. канцлер Германской империи князь Бернгард Генрих Карл Мартин фон Бюлов писал своим представителям за границей: «Мы таким образом получим возрастание населения на 15 млн католиков, и тогда протестанты окажутся в меньшинстве – соотношение сил между протестантами и католиками станет таким же, как во времена, когда это привело к Тридцатилетней войне, а это распад Германской империи… Встает вопрос, нужно ли Германскому Рейху ввергать себя в такое ужасное состояние, если сегодня он находится в хорошем равновесии, является сильным и могущественным. В интересах сохранения могущественной Германии на этот вопрос надо ответить, безусловно, отрицательно. Заключение таково, что Австрийскую империю необходимо сохранить любой ценой»[49]. То есть Австро-Венгерскую империю следует сохранить даже ценой возможной войны с Россией. Как только это было заявлено (а заявлено это было весьма недвусмысленно, хотя и не в явной форме), возникновение большой войны стало лишь делом времени.

Что касается Британской империи, то это, безусловно, тема отдельного разговора, так как статус мировой державы, каковым Британия обладала по крайней мере до начала Второй мировой войны, обязывает к более детальному анализу. Слишком многое зависело от тех решений, которые принимались на берегах Туманного Альбиона. Можно с большой долей вероятности предположить, что именно эти решения и носили определяющий характер. Тезис, безусловно, дискуссионный. Попытаемся проанализировать все «за» и «против».

1.4. Политические усилия Британской империи перед Первой мировой войной

То, что одним из главных направлений британской внешней политики было недопущение усиления России, никогда не скрывалось. Правда, особо и не афишировалось. Эту линию Англия проводила настойчиво и последовательно, что не отменяло наличие между нашими странами торговых и иных связей, основанных на различных соглашениях.

Соглашение о разграничении сфер влияния на Среднем Востоке, подписанное в Петербурге 18 (31) августа 1907 г. министром иностранных дел Российской империи А. П. Извольским и британским послом А. Николсоном, – одно из них[50].

Опасаясь усиления германской военной мощи, Россия и Британия были озабочены поиском союзников. Тем не менее в тексте соглашения ни слова не говорилось собственно о Германии. Оно вообще не касалось европейских дел. Речь шла исключительно об урегулировании русско-британских противоречий в Азии. Примерно такое же соглашение было заключено с Французской республикой тремя годами ранее. Только там речь шла об Африке. То есть никаких взаимообязывающих документов со своими союзниками Британия не подписывала. И это при том, что основные акторы европейской политики такие соглашения со своими союзниками имели, а значит, в случае возникновения casus belly их действия автоматически принимали безальтернативный характер. Учитывая балканский фактор, Европа, по сути, превращалась в пороховую бочку. Достаточно было одной искры.

Если условия для активации процесса созданы, то процесс будет активирован – так или иначе. То, что они (условия) возникли не сами по себе, даже доказывать не нужно. Тем не менее попытаемся этот тезис аргументировать.

Насколько случайными были роковые выстрелы в Сараеве, не суть важно. Поводов для войны между Австро-Венгрией и Сербией и без того было более чем достаточно. Но конфликт между двумя государствами, находящимися в узловой точке общеевропейских противоречий, не может являться исключительно их частным делом. В него автоматически вовлекались Россия, Германия и Франция. Возможно, Италия и Болгария. Более чем вероятно, Турция. В принципе, уже достаточно. Но даже и в этом случае конфликт не выходил за рамки локального, ибо каждая из стран-участниц, невзирая на тексты договоров, конвенций и соглашений, решала бы свои задачи, исходя из своих интересов. Коалиционная конфигурация при данном построении отнюдь не бесспорна. В явном виде она просматривается только в отношении германо-австрийского и франко-русского блоков. Остальные участники, что называется, были вольны в выборе.

Однако включение в конфликт Британской империи меняют картину в корне, автоматически переводя его на глобальный уровень. И дело даже не в том, что вместе с Британией в войну вступили все ее доминионы, хотя и это немаловажно. Главным было то, что сам факт участия в войне Британии четко конфигурировал коалиционное построение стран-участниц строго определенным образом. Однако обо всем по порядку.

Уникальность положения Британской империи определялась одной фразой – «блестящая изоляция». Авторство этого выражения приписывается различным лицам. Но свою популярность оно приобрело после того, как лорд Солсбери употребил его в своей речи на традиционном банкете лорд-мэра лондонского Сити 9 ноября 1896 г.[51] Правда, речь он вел о «блестящем одиночестве», в котором пребывает британский народ и с высоты которого может взвешивать те или иные обстоятельства, чего не могут себе позволить другие[52]. В дальнейшем термин трансформировался в «блестящую изоляцию» (Splendid Isolation) и стал употребляться исключительно в политическом смысле. Буквально это – «английская дипломатическая доктрина второй половины XIX в., характеризующаяся воздержанием от всяких заблаговременных и длительных союзов с другими державами и сохранением полной свободы действия с целью добиться гегемонии в европейской и мировой политике»[53].

Считается, что данная доктрина «дала трещину» в 1902 г., когда Британская империя заключила союз с Японией против России. Окончание политики изоляционизма относят к моменту заключения соглашения с Францией в 1904 г. Аналогичное соглашение с Россией в 1907 г. оформило союз трех великих держав – Антанту. Но строго с юридической точки зрения никакого союза не было. Разграничение сфер влияния на Среднем Востоке и в Африке никоим образом не обязывало Британскую империю к каким-либо решительным действиям на Европейском континенте в случае возникновения войны. Англия по-прежнему оставляла за собой право на свободу действий в зависимости от ситуации. Впрочем, внимательных наблюдателей этот политический маневр обмануть не мог. В. И. Ленин англо-русское соглашение 1907 г. охарактеризовал однозначно: «Делят Персию, Афганистан, Тибет (готовятся к войне с Германией)»[54].

Пожалуй, отдельно стоит рассмотреть вопрос о статусе Бельгии, нейтралитет которой был нарушен Германией в начале военных действий в 1914 г. Именно это было использовано Британской империей как повод для объявления войны Германии. Однако маловероятно, что Англия взяла на себя настолько серьезные обязательства, что ее действия носили безальтернативный характер. Вот что по этому поводу в книге «Германский генеральный штаб», изданной в нашей стране в 1922 г., пишет Ганс Куль: «12 декабря 1909 г. бельгийский министр иностранных дел де Фаверо[55], в связи с обсуждением нового военного закона в сенате, уверял, что на основании дипломатических актов, которые ему пришлось видеть за время службы (с 1906 по 1909 г.), он пришел к заключению, что договор о нейтралитете Бельгии представлял в то время «не имевший никакой цены клочок бумаги». Возникновение новой германско-французской войны представило бы для бельгийского нейтралитета серьезную угрозу, а именно со стороны Франции, так как впоследствии она была сильно заинтересована с военной точки зрения в том, чтобы провести свои войска на германскую территорию через Бельгию. В этом случае из военных держав, подписавших договор о бельгийском нейтралитете, оставалась бы только одна Англия, которая в 1870 г. защищала бельгийский нейтралитет: на этот раз она такой роли на себя не взяла бы, вследствие своей дружбы к Франции и ненависти к Германии, тем более что она не захотела бы мешать ничему, что могло бы подвергнуть Германию опасности. Де Фаверо советовал поэтому обнародовать договор о нейтралитете и заключить открытый договор с одной из соседних великих держав для защиты самостоятельности. В одной из опубликованных в 1913 г. против воли правительства статей военной академии встречается фраза: «Французский главнокомандующий требует, согласно достигнутых соглашений, от бельгийского командования совместных действий против германской армии». На основании таких сведений мы в Г.Ш. приходили все больше к тому заключению, что бельгийцы от своего нейтралитета уже давно отказались… Насколько мы были правы, было впоследствии доказано найденными в архиве бельгийского Г.Ш. материалами. Соответствующие документы были озаглавлены: «Англо-бельгийские соглашения». Они доказывают, что операции на территории Бельгии были тщательно разработаны уже много лет тому назад»[56].

Получается, что нейтралитет Бельгии соблюдать вообще никто не собирался, включая самих бельгийцев. То есть если бы Британия под каким-либо предлогом высадила свои войска в Бельгии, скажем, для того, чтобы воспрепятствовать аналогичным действиям Германии, то этого никто бы не заметил. Разумеется, история не знает сослагательного наклонения, но предположить-то мы имеем право, тем более что несколько позднее, в 1940 г., по отношению к Исландии, являвшейся тогда частью суверенной и нейтральной Норвегии, именно это и было сделано. И именно с такой формулировкой. Но к событиям 1940 г. мы еще вернемся.

То же самое, учитывая точку зрения Г. Куля, касается и Франции. Получается, что действия Германии носили безальтернативный характер. Как-то не увязывается безальтернативность с репутацией поджигателя мирового конфликта.

Безусловно, Германия сознательно шла на обострение отношений с потенциальными противниками, так как уступки, по мнению германской элиты, шли вразрез с обеспечением национальной безопасности. Также не вызывает сомнений тот факт, что решение проблем, связанных с обеспечением германских национальных интересов, входило в антагонистические противоречия по целому комплексу вопросов с интересами основных игроков на европейском (и не только) пространстве. В первую очередь с интересами Британской и Российской империй. И уж совершенно не требует доказательства тот факт, что Германия ни секунды не сомневалась, в союзе с кем и против кого будет направлено германское оружие. А кто, кроме Италии и Румынии, стремившихся включиться в конфликт на стороне сильного, сомневался? Для всех, включая малые страны Европы, Сербию, Болгарию, все было предельно ясно.

Следовательно, необходим был только повод, причем такой, чтобы никто не смог увильнуть. Конфликт должен был быть инициирован в ключевой точке геополитического пространства и затрагивать жизненно важные интересы всех без исключения игроков. Инцидент в Сараеве и стал таким поводом. Убийство наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца-Фердинанда и последовавшие затем события не оставляли никому из участников конфликта никакого выбора. Никому, кроме Британской империи. Ее жизненно важные интересы затронуты не были. Соглашения с Францией и Россией de jure ни к чему конкретно не обязывали. Следовательно, для того, чтобы ввязаться в конфликт, помимо повода, достаточного для всех остальных, необходима была еще и причина, значимая именно для Англии. Такой причиной и стал бельгийский нейтралитет, фактически нарушенный Германией.

Однако не стоит забывать, что причина для развязывания конфликта была необходима не только Британии. Ввергать себя в войну в самоубийственной конфигурации не хотел никто, и Германская империя меньше всех. При всей эксцентричности германского монарха, которую отмечают многие современники, в элите Второго рейха было достаточно здравомыслящих людей. И среди политиков, и среди военных. Следовательно, недвусмысленная декларация непременного вступления в конфликт Англии и России могла существенно повлиять на принятие роковых решений. Причем голос Англии, безусловно, был определяющим. Разумеется, данный тезис весьма спорен, но не будем торопиться с выводами. Вот некоторые выдержки из второго тома труда «История дипломатии»: «Когда в 1911 г., в момент агадирского кризиса[57], возникла угроза общеевропейской войны, английское правительство публично – устами канцлера казначейства Ллойд Джорджа – и в секретно-дипломатическом порядке – через самого Грея – предупредило Германию, что Англия выступит на стороне Франции. И Германия ретировалась. Совершенно так же обстояло дело и в конце 1912 г.: заявление Англии, что она не останется нейтральной, вызвало умеряющее воздействие Германии на Австро-Венгрию… Этот опыт подсказывал, что именно следовало сделать летом 1914 г., если Грей хотел спасти мир. Надо было рассеять в Берлине иллюзию, что Англия останется нейтральной в надвигавшейся европейской войне. Сделать это было тем более необходимо, что английская дипломатия в течение 1913–1914 гг. поддерживала в Берлине надежду на британский нейтралитет»[58].

На самом деле сделано было все с точностью до наоборот. Министр иностранных дел Британской империи сэр Э. Грей не только в уклончивых выражениях укрепил мнение Германии в нейтралитете Англии, но и заверил германского посла в том, что сделает все возможное для того, чтобы удержать от резких движений Россию. «6 июля 1914 г., на другой день после свидания Вильгельма с Сегени в Потсдаме, Грей виделся с германским послом князем Лихновским. Посол сообщил Грею о глубоком удовлетворении, которое испытывает император Вильгельм по поводу визита английской эскадры в Кильскую гавань. Поговорив немного о пустяках, Лихновский принялся зондировать Грея насчет позиции, которую займет Англия в надвигающихся международных осложнениях. С этой целью он заявил Грею, что австрийцы собираются предпринять выступление против Сербии. «Они, конечно, при этом не думают захватить какую-либо территорию?» – спросил Лихновского Грей. Лихновский заверил, будто цель Австрии заключается вовсе не в территориальных аннексиях. Затем он довольно откровенно разъяснил позицию Германии. Если Германия откажет Австрии в помощи, Австрия будет недовольна. Если она поддержит Австрию, – возможны серьезные осложнения с Россией. Посла особенно беспокоило, что, если между Англией и Россией ведутся какие-то переговоры о морской конвенции, это может поощрить Россию на сопротивление Австрии. Грей убеждал Лихновского в миролюбии России. Если же осложнения все-таки надвинутся, то он обещал сделать все, чтобы «предотвратить грозу»[59].

Можно было бы предположить, что Грей и в самом деле желал мира и был вполне искренен в своих намерениях, если бы не одно «но». России говорилось прямо противоположное. «Через два дня, 8 июля, Грей беседовал с русским послом Бенкендорфом. Он обрисовал ему всю серьезность положения. Когда Бенкендорф попробовал изобразить ситуацию в менее тревожном свете, Грей возражал. Он настаивал на вероятности австрийского выступления и всячески подчеркивал враждебность Германии к России…9 июля состоялась новая встреча Грея с Лихновским, вторая после убийства эрцгерцога. Английский министр снова говорил о миролюбивом настроении России и заверил, что Англия, не связанная с Россией и Францией какими-либо союзными обязательствами, располагает полной свободой действий»[60].

Ну и в качестве «вишенки на торте». «23 июля, в день вручения ультиматума, в первый раз за все время кризиса, английский министр встретился с австрийским послом. В Лондоне хорошо знали, какой провокационный документ подготовили австрийцы для Сербии. Накануне вручения ультиматума, 22 июля, «Times» довольно точно изложила его содержание. Конечно, не хуже редакции газеты знал его и Грей. Да и Менсдорф сообщил Грею основные пункты австрийской ноты. И тем не менее при встрече с графом Менсдорфом Грей удовольствовался сожалением, что предъявленная нота с ограниченным сроком для ответа; он отказался обсуждать ее по существу, пока не увидит документ воочию. Затем он стал распространяться об ущербе, который нанесет торговле война между четырьмя великими державами: Россией, Австрией, Францией и Германией. О возможности участия пятой державы, Англии, Грей не обмолвился ни словом… Донесение о беседе с Греем Менсдорф заключил следующими словами: «Он был хладнокровен и объективен, как обычно, настроен дружественно и не без симпатии по отношению к нам»[61].

Создается устойчивое впечатление заботливо расставляемых ловушек. Каждому из потенциальных участников надвигающегося конфликта говорится ровно то и ровно столько, чтобы возможности «отыграть назад» не было ни у кого. Несомненным является тот факт, что Германия к войне была готова лучше, чем Россия и Франция. Именно эта уверенность и поощрялась британской дипломатией. Немцев устраивал даже временный нейтралитет Британской империи. Нескольких недель, по мнению германского Генерального штаба, должно было хватить для разгрома Франции.

России и Франции демонстрировалась совершенно иная позиция. Это прямо видно из доклада российского посла в Лондоне Бенкендорфа министру иностранных дел Сазонову: «Хотя я не могу представить вам никакого формального заверения в военном сотрудничестве Англии, я не наблюдал ни одного симптома ни со стороны Грея, ни со стороны короля, ни со стороны кого-либо из лиц, пользующихся влиянием, указывающего на то, что Англия серьезно считается с возможностью остаться нейтральной. Мои наблюдения приводят к определенному впечатлению обратного порядка»[62].

Выступление Англии на стороне Антанты в корне меняло ситуацию. Германия явно не была готова к подобному развитию событий. Яркой тому иллюстрацией может послужить реакция Вильгельма II на заявление Грея послу Германии в Лондоне Лихновскому, сделанное на следующий день после открытия Австро-Венгрией военных действий против Сербии, то есть 29 июля 1914 г., о том, что Британская империя не останется в стороне. Получив доклад посла, Вильгельм II пришел в неистовство: «Англия открывает свои карты в момент, когда она сочла, что мы загнаны в тупик и находимся в безвыходном положении! Низкая торгашеская сволочь старалась обманывать нас обедами и речами. Грубым обманом являются адресованные мне слова короля в разговоре с Генрихом[63]: «Мы останемся нейтральными и постараемся держаться в стороне сколь возможно дольше». Грей определенно знает, – продолжал кайзер, – что стоит ему только произнести одно серьезное предостерегающее слово в Париже и в Петербурге и порекомендовать им нейтралитет, и оба тотчас же притихнут. Но он остерегается вымолвить это слово и вместо этого угрожает нам! Мерзкий сукин сын!»[64]

Действительно, свои истинные намерения Англия скрывала до последнего момента, когда деваться уже было некуда. «…С английской точки зрения момент для войны был не так уж неблагоприятен. «Ни разу в течение трех последних лет мы не были так хорошо подготовлены»[65], – заявляет У. Черчилль, занимавший в кабинете Г. Асквита пост первого лорда Адмиралтейства. В последующем ситуация могла измениться. Ни Россия, ни Германия не стояли на месте. Балканские страны вновь могли вцепиться друг в друга, уведя тем самым «обсуждение в сторону от основной темы». Да и такого блестящего повода, как убийство наследника австро-венгерского престола, могло больше не подвернуться. Правда, следовало сломить сопротивление пацифистов в кабинете министров, что было весьма непросто.