Мельница

– Это круто, конечно, но это не ответ. Ты кто?

– Откроешь – узнаешь.

Я открыл. На пороге стоял мужик лет пятидесяти, в длинном чёрном пальто, коротко стриженный, с лицом, которое ничего не выражало.

– Я зайду?

– Ну, заходи.

Он оглядел наш диван, колонки, сварную лестницу. Потом сунул руку во внутренний карман. Я не знал, что там, и потянулся к гаечному ключу на верстаке.

Он достал планшет.

На экране были мы. Черно-белая запись, четыре фигуры в масках у белого «Хаммера», домкрат, диски. Камера стояла внутри бокса, на автономном питании. Об этом никто из нас не подумал. Даже Хирк.

– Это не мы. На них маски.

– Нет, Влад. Это ты.

У меня похолодела спина. Приходит тип, знает твоё имя, знает, что ты сделал, а ты о нём не знаешь ничего.

– Откуда ты знаешь моё имя?

– Ребята, вы нарвались не на того. Это мой «Хаммер».

– Так ты и есть тот мент? – вырвалось у Кота.

– Полковник Рябов Глеб Аркадьевич, УВД города. Для друзей просто Полковник. Вы мне не друзья. И если не хотите проблем, вернете диски и двести тысяч сверху.

И тут он достал из кармана пальто пистолет и положил его на наш стол, рядом с планшетом, на котором всё ещё висела страница с камерами. Не навел, просто положил. Это было страшнее.

Дисков уже не было. Денег было сто пятьдесят, и они лежали в жестяной коробке у меня на столе, в трёх кварталах отсюда. Я понимал: отдадим всё – и «Мулен Ружа» не будет никогда. И нет никакой гарантии, что он на этом остановится.

– Дисков нет, – сказал я. – Уехали.

– Куда?

– Далеко.

– В Дагестан, значит. – Полковник кивнул, будто я подтвердил что-то, что он и так знал. – Армен, шиномонтаж на сорок втором километре. Хороший мастер. Жадный только.

Данил дернулся, но промолчал.

– Тогда деньгами, – продолжил Полковник. – Пятьсот. Триста за диски по рыночной и двести сверху, как я и сказал. За беспокойство.

– У нас нет таких денег.

– Есть у тебя отец, Влад. Директор банка. У Вовы – отец главврач. Хорошие люди, уважаемые. Им будет интересно посмотреть кино.

Кот побелел. Впервые на моей памяти ему нечего было сказать.

– А чего вы тогда не пошли к ним? – спросил Хирк. Голос у него дрожал, но он всё равно говорил. – Или в отдел. Заявление, камеры, всё по закону. Сто пятьдесят восьмая, часть вторая, группой лиц. Если вам нужны деньги, проще через родителей. Если нужна справедливость – через суд. А вы пришли сюда сами. Ночью. С этим.

Он кивнул на пистолет.

Полковник посмотрел на Хирка с интересом, как на собаку, которая вдруг заговорила.

– Отличник?

– Медалист, – сказал Хирк.

– Хорошо. Медалист прав. – Полковник сел на подлокотник нашего дивана, не снимая пальто. – Заявление я писать не буду, потому что тогда в протоколе появится вопрос, откуда у полковника полиции «Хаммер» за двенадцать миллионов и диски за полмиллиона. А к родителям я не пойду, потому что родители заплатят, извинятся и увезут вас на море. А мне с этого что? Деньги. Деньги у меня есть.

– Тогда что вам нужно? – спросил я.

– Вы.

Он сказал это просто, как называют цену.

– Вы пятеро пацанов из хороших семей. Вас не знает ни одна база. Ни одного привода. Отличник, спортсмен, механик, мажор и сын банкира. Вас никто ни в чём не заподозрит, даже если увидит. А вы, как выяснилось, умеете вскрывать гаражи, вырубать свет на целый кооператив и уходить от патруля без фар по железке. Это, между прочим, мой патруль был. Я впечатлен.

Седой медленно поднялся с лестницы. Не резко, без угрозы, просто встал, как встают перед схваткой. Ноги чуть шире плеч, руки свободно. Полковник скосил на него глаза и не пошевелился.

– Сядь, чемпион. Я двадцать лет в органах, а ты мне руку сломаешь и на зону поедешь к своей сестре. Ей на работе будет неловко.

Седой не сел. Но и не двинулся. Он знал, где проходит граница, лучше нас всех.

– Значит, так, – сказал я, и голос у меня прозвучал спокойнее, чем я ожидал. – Денег столько у нас нет. Дайте нам время. Или работу.

Полковник долго смотрел на меня. Потом улыбнулся, впервые за вечер. И сказал то, что потом стало нашей смертью. В прямом смысле слова.

– Работу? Хах. Будет тебе работа, банкир. Две хаты, одной ночью. Вы заходите, берёте то, что я скажу, и приносите мне. Всё, что найдёте в сейфах, – моё. Наличка, бумаги, флешки, до последней скрепки. Вам за работу – сто пятьдесят. Колёса спишу. И кино удалю.

– Чьи хаты?

– Узнаешь, когда позвоню.

– А если там сигналка? Охрана? Если кто-то дома?

– Для этого у вас медалист есть. Пусть думает. – Полковник встал, поправил пальто. – Попадетесь – я вас не знаю. Расскажете про меня – я вас не просто не знаю. Я вас уложу. Каждого. Вову в морге у папы, чемпиона на ковре, механика в его ведре на колёсах. Понятно объясняю?

– Сто пятьдесят – это мало, – сказал я.

Не знаю, зачем я это сказал. Наверное, потому что мне было семнадцать и я хотел, чтобы последнее слово осталось за мной.

Полковник замер. Кот за моей спиной тихо выдохнул что-то вроде «ты дурак?».

– Мало?

– За две квартиры с сейфами. Пятерым. Сколько там в сейфах? Миллион? Два?

– А сколько стоит кино, где ты в маске снимаешь колесо с машины полковника?

– Ровно столько, сколько стоит вопрос, откуда у полковника такая машина.

Тишина была такая, что я слышал, как гудит холодильник внизу. Хирк закрыл глаза. Данил смотрел на пистолет. Мне казалось, что сейчас всё и закончится. Прямо тут, на втором этаже гаража, под медалью Седого.

А потом Полковник засмеялся.

Смеялся он странно: всхлипами, слишком долго, как смеётся человек, у которого в голове что-то не так. Согнулся, уперся ладонью в колено и смеялся, вытирая глаза.

– Бесстрашный, блин… Ха-ха… Сто пятьдесят сейчас. Если всё пройдёт чисто – сто пятьдесят сверху. Договорились, банкир?

– Мы согласны, – сказал я.

Не спросив пацанов. Это была моя первая настоящая ошибка как лидера. Далеко не последняя.

– Жди звонка, малый. Завтра днём. – Полковник взял со стола пистолет, сунул в карман и пошёл к лестнице. На второй ступеньке обернулся. – Кстати, медаль хорошая. Второе место – это когда пожалел. Я в курсе, я в зале был. Своего племянника смотрел. У тебя, чемпион, руки правильные, а голова нет. Голову в нашем деле надо выключать.

И ушёл, всё ещё посмеиваясь.

– Пошёл я, пока у меня сердце от смеха не встало, – донеслось уже снизу.

В тот момент я искренне хотел, чтобы оно встало.

Дверь внизу хлопнула. Мы стояли и слушали, как по гравию отъезжает машина. Только когда звук пропал совсем, Седой первым пришёл в себя:

– Это что сейчас, мать вашу, было?

Будь у него волосы не седые, они бы сейчас поседели.

– Это я нас спас, – сказал я. – Он мог пристрелить всех тут же. Не за что.

– Спас? – Седой подошел ко мне вплотную. Он был ниже меня на полголовы, но в тот момент казался огромным. – Ты с ним торговался, Влад. С ментом. С пистолетом на столе. Ты нас всех на кон поставил ради ещё ста пятидесяти.

– Я поставил нас на кон, чтобы он понял, что мы не лохи. Если бы мы молча кивнули, он бы нас доил до пенсии.

– Он и так будет, – тихо сказал Хирк. Он сидел на ступеньке, обхватив колени, и смотрел в пол. – Вы не поняли? Он сказал «удалю кино». Кино не удаляют. Его копируют. Мы теперь у него навсегда.

– Да ладно вам, – Кот наконец ожил и полез в холодильник за энергетиком. Руки у него тряслись так, что банка выскользнула и покатилась по полу. – Две хаты, триста тысяч. Это же, по сути, наш старт. «Мулен Руж» будет к Новому году. Чего вы такие кислые? Влад его сделал. Вы лицо его видели, когда он про машину сказал?

– Я видел пистолет, – сказал Седой.

– А если нас повяжут? – спросил Данил. Спокойно, как спрашивают, сколько стоит запчасть.

Все повернулись к нему. Данил так и сидел на диване, где сидел весь разговор, и крутил в пальцах ключ от «четырки».

– Он сказал: попадетесь – не знаю. Значит, мы сядем, а он нет. Я не против работы. Я против того, чтобы сидеть за чужое.

На этот вопрос у меня ответа не было. Я сказал что-то про то, что мы не попадемся, что Хирк всё продумает, что у нас уже был «Хаммер», и там тоже никто не верил. Слова были правильные. Никто в них не поверил, даже я.

Мы разошлись молча. Я пошёл домой, взял из отцовского бара виски и до трёх ночи смотрел какой-то сериал, не понимая ни слова. Черная карта лежала в ящике стола, прямо под жестяной коробкой с надписью «MR». И мне впервые пришло в голову, что отец, наверное, тоже когда-то думал, что торгуется.

Две хаты

На следующий день зазвонил телефон. Номер был козырный: шесть девяток и ноль. Я даже не сомневался, чей он.

Разговор занял минуту. Два адреса, два имени, один срок: через четыре дня. И куда привезти то, что возьмем.

С пацанами мы встретились в «Маке» у вокзала. Выходной, дети орут, никому нет дела до пятерых школьников в углу.

– Две квартиры разом, – сказал я. – Первая – адвоката, Штерн Олег Маркович. У него с Полковником какие-то тёрки. Вторая – его любовницы.

– А кто любовница? – Данил впервые за весь разговор оторвал взгляд от стены.

– Судья. Лаврова Инна Сергеевна.

Седой присвистнул:

– Погоди. Это же подруга твоей матери.

– Да. Поэтому главное – не попасться. Родаки за меня мазу тянуть не будут. Они меня сами сдадут, чтобы банк не задело.

План я придумал еще ночью. У судьи есть муж, Павел. Не работает, живёт на её деньги и каждый вечер сидит в баре до закрытия. Такие любят сильнее всех, потому что без нее он никто.

– Смотрите. Мы показываем мужу, что жена у адвоката. Он вылетает из дома и забывает про сигналку – минус одна хата. Прилетает к адвокату, скандал, утаскивает её оттуда, адвокат несётся следом – минус вторая. Один истерический мужик открывает нам обе двери.

– А если он его убьёт? – спросил Хирк.

– Он алкаш, а не убийца, – сказал я. И сам в это поверил.

– Ну, план норм, – пожал плечами Хирк. – Я в деле.

– Если идти, то до конца, – сказал Кот.

– Я с вами.

– И я.

Нас было пятеро. Нам было по семнадцать. И никто не сказал «нет».

Детки

Для плана нужны были глаза: когда судья ездит к адвокату, сколько у него сидит, в каком баре пьёт её муж и до которого часа. И нужны были фото. Без фото муж никуда не побежит. Записке он не поверит, слухам тоже. Поверит только тому, что увидит сам.

Сами следить мы не могли. Пятеро пацанов в одной и той же «четырке» под окнами судьи – это не слежка, это явка с повинной. Тем более судью я знал с детства. Она сидела у нас на кухне по пятницам, пила с мамой вино и называла меня «наш маленький банкир». Узнала бы меня с другого конца улицы.

Где взять глаза, я не знал.

Сыч сидел на своей лавке, как всегда, в той же куртке и с той же семечковой кучкой у ботинка. Я сел рядом. Он не повернул головы.

– Опять ты.

– Опять я.

– Колёса продал?

– Продал.

– И теперь хозяин колёс к тебе пришёл.

Это был не вопрос. Я даже не стал спрашивать, откуда он знает. Сыч всегда всё знал. Иногда мне казалось, что он сидит на этой лавке, как паук посреди паутины, и чувствует каждую нитку во всём районе.

– Мне нужно, чтобы за двумя людьми походили неделю, – сказал я. – Тихо. Чтобы никто не заметил.

Сыч долго молчал. Потом сплюнул шелуху.

– Слежка – не ко мне. Я своё отходил. И тебе скажу одно, хоть ты и не спрашивал: когда мент просит пацанов сделать работу, которую сам может сделать по-тихому, значит, работа грязная. Такая, где крайний нужен.

– Я понял.

– Ничего ты не понял. – Он наконец посмотрел на меня. Глаза у него были светлые и спокойные, как у старого пса. – Ладно. Слежка – это к твоему другу из «Мака». Тот, которого ты кормил. Он и его детки весь город видят. А их никто.

Шнурок нашёлся на вокзале на следующий день, у касс пригородных поездов. Он сидел на подоконнике и грыз семечки точь-в-точь как Сыч. Увидел меня, спрыгнул и улыбнулся во весь рот, где не хватало одного зуба сбоку.

– О, бургер!

Так он меня звал с того дня в «Маке». Бургер. Я не возражал.

За ним ходили ещё человек шесть таких же. Детдомовские, беспризорные, просто ничьи. Самому мелкому на вид было лет девять, старшему – пятнадцать. Одна девчонка, Ника, худая, в огромной мужской куртке, с телефоном, у которого экран был разбит в паутину. Их никто не замечал. Мимо них проходили, как проходят мимо урны или столба. И никто бы их не искал, если бы они пропали. Сыч звал их «детки». Как будто они были его, хотя он за них не отвечал и денег с них не брал.

Мы сели за столик в том же «Маке». Я взял им всё меню. Они ели молча, быстро, закрывая еду локтем, будто кто-то мог отнять. Я смотрел и думал, что у меня дома в холодильнике лежит икра, которую никто не ест.

– Работа есть, – сказал я, когда они доели.

– Какая? – Шнурок вытер руки о штаны.

– Два человека. Женщина и мужик. Надо знать, где они бывают, когда, с кем. И ещё один мужик – её муж. Где пьёт, до скольки. Неделя. И фото, где женщина и тот мужик вместе. Чтобы без сомнений.

– Без сомнений – это чтобы сосались? – уточнила Ника.

Пацаны заржали. Я кивнул.

– Это чтобы сосались.

– А чё они сделали?

– Ничего. Просто нужно.

Шнурок посмотрел на меня долго, по-взрослому. Ему было двенадцать, но взгляд у него был, как у Сыча. Взгляд человека, которому много раз врали, и он научился это видеть.

– Если менты прицепятся, мы тебя не знаем, – сказал он. – Понял, бургер?

Это было смешно. Двенадцатилетний пацан говорил мне то же самое, что вчера сказал Полковник. Попадёшься – я тебя не знаю. Видимо, это был главный закон взрослой жизни, и все его знали, кроме меня.

Я выложил на стол сорок тысяч. Восемь пятитысячных. Это было больше, чем все они вместе видели за последние полгода. Ника вздохнула. Самый мелкий потянулся потрогать. Шнурок шлепнул его по руке, сгрёб купюры, сложил пополам и сунул за пазуху.

– Сделаем, король.

Король нищих, ага. С айфоном, в куртке за восемьдесят тысяч и с папой-банкиром.

Я вышел из «Мака» на улицу. Была весна, первая по-настоящему тёплая неделя. Модники в подвёрнутых джинсах, девчонки в мини-юбках, будто завтра лето. Бабушки штурмуют автобус, как Зимний. Голуби дерутся за булку возле ларька с шаурмой. Я, как всегда, в чёрном: спортивная куртка Philipp Plein, прямые штаны из Zara без всяких лампасов и резинок, Nike Air Monarch, носки с яичницей, кепка «Юность». Я шёл по своему городу, как по своей квартире, и думал, что через четыре дня либо всё начнётся, либо всё закончится. Третьего варианта я не видел.

Детки отработали на совесть.

Каждый вечер Шнурок присылал мне голосовые с чужого номера. Говорил коротко, по-деловому, иногда на фоне орал вокзальный громкоговоритель. «Баба вышла из суда в шесть десять. Села в белую «Камри». Поехала не домой. Ника за ней на маршрутке». «Мужик её в «Пинте» с семи. Пьёт пиво, потом водку. Бармен его Пашей зовёт. Ушёл в полдвенадцатого, держался за стенку». «Адвокат живёт один. Консьержки нет. Домофон сломан, дверь подпирают кирпичом».

Через три дня у меня был график обоих. По вторникам и четвергам судья после работы ехала не домой, а к Штерну. Мужу говорила, что засиделась с делом. Муж в это время уже сидел в «Пинте», в двух кварталах от дома, за одним и тем же столиком у окна. Он всегда садился лицом к двери. Как будто кого-то ждал.

И ещё у меня были три фотографии. Ника сделала их через стекло припаркованной машины, на свой разбитый телефон. Фото получились мутные, с трещиной через угол, но этого хватало. Судья Лаврова целует адвоката Штерна у подъезда. Судья Лаврова у его машины, рука на его груди. Судья Лаврова в окне третьего этажа, без пиджака.

Сомнений не оставалось.

Я долго сидел над этими фото. Это была та же женщина, которая учила меня играть в «Монополию», когда мне было семь. Которая подарила мне на десять лет первые часы. Которая в прошлую пятницу сидела у нас на кухне и жаловалась маме, что Паша опять пьёт и что она так больше не может.

Я распечатал фото у Хирка на принтере, сложил в прозрачную папку и на обороте последнего написал адрес Штерна. Почерком, которым никогда в жизни не писал. С наклоном влево.

Шнурку я отдал ещё десятку сверху. Он взял, не сказав спасибо. Потом, уже уходя, обернулся:

– Бургер. Тот мужик, Паша. Он каждый вечер бутылку с собой берёт. Ставит под стол. Не пьёт, просто держит рядом. Мы думали, может, тебе надо знать.

Мне надо было знать. Я не придал этому значения.

Ночь

Был четверг. Оба работали до шести. В восемь пятнадцать белая «Камри» судьи встала у дома Штерна. Ника отписалась одним словом: «Тут». Дома судья сказала мужу, что задержится с делом, ей нужно дописать приговор. Муж в это время уже сидел в «Пинте» за своим столиком лицом к двери.

Мы разделились ещё днём, в гараже, по плану, который Хирк нарисовал на листе А4 и потом сжёг в бочке. Я, Седой и Хирк – к дому судьи. Данил везёт Кота к «Пинте», высаживает за углом и едет к дому Штерна ждать. Кот делает своё дело в баре и добирается к Данилу на такси.

Дом судьи был новый, кирпичный, с консьержем и видеодомофоном. На это мы и рассчитывали меньше всего, и тут нам повезло. На посту сидел Женя Гуров, пацан из нашей школы, на два класса старше. После одиннадцатого он никуда не поступил и устроился сюда охранником сутки через трое. Я однажды отмазал его от драки на дискотеке, и он это помнил.

На нас были одинаковые серые комбинезоны из строительного магазина. В руках – пластиковые ящики для инструментов. У Седого через плечо – моток стрейч-плёнки.

– Здорово, Влад. Вы куда такие красивые?

– Диван собирать. Подработка. Мужик на девятом заказал.

– На ночь глядя?

– Днём он на работе. Платит двойной.

Женя зевнул и махнул рукой на лифт. Он даже не спросил, в какую квартиру. Потом, через месяц, когда его будут допрашивать, он скажет, что ничего не помнит. Не знаю, из-за меня или просто так.

Квартира судьи была на восьмом. Мы поднялись на девятый, встали у мусоропровода и стали ждать. Хирк держал телефон и смотрел на время. Седой стоял, прислонившись к стене, и молчал. Я снял перчатку, надел, снова снял. В подъезде пахло новой краской и чьим-то ужином с чесноком.

– Если он не поверит? – шёпотом спросил Хирк.

– Поверит.

– А если он позвонит ей и она скажет, что на работе?

– Тогда он придёт домой, посмотрит фото и позвонит ей снова. И она снова скажет, что на работе. А на фото она в окне Штерна без пиджака.

Хирк замолчал. Седой посмотрел на меня так, будто впервые меня видел.

В полдевятого Кот зашёл в «Пинту». Он потом рассказывал это раз двадцать, каждый раз по-новому, но суть была одна. Он взял пиво у стойки, прошёл мимо столика у окна и задел Лаврова плечом так, что у того плеснуло из кружки. «Извини, братан». И вместе с извинением сунул ему в нагрудный карман сложенную записку: «Дома тебя ждут плохие новости. Про жену». Кот вышел, не оборачиваясь, свернул за угол и только там понял, что так и держит в руке чужое пиво. Поставил его на подоконник чьего-то окна, вызвал такси и всю дорогу до дома Штерна, по словам водителя, барабанил пальцами по колену.

Лавров сидел над запиской еще минуту. Это нам потом Шнурок рассказал, он стоял у окна бара с той стороны улицы. Перечитал, сложил, развернул и снова перечитал. Потом встал, оставил на столе недопитую кружку и вышел. Бутылку из-под стола он взял с собой.

Через десять минут Хирк поднял голову. Внизу ожил лифт. Мы слышали, как он ползёт вверх, этаж за этажом, с тем стариковым скрипом, какой бывает только у новых лифтов.

Я натянул маску, кепку и темные очки. Это выглядело глупо: в маске и очках в подъезде в девятом часу вечера. Но выбора не было. Он меня знал. Он сидел на моём выпускном из девятого класса за одним столом с моими родителями.

Лифт остановился на восьмом. Я спустился на пролет и встал у его двери.

Лавров вышел из лифта красный, запыхавшийся, со сбитым набок шарфом. Бутылка торчала из кармана пальто. Он увидел меня и замер. Человек в маске у его двери. Наверное, в первую секунду он подумал, что я пришел его убить.

Я протянул ему папку.

– Посмотри дома.

Голос я специально сделал ниже. Он взял папку машинально, как берут рекламную листовку у метро. Посмотрел на меня. Хотел что-то спросить. Я уже шагнул мимо него в лифт и нажал первый этаж.

Двери закрылись перед его лицом. Последнее, что я увидел, – как он открывает папку прямо на площадке, не заходя в квартиру.

Я доехал до первого, кивнул Жене, он сидел в телефоне и не обратил на меня внимания. Я вышел на крыльцо, обошёл дом и вернулся через пожарную лестницу, которую Хирк заранее оставил открытой. Поднялся на девятый. Седой и Хирк стояли там, где я их оставил. Хирк показал мне три пальца. Три минуты. Дверь Лаврова за это время не хлопнула ни разу. Он был внутри.

Через пять минут она распахнулась так, что ударилась о стену.

Лавров вылетел на площадку и не стал ждать лифта. Мы слышали, как он бежит вниз по лестнице, пролет за пролетом, грохоча ботинками по бетону, и как в какой-то момент споткнулся и выругался. Потом хлопнула дверь подъезда. Потом взревела машина. Всё стихло.

Дверь квартиры судьи осталась открытой. Свет в прихожей горел. Сигналку он, конечно, не поставил.

Психология сработала точно так, как я рассчитывал. Секунда в секунду, шаг в шаг. И от этого мне вдруг стало не по себе. Будто я не план придумал, а нажал на кнопку внутри живого человека. И кнопка сработала.

– Пошли, – сказал Седой. Он первым двинулся вниз.

Квартира судьи была большая, светлая, с паркетом ёлочкой и запахом дорогих духов. В прихожей на полу лежала наша папка. Фотографии рассыпались веером. Одна была смята, как будто её сжали в кулаке. На кухне на столе стояла недопитая чашка кофе, рядом лежали очки для чтения и раскрытая папка с делом. Судья работала дома. Или делала вид.

Мы прошли квартиру за двадцать минут. Хирк заранее составил список, где обычно прячут деньги, по статистике МВД. Он нашёл её где-то на форуме. Морозилка – пусто. Бачок унитаза – пусто. Ящик с бельём – пусто. А потом Седой провёл рукой по книжному шкафу в кабинете и остановился на толстом синем томе. Уголовный кодекс Российской Федерации с комментариями. За ним стояла коробка из-под конфет, а в коробке – наличка, перетянутая банковскими резинками.

– Прячет как бабка, – хмыкнул Седой. – За Уголовным кодексом. Символично.

Это была его единственная шутка за весь вечер.

Дальше – шкатулка в спальне. Кольца, серьги, двое мужских часов, судя по весу золотых. Конверт с валютой в ящике стола. И сейф. Маленький, в шкафу, под стопкой полотенец. Ключ Хирк нашёл через три минуты в сахарнице на кухне. В сейфе лежали бумаги: какие-то договоры с печатями, выписки, флешки. Я не стал смотреть. Полковник сказал: всё до последней скрепки.

Всё ушло в ящики для инструментов. Мы же сборщики мебели.

На выходе я поднял с пола нашу папку и фотографии. Все три. Смятую расправил. Оставлять их было нельзя. А ещё мне почему-то не хотелось, чтобы она их увидела, когда вернётся. Глупо. Она увидит кое-что похуже.

Женя на посту смотрел футбол на телефоне.

– Собрали?

– Собрали. Хреновый диван, икеевский.

– Они все такие.

Такси мы вызвали за два квартала, к круглосуточной аптеке. Таксист был узбек, слушал свою музыку и ни разу не посмотрел в зеркало. Через двенадцать минут мы стояли у дома Штерна.

Данил ждал нас в «четырке» у соседнего подъезда. Кот сидел рядом с ним на пассажирском и курил, хотя бросил ещё в десятом классе. Приехал минут за пять до нас.

– Он там, – сказал Данил. – Минут десять как зашёл. Дверь подъезда кирпичом подперта, Шнурок не соврал. С третьего этажа уже орут.

Мы поднялись на четвёртый, выше квартиры Штерна, и встали у окна на лестнице. Из-за двери адвоката орали. Сначала в два голоса. Мужской, низкий, и женский, срывающийся. Потом в три. Третий голос был спокойный, адвокатский, с поставленными паузами. Он что-то объяснял. «Павел, давайте как взрослые люди». Потом что-то разбилось. Звонко, как бокал. Потом ещё раз, глухо, как ваза.

– Он его убьёт, – прошептал Хирк.

– Он алкаш, а не убийца, – сказал я. Уже второй раз за неделю.

Дверь распахнулась.

Лавров тащил жену за руку, как ребёнка, которого уводят из магазина. Она была в одном коротком шелковом халате, босиком. Волосы растрепаны, тушь по щекам. Она плакала и говорила что-то вроде «Паша, Паша, ну пожалуйста», а он не слушал, тащил её к лифту. Даже сейчас, заплаканная, босая, она была красивая. Такая, что на секунду я понял и Штерна, и Полковника, и вообще всех мужиков, которые ради таких женщин делали глупости.