Россия и мировые проекты развития. Хроники Большой игры

Рассматривая вопросы, связанные со Второй мировой войной, необходимо выяснить главное: была ли она продолжением первого глобального конфликта, или это самостоятельное явление? Сегодня их взаимосвязь практически не вызывает сомнений. Это почти общее место в рассуждениях, не требующее доказательств. Но не так давно подобное утверждение отнюдь не являлось бесспорным и серьезно оспаривалось в научном дискурсе. Попытаемся немного прояснить данный вопрос на примере предыстории Первой мировой войны, дабы впоследствии обнаружить сходные черты в подготовке и развертывании второй мировой трагедии, либо не обнаружить таких черт. Это представляется тем более важным, потому что мир сегодня стоит на пороге третьего глобального конфликта. Собственно говоря, Третья мировая война уже идет, просто она не такая, как две предшествующие. Является ли она продолжением Второй мировой войны? Вопрос вовсе не праздный. Но сначала разберемся с двумя предыдущими. Попытаемся взглянуть на проблему с точки зрения взаимоотношений основных акторов процесса. Эти взаимоотношения также в значительно степени были мифологизированы, поэтому для освещения некоторых из них потребовалась точность «телетайпной ленты». Это, в частности, касается событий, связанных с так называемым «Балканским узлом», послужившим спусковым крючком к началу Первой мировой войны, и ряда других, имеющих ключевое значение для развития последующих событий нашей и мировой истории. Отсюда обилие цитирования первоисточников в освещении некоторых эпизодов, так как для их понимания важна каждая деталь, на первый взгляд незначительная или даже случайная. Но при рассмотрении дальнейших событий в их динамике становится ясно, что никаких случайностей не было, что это необходимый элемент мозаики, складывающейся в общую картину, без которого она не будет выглядеть законченной и полной.

Для начала определимся с терминами. Что такое «мировая война»? Обратимся к военно-энциклопедическим изданиям, сначала к более ранним, а затем и к современным.

«Мировая война – это противоборство коалиций (союзов, блоков) государств, охватывающее большую часть стран мира. М. в. порождаются империализмом, преследующим крупные политические, экономические и военные цели, с использованием всех форм борьбы – вооруженной, политической, экономической, дипломатической и идеологической. Характер М. в. определяется целями воюющих государств. 1-я и 2-я мировые войны принесли человечеству гибель десятков миллионов людей, огромные разрушения. Империализм, виновник этих войн, готовит ныне третью М. в. В случае ее развязывания это будет война двух противоположных социальных систем. Она будет отличаться бескомпромиссностью и решительностью целей, истребительностью используемых средств вооруженной борьбы. Мировая ядерная война создаст угрозу существованию человеческой цивилизации. Борьбу за предотвращение М. в. КПСС, Советское правительство считают своей важнейшей задачей»[16].

Современные трактовки в основном перекликаются с вышеизложенной, за исключением идеологической составляющей. Так, в Военном энциклопедическом словаре, изданном уже в XXI в., приводится следующее определение: «Мировая война – форма разрешения международных противоречий глобального характера и масштаба с применением военного насилия. Ее сущность составляет вопрос о политико-правовом устройстве мира и общей линии развития, а в конечном счете – о будущем человеческой цивилизации. Признаками, позволяющими квалифицировать военное столкновение как мировую войну, являются: противоборство крупных коалиций государств; охват значительной части стран мира при непосредственном участии практически всех великих держав; решительность политических и экономических целей противоборствующих сторон; ведение военных действий на огромной территории, охватывающей многие ТВД на различных континентах и в акваториях Мирового океана; масштабность и интенсивность стратегических операций, операций и других боевых действий при максимальном использовании оружия и военной техники большой разрушительной мощи. Преодоление холодной войны, порожденной идеологическим противостоянием двух социально-экономических систем, значительно снизили угрозу мировой войны, как ядерной, так и обычной»[17].

В Советской военной энциклопедии[18] и в Военной энциклопедии[19] сказано практически то же самое, но более развернуто. Нет смысла цитировать их все. Тем не менее первые выводы сделать можно.

Во всех изданиях речь идет о мировой войне как о форме разрешения международных противоречий глобального характера, политическом переустройстве мира, сферах влияния и т. д. С этой точки зрения, взаимосвязь Первой и Второй мировых войн действительно не вполне очевидна. Цели и задачи Первой мировой войны достигнуты, закреплены Версальскими соглашениями, созданием Лиги Наций. А потом накопились новые противоречия, вот их и разрешали на полях сражений уже Второй мировой войны.

Но именно Вторая мировая война показала, что цели и задачи любого глобального конфликта несколько шире и глубже, чем это может показаться на первый взгляд. Его истинная цель – полное переформатирование всего мироустройства и создание нового мирового порядка, основанного на совершенно иных принципах и ценностях. В конечном счете фашистский проект был активирован именно для этого. Очевидно, что, с этой точки зрения, первый глобальный конфликт свою задачу не выполнил. Потребовался второй акт всемирной драмы.

Однако вернемся к истокам Первой мировой войны и попытаемся взглянуть на проблему, как уже говорилось выше, сквозь призму взаимоотношений основных акторов процесса.

Глава 1. Взаимоотношения Российской Империи с основными акторами процесса

Взаимоотношения России с нашими «западными партнерами» были весьма непростыми на протяжении всей нашей истории. Двусмысленность, двойные стандарты, а то и откровенная враждебность стали едва ли не нормой. Положение дел не менялось даже тогда, когда мы, в силу тех или иных обстоятельств, были союзниками. Наиболее наглядно это прослеживается на примере двух мировых войн. Несмотря на то что основным противником России на поле боя в двух глобальных конфликтах выступила Германия, отношения с партнерами по Антанте также были далеки от союзнических в полном смысле этого слова. То же самое можно сказать и о наших партнерах по антигитлеровской коалиции. Но для полноты картины необходим более обстоятельный экскурс в историю.

Как ни странно, но Россия в европейские дела особо не вмешивалась, за исключением тех случаев, когда это непосредственно касалось наших интересов, либо в результате прямого обращения на высшем уровне и выполнение союзнического долга, будь то Семилетняя война с Пруссией при Елизавете Петровне, суворовский поход в Италию при Павле I, Заграничные походы Александра I в период Наполеоновских войн, поход русских войск в Венгрию во времена Николая I или демонстрация флага на Адриатике во времена Александра II (совместно с Францией). Причем во всех случаях нашего участия в европейских делах Россия свято придерживалась взятых на себя обязательств и, казалось бы, вполне могла рассчитывать на взаимность. Однако по отношению к ней «уважаемые партнеры» практически всегда поступали не так, как подобает союзникам. В качестве примера можно привести Карловицкий конгресс 1698 г., когда союзники (Австрия, Венеция, Речь Посполитая) при посредничестве Англии и Голландии предали Россию в угоду своим интересам[20]. Любое деяние России, особенно спроецированное на Европу, неважно, в каком контексте, воспринималось как непосредственная угроза «цивилизованному миру» со стороны «варваров». Наиболее наглядной иллюстрацией к данному утверждению может послужить участие русских войск в подавлении революции в Австро-Венгерской империи в 1848–1849 гг.

Австрийское правительство буквально умоляло Николая I о помощи еще в начале восстания, но государь колебался. Однако, когда дела стали совсем плохи, 21 мая 1849 г. Россия пошла на подписание с Австрией Варшавского договора. «По отношению к Западной Европе основным принципом политики Николая I была борьба с революционным духом, заставлявшим Россию, по словам графа Нессельроде, «поддерживать власть везде, где она существует, подкреплять ее там, где она слабеет, и защищать ее там, где открыто на нее нападают»[21]. Экспедиционный корпус фельдмаршала И. Ф. Паскевича решил эту проблему. В благодарность за спасение Австрийской монархии Николай I получил ярлык «жандарма Европы» и, мягко говоря, странную, если не сказать враждебную позицию Австрии во время Крымской войны.

Список «обид» можно продолжить до бесконечности, но гораздо продуктивнее сосредоточиться на выяснении причин, породивших подобное отношение к России. Пожалуй, лучше всех в этом преуспел великий русский мыслитель Н. А. Бердяев: «После падения Византийской империи, второго Рима, самого большого в мире православного царства, в русском народе пробудилось сознание, что русское, Московское царство остается единственным православным царством в мире и что русский народ – единственный носитель православной веры. Инок Филофей был выразителем учения о Москве как Третьем Риме. Он писал царю Ивану III[22]: «Третьего нового Рима – державного твоего царствования – святая соборная апостольская церковь – во всей поднебесной паче солнца светится. И да ведает твоя держава, благочестивый царь, что все царства православной христианской веры сошлись в твое царство: один ты во всей поднебесной христианский царь. Блюди же, внемли, благочестивый царь, что все христианские царства сошлись в твое единое, что два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не быть; твое христианское царство уже иным не достанется» …Доктрина о Москве как Третьем Риме стала идеологическим базисом образования Московского царства. Царство собиралось и оформлялось под символикой мессианской идеи. Искание царства, истинного царства, характерно для русского народа на протяжении всей его истории. Принадлежность к русскому царству определилась исповеданием истинной, православной веры»[23].

Но если Василий III принял данную доктрину к сведению, то его сын, Иван IV Васильевич, прозванный Грозным, воспринял ее буквально, о чем свидетельствует вся история его царствования. Чего стоит один факт венчания на царствие по византийскому обряду! Европа потратила столько сил и энергии на устранение Византийской империи с исторической сцены, и тут на тебе! Новая православная империя, да еще какая! С мессианскими замашками! Достаточно ознакомиться с посланиями Ивана Грозного, в частности со Вторым посланием шведскому королю Иоганну III, где он просто учит его, «как Государю поступать должно»[24], чтобы понять: к своей миссии русский царь относился весьма серьезно. «На твою грамоту, пересланную через пленника, и лай, который в этой грамоте, мы дадим отповедь позже. А сейчас, по своему государскому обычаю, достойному чести нашего высокого величества, посылаем тебе подлинную отповедь со смирением… Первое: ты пишешь свое имя впереди нашего – это неприлично, ибо нам брат – цесарь римский и другие великие государи, а тебе невозможно называться им братом, ибо Шведская земля честью ниже этих государств, как будет доказано впереди. Если ты говоришь, что Шведская земля вотчина отца твоего, то ты бы нас известил, чей сын отец твой Густав, и как деда твоего звали, и был ли твой дед на королевстве, и с какими царями он был в братстве и в дружбе, укажи нам всех их поименно и грамоты пришли, и мы тогда уразумеем»[25]. Кому из европейских правителей могло такое понравиться? Недвусмысленные намеки на их «худородность», «уроки вежливости и приличия» по отношению к «старшим»… Какой еще «Третий Рим»? Неправильно это было, по мнению «цивилизованной» Европы. И эту «неправильность» стремились исправить всеми силами. И шведскими, и польскими, и многими другими. Но не вышло.

Еще больше усугубил ситуацию Петр I, преобразовав своими реформами Московское царство в Российскую империю. Поначалу, глядя на потуги молодого русского царя, в европейских столицах иронично посмеивались. Но после Полтавы и Гангута стало не смешно. И уж совсем не до смеха стало, когда русские войска промаршировали по улицам Берлина во время Семилетней войны. Триумфальное же вхождение в Париж императора Александра I во главе русской армии повергло «цивилизованное сообщество» в состоянии шока.

До Крымской войны территория и огромная сухопутная армия делали Россию единственной сверхдержавой в Европе[26]. Однако и сам ход той войны и, главное, ее последствия ясно показали, что этих параметров сверхдержавности уже недостаточно. Западная цивилизация выработала иные критерии. «Статус державы все в большей степени определялся культурным и экономическим потенциалом, образованностью населения и его самодисциплиной, эффективностью рационально организованной системой управления, продовольственным положением, наличием развитого врачебно-санитарного контроля, транспортной инфраструктуры и, наконец, определенным уровнем политического свободомыслия»[27]. Если с культурным и экономическим потенциалом (по крайней мере с нашей точки зрения) было более или менее благополучно, то все остальное оказалось, мягко говоря, не про нас.

Разумеется, с мнением России считались, особенно во время правления Александра III. Но сам факт того, что необходимо считаться с мнением «варварской» страны, вызывал на Западе раздражение едва ли не большее, чем стремление Российской империи двигаться «прежним курсом», невзирая на стремительно меняющийся облик мира. А мир действительно менялся стремительно и далеко не в лучшую сторону. Венская система, созданная европейскими державами вместе с Россией после победы над Наполеоном I, рушилась, уступая место эпохе «вооруженного перемирия».

Запад активно взялся за вытеснение России из европейского политического пространства и подавление ее притязаний на роль защитника христианских ценностей и опоры равновесных межгосударственных отношений. Усилилось воздействие Запада на движение национальных меньшинств на окраинах Российской империи с поддержкой попыток их обособления[28]. По мнению К. Леонтьева, наступил час выбора между вхождением в европейское сообщество (участие в «европейском концерте») путем территориальных уступок и культурной ассимиляции и отстаиванием своей отдельности, своего особого политико-географического пространства, исторически сложившегося этнокультурного образования[29]. Уступать мы ничего не собирались, равно как и ассимилироваться, несмотря на то что часть правящей элиты и поддерживающие ее европейски ориентированные сословия тяготели именно к этому. Однако верх одержали представители «конфронтационного мышления», сводившегося к постулату, сформулированному тем же К. Леонтьевым еще в 1875 г.: «…Меньше думать о благе и больше о силе. Будет сила, будет и кое-какое благо, возможно»[30].

Таким образом, с момента начала демонтажа Венской системы вся европейская политика принимает ярко выраженный антирусский характер. Мир уже поделен между великими державами. Его передел предполагал совершенно иные правила игры, к которым Россия оказалась не готова. К традиционному и почти привычному противостоянию Российской империи с другими европейскими державами, в первую очередь с Англией, в геополитической плоскости добавился новый аспект – цивилизационный.

Тем временем на самом Западе дела шли далеко не блестяще. После бурного промышленного роста 1860-х гг. начинается полоса нестабильности. В 1873 г. в Германии и Австро-Венгрии небывалый хозяйственный подъем привел к такому же невиданному кризису. Кризис захватил и США, а в 1877–1878 гг. перекинулся на Англию. Только в 1879–1881 гг. обозначился слабый и короткий подъем; за ним уже в 1881–1882 гг. последовал новый кризис; затем наступила необычайно длительная по тем временам депрессия, продолжавшаяся до 1889 г.[31]

Россия же владела неприлично большими ресурсами, включая территории, которыми, по мнению промышленно-финансовых и политических кругов Запада, не могла эффективно распоряжаться. Стремление же России к приобретению новых территорий и сфер влияния вообще выходило за рамки здравого смысла в европейском понимании. То обстоятельство, что Российская империя не вела захватнических войн, а новые территории добровольно соглашались войти в ее состав в силу тех или иных обстоятельств, в расчет не принималось.

Особенно сильно Запад нервировала наша закрытость. Россия ревностно защищала внутренний рынок от чрезмерного иностранного влияния. Это вовсе не означало, что присутствие иностранного капитала в русской экономике не наблюдалось вовсе. Но это было не то, чего желали наши «западные партнеры».

Разумеется, общий для ведущих европейских держав антироссийский лейтмотив внешней политики вовсе не отменял острейших противоречий и между ними, что заставляло их искать нашей поддержки в том или ином вопросе, идти на союзы и альянсы. В связи с этим обстоятельством будет полезно рассмотреть взаимоотношения Российской империи с ведущими игроками на европейской политической сцене. Поскольку эта тема достаточно обширная, остановимся только на ключевых моментах.

Начнем с Франции.

1.1. Взаимоотношения Российской империи и Французской республики

Эти отношения начали складываться практически сразу после окончания Франко-прусской войны 1870–1871 гг. Ослабленная и униженная Франция искала помощи и поддержки против сильного противника. Опасаясь новой германской агрессии и стремясь преодолеть свою внешнеполитическую изоляцию, она прилагала все усилия к тому, чтобы завоевать доверие и расположение России[32]. Вот лишь некоторые примеры: «Спровоцированные бисмарковской Германией дипломатические конфликты 1873 и 1874 гг. с Францией побудили французское правительство прямо обратиться к России с просьбой о поддержке и помощи в предотвращении германской агрессии. Русское правительство оказало Франции существенную дипломатическую поддержку… В наиболее ясной форме роль России как главного препятствия германской агрессии против Франции обнаружилась во время т. н. военной тревоги 1875 г., когда энергичное вмешательство России заставило Германию отступить и отказаться от плана нападения на Францию»[33]. И далее: «В 1876 г. потерпели неудачу попытки Бисмарка добиться от России гарантирования Эльзас – Лотарингии в обмен на безоговорочную поддержку Германией русской политики на Востоке. В 1877 г., во время спровоцированной Бисмарком новой франко-германской тревоги, Россия также сохранила дружественную Франции позицию»[34].

Таким образом, в самую критическую для Франции пору Россия, не принимая на себя никаких формальных обязательств, тем не менее выступила главнейшим фактором в решении проблемы безопасности Франции. Однако уже «накануне и во время Берлинского конгресса 1878 г. французская дипломатия, руководимая Ваддингтоном, ориентируясь на сближение с Англией и Германией, заняла враждебную России позицию»[35].

Даже полноценный военно-политический союз с Францией, окончательно оформившийся в 1893 г., не избавил Россию от печальной необходимости самой решать возникшую на Дальнем Востоке проблему. Франция в это время предпочла заниматься своими делами. Данная политика по отношению к России оставалась неизменной вплоть до 1917 г.

1.2. Взаимоотношения с Германской империей

В свете рассматриваемой проблемы большой интерес представляют наши взаимоотношения с Германской империей. Существует устойчивый миф, будто бы отношения между двумя монархиями до определенного момента были весьма безоблачны и что, воздержись мы от безоговорочной поддержки Франции против германских притязаний, все могло обернуться иначе. Увы, это всего лишь миф. Германская политика в отношении России была до предела прагматичной, и эта прагматика была отнюдь не в нашу пользу. На первый взгляд наши интересы никак не пересекались с интересами Германской империи. Не то что у Англии и Франции. Но опять же только на первый взгляд. На самом деле противоречий, как прямых, так и косвенных, было более чем достаточно. Начнем с прямых.

«Во второй половине XIX в. торговые отношения между Россией и Германией регулировались торговым договором, заключенным между Россией и Германским таможенным союзом в 1867 г. Быстрая индустриализация Германии привела к увеличению экспорта ее промышленных изделий в Россию. В 1877 г. германский ввоз составлял 46 % русского импорта. Стремясь оградить промышленность от иностранной конкуренции, русское правительство стало систематически повышать таможенные пошлины на промышленные товары, особенно на ввозимые через сухопутную границу (т. е. из Германии). В результате к концу 80-х гг. доля Германии в русском импорте упала до 27 %. Со своей стороны Германия в 1879 г. ввела пошлины на хлеб, которые в дальнейшем подверглись новым повышениям. Кроме того, были предприняты другие меры, направленные на стеснение импорта из России. В 1891 г. между Россией и Германией начались переговоры о заключении торгового договора, причем Германия добивалась снижения русских пошлин на фабрикаты, а Россия – германских пошлин на хлеб, лес и т. д… В начале 1892 г. русским министром финансов стал С. Ю. Витте, который взял в свои руки ведение переговоров с Германией. Будучи сторонником протекционизма, способствовавшего развитию русской промышленности, Витте занял в переговорах с представителями Германии довольно твердую позицию»[36].

Разразившаяся торговая война между Россией и Германией продолжалась вплоть до 1894 г. заключением Российско-германского торгового договора сроком на 10 лет. Однако в 1902 г., за два года до истечения срока договора, Германия вновь резко повышает ввозные пошлины на сырье и продовольствие. Новый договор 1904 г., учитывая стесненное положение России из-за конфликта на Дальнем Востоке, которое, естественно, было немедленно использовано Германией для нажима на Россию, был заключен на германских условиях.

Прямых столкновений интересов за пределами метрополий у России и Германии действительно практически не было. Но вот подступы к зонам германских интересов пролегали через территории, на которые Российская империя претендовала традиционно. Речь идет о Персии, Балканах и зоне Черноморских проливов. Прямого доступа к этим территориям у Германии не было, но его обеспечивала Австро-Венгрия, союзница Германии, а с ней у России противоречия были, да еще и какие!

Пожалуй, отдельного упоминания заслуживает Берлинский конгресс 1878 г. О нем уже говорилось применительно к позиции Франции. Но если французская позиция заключалась в ее полном отсутствии, то с Германией все обстояло иначе.

Официально инициатором конгресса был министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Дьюла Андраши де Чиксенткирали и Краснахорка. Разумеется, истинными авторами процесса были англичане, желавшие пересмотра положений Сан-Стефанского договора и лишения России если не всех плодов победы, то большинства из них.

Сан-Стефанский договор расширял территорию Болгарии по сравнению с границами, намеченными Константинопольской конференцией; болгарам передавалась значительная часть Эгейского побережья. При этом турецкие войска лишались права оставаться в пределах Болгарии. Для покровительницы турок – английской дипломатии – такое положение представлялось неприемлемым[37]. Австро-Венгрию также не устраивало усиление роли России на Балканах. Но вернемся к Германии.

Бисмарк произнес знаменитую речь, в которой заявил, что в «восточном вопросе» он не более как «честный маклер»: его задача – поскорее привести дело к концу. Таким образом, Бисмарк публично устранился от активной поддержки русского правительства. Все же русская дипломатия еще раз попыталась заручиться такой поддержкой. Она помнила, как тот же Бисмарк усиленно подстрекал русское правительство начать войну против Турции. Но оказалось, что канцлер успел превратиться в миротворца. Теперь он «советовал» России «в интересах мира» согласиться на созыв конгресса. Очевидно, Бисмарк рассчитывал, что германская дипломатия сумеет кое-что заработать в этом международном ареопаге. Русскому правительству не оставалось ничего другого, как примириться с такой необходимостью[38].

Князь А. М. Горчаков в записке на высочайшее имя заметил: «Берлинский конгресс есть самая черная страница в моей служебной карьере». Царь приписал на полях: «И в моей тоже»[39]. По результатам конгресса Германия, не получив видимых преференций, добилась главного – ослабления России и усиления своего союзника – Австро-Венгерской империи.

1.3. Взаимоотношения с Австро-Венгерской империей

О Берлинском конгрессе мы уже упоминали. Роль Австро-Венгерской империи в нем более чем очевидна. Остановимся на других, не менее значимых моментах. Противоречий у России и Австро-Венгрии было немало, но основным камнем преткновения были Балканы.

В 1897 г. между Россией и Австро-Венгрией было заключено некое соглашение о сохранении status quo на Балканах. Оно было оформлено в виде обмена письмами между министрами иностранных дел Муравьевым и Голуховским в период с 8 по 17 мая. Складывалась довольно любопытная ситуация. Два государства, ни на грош ломаный не доверяющие друг другу, решили договориться. Обратимся к источникам: «Заключение соглашения было вызвано тем, что Австро-Венгрия испытывала в то время серьезные внутренние затруднения в связи с обострением национальных противоречий. Россия же, занятая на Дальнем Востоке, не могла активно вмешаться в балканские дела и предпочитала, по выражению Голуховского, «поставить Балканы под стеклянный колпак»[40].