Мельница

Влад Козьменко

Мельница

Это история пятерых пацанов из обычного российского города. Они пытаются устроить свою жизнь, и не всегда законно. Попробуйте найти в них себя. Если получится, не факт, что это хорошо. Задумайтесь об этом и, как говорится, выберите жизнь.

Оглавление

Глава 1. Знакомство 4

Глава 2. Moulin Rouge 14

Глава 3. Король нищих 26

Глава 4. Начало конца 79

Глава 5. Дальше-больше 175

Глава 6. И.Г.Л.А. 215

Глава 7. Подлость 252

Глава 8. С.П.И.Д. 280

Эпилог 366

Глава 1. Знакомство

Мне двадцать один. Родился я в Чехии, в Либерце: небольшой город в полутора часах от Праги, с ратушей как из сказки и зоопарком, который считают одним из лучших в Европе. Будете там – сходите, не пожалеете. Больше ничего про Либерец я не помню, потому что в три года родители увезли меня в Россию.

Отец получил место в банке, через пару лет стал директором. Мать пошла к нему замом. Денег в доме было столько, что я рос как в витрине: своя комната, телевизор, приставка, стопки комиксов, телефон раньше, чем у всех в классе. Только жили мы почему-то не в центре, а в нашем районе. Пятиэтажки, гаражи, турник у помойки, на лавках люди, которые отсидели или собираются. Отец говорил, что «так ближе к филиалу». Я думаю, ему просто нравилось быть самым богатым в радиусе километра.

Зовут меня Влад. Фамилию называть не буду: вам она ничего не скажет, а кое-кому скажет слишком много. Клички у меня во дворе так и не прижилось. Видимо, когда за тебя платят, кличка не нужна.

Когда мне было шестнадцать, у родителей появился Томаш. Мелкий, орущий, пахнущий молочной смесью. С этого дня мой разговор с родителями свелся к «привет» и «пока». Не жалуюсь, просто объясняю, почему я всё время был на улице. На улице были они.

Одна вещь про меня, чтобы вы потом не удивлялись.

В одиннадцать лет отец подарил мне бинокль. Настоящий, армейский, тяжёлый, в кожаном чехле. Сказал: «Будешь на дачу брать, птиц смотреть». Птиц я не смотрел ни разу. Я смотрел в окна дома напротив.

Я завёл тетрадь. Обычную, в клетку. Записывал: кто во сколько приходит, у кого когда гаснет свет, кто с кем ругается на кухне. Что дядя с четвёртого этажа каждый вечер выходит курить на балкон и плачет. Что у тети с третьего, у которой муж дальнобойщик, по вторникам бывает мужчина в синей куртке, и уходит он в шесть утра, до того как во дворе появятся бабки. Что мальчик из сорок второй квартиры, мой ровесник, по ночам сидит у окна и смотрит вниз, на пустую улицу, по два часа.

Я никому не рассказывал. Я ничего с этим не делал. Мне ничего не было нужно. Мне просто нравилось знать то, чего не знают другие. Как будто весь дом был мой, а они об этом не догадывались.

Мать нашла тетрадь через полгода, под матрасом. Прочитала. Долго сидела на моей кровати с ней на коленях. Потом выбросила в мусоропровод и сказала: «Это некрасиво, Влад. Чужая жизнь – это чужая». Отец вечером, узнав, засмеялся и сказал: «Наблюдательный. В банке пригодится».

Я тогда решил, что прав отец. Бинокль я больше не доставал. Но тетрадь у меня в голове осталась навсегда. Я её просто перестал записывать.

Кот

С Вовой Горневым мы познакомились в первом классе, когда он отобрал у меня сменку, а я разбил ему нос. Через десять минут мы вместе сидели у директора, а через неделю он уже ел у нас дома.

Кличку он получил в девятом. Позвал девчонку гулять в старый парк, где над высохшим озером торчит разрушенный мост: бетонные островки, между ними дыры, из дыр арматура. На одном островке пищал котёнок. Вова решил, что лучшего способа понравиться не придумаешь, полез, сорвался и сломал ногу в двух местах. Котёнок спрыгнул сам и ушел. Девчонка тоже ушла. С тех пор он Кот.

Это весь Кот: сначала красиво, потом думать. Отец – главврач городской больницы, мать – стоматолог со своим кабинетом, старшая сестра под тридцать живёт своей жизнью и с братом почти не видится. Денег в семье хватало на всё, кроме внимания, и это нас с ним роднило. Кот ходил в зал, когда вспоминал, следил за прической, за кроссовками и за тем, как на него смотрят. Общительный, громкий, немного влюбленный в себя. Девчонки к нему липли, и он потом подробно, с удовольствием рассказывал нам, как именно.

О будущем Кот не думал вообще. Работа, семья, «кем ты станешь» – всё это было про каких-то других людей. Его интересовала сегодняшняя ночь и чтобы в голове шумело. Сначала пиво, потом то, что покрепче пива. До поры я не воспринимал это всерьёз.

Ту ночь после моста я помню хорошо, потому что сидел в травмпункте вместе с ними.

Позвонила мне Алёна. В час ночи. Ей тогда было двадцать два, она училась в меде и жила ещё дома. Сказала: «Владик, приезжай, он тебя зовёт». Я приехал на такси, на деньги из отцовского кошелька. Кот лежал на кушетке в коридоре, с ногой в шине, белый, как простыня, и улыбался. Алёна сидела рядом на пластиковом стуле и держала его за руку.

Родители были на конференции в Сочи. Главврачей и стоматологов. Алёна звонила им восемь раз. Мать не взяла. Отец взял на девятый, сказал, что он на банкете, что Алёна умница и разберётся, и что они прилетят в воскресенье. Было это в четверг.

Мы просидели в коридоре до шести утра. Рентген, гипс, очередь, пьяный с разбитой головой напротив, бабушка с давлением. Кот всё время шутил. Рассказывал медсестре, как спасал котёнка. Медсестра смеялась. Он рассказывал это санитару, охраннику, пьяному с разбитой головой. Каждому чуть-чуть по-другому.

Под утро, когда медсестра ушла, Алёна сказала тихо, не глядя на него:

– Не было никакого котёнка, Вова.

Кот перестал улыбаться. На секунду. Потом подмигнул ей.

– Был. Рыжий. Ты просто не видела.

Алёна ничего не ответила. Только погладила его по голове, по чёлке, как маленького. Я тогда не понял, о чём они. Понял через много лет. Слишком поздно, как всё.

В воскресенье родители прилетели. Отец посмотрел снимок, сказал: «Хорошо загипсовали», и пошёл спать. Мать привезла Коту из Сочи футболку с пальмами. Кот носил её всё лето, не снимая.

Седой

Стас Аганесов был седым с восьми лет. Лейкотрихия, врачи сказали – не лечится. Другого бы затравили. Стаса не затравили, потому что он был кандидатом в мастера спорта по дзюдо и самбо.

Семья средняя: родители держали пару магазинов, работали с утра до ночи. Две старшие сестры давно разъехались. Одна работает в женской колонии где-то в другом крае, другая – стилистом в другом городе. Стас про первую рассказывал редко и всегда одно и то же: «Она там каждый день видит, чем всё заканчивается».

Может, поэтому он был странным бойцом. Уронить он мог любого, и именно поэтому ронял редко. Он знал, что бывает, когда человек падает неудачно. В драке Седой был где-то посередине между героем и трусом: шёл первым, но бил всегда последним. Мы над этим смеялись. Потом перестали.

В пятом классе к нему прицепился Гога. Девятиклассник, толстый, громкий, с компанией. Каждый день на перемене, у столовой: «Дед, пенсию получил? Дед, а где палочка?» Седой молчал. Месяц молчал. Мы не понимали почему: он уже тогда ходил на самбо и мог положить Гогу за секунду.

Однажды Гога сдернул с него шапку и бросил в лужу. И сказал что-то про мать Седого. Я не расслышал что.

Седой положил его на асфальт. Одним движением, через бедро. Сел сверху, взял руку на болевой. Гога заорал. Его компания стояла и смотрела. Гога орал, потом заплакал. Громко, по-детски, с соплями. Девятиклассник.

И Седой отпустил. Встал. Протянул ему руку. Гога не взял, сел на асфальте, у него текла кровь из носа. Седой снял свой шарф и отдал ему. Вытереть.

Нас потом вызвали к директору. Седому поставили неуд по поведению за четверть и вызвали мать. Гоге – ничего. Я спросил Седого на выходе: зачем ты его отпустил, он бы ещё полгода к тебе не подошёл.

– Он же плакал, – сказал Седой. Как будто это всё объясняло.

Гога к нему больше не подходил. А шарф Седому так и не вернул.

Хирк

Никита Хирков – отличник, золотая медаль на горизонте, мать учительница в школе, отец инженер. Обычная средняя семья с ипотекой и дачей. Не пил, не курил, по утрам бегал. Разбирался в компьютерах лучше, чем учитель информатики, и говорил, что через пару лет будет жить на крипте где-нибудь в Дубае.

Кличку ему дали просто, от фамилии: Хирк. Коротко, как щелчок мышки. Спросишь у Хирка, сколько времени, а он расскажет, как устроены атомные часы. Нам это нравилось, хоть мы и делали вид, что нет.

Но у Хирка было одно «но», и я видел его каждый раз, когда начиналось что-то серьёзное. Он трусил. Не прятался, не убегал, просто как-то оказывался чуть позади. В драках он «держал куртки». Я любил его как брата, но спину ему не доверил бы.

В четвёртом классе мы с ним пошли в магазин за мороженым. Хирк дал кассирше сто рублей, а она отсчитала ему сдачу с тысячи. Девятьсот рублей с мелочью. Я видел. Хирк тоже видел. Он посмотрел на деньги, на кассиршу, на очередь за нами. Секунды три. Я помню, как у него шевелились губы. Он считал.

Он ничего не сказал. Сложил деньги в карман и вышел.

На улице я спросил: ты зачем? Он ответил очень спокойно, как будто объяснял задачу у доски:

– Ей вычтут из зарплаты. Восемьсот. Это плохо. Но она сама ошиблась, это её ошибка, не моя. А мне восемьсот – это хорошо. Плохо одному, хорошо другому. Ничья.

– А если бы она тебя спросила?

– Она не спросила, – сказал Хирк.

Матери он сказал, что нашёл деньги на улице. Мать похвалила его, что не потратил на ерунду, и положила деньги ему в копилку. А мне он купил на следующий день жвачку. Одну. Со вкладышем. «За молчание», – сказал он. И засмеялся. Мне показалось, что это шутка.

Таз

Данил Корнеев из всех нас был самым бедным. Мать на двух работах, отец на вахте, в квартире всё старше нас. Зато у Данила была «четырка» – серебристая ВАЗ-2114, на которую он копил с двенадцати лет. Разгружал фуры, мыл машины, чинил соседям всё, что ломалось. Купил убитую, перебрал сам до последнего болта, занизил, поставил музыку. Таз – так в районе зовут любые «Жигули», и кличка прилипла к нему вместе с машиной.

Жил Данил по сути в гараже деда. Он мог разобрать и собрать что угодно: мопед, телевизор, замок, чужую машину. «Плюс любой техники – в ее простоте», – говорил он. Если что-то сломалось, понятно, где сломалось.

Он был самым спокойным из нас. Не орал, не спорил, не суетился. Если все вокруг сходили с ума, Данил просто доставал ключ на десять и что-нибудь подкручивал. Деньги он считал до копейки – когда копишь на машину четыре года, по-другому не умеешь.

Почему Данил никогда не пил, я узнал, когда нам было по девять.

Его отец приехал с вахты в мае. Три месяца на севере, деньги, подарки, мать накрыла стол. На третий день он запил. Неделю. На седьмой день денег не осталось, и он продал Данила велосипед. Первый в жизни. «Аист», синий, с багажником, который Данилу подарил дед на день рождения. Продал соседу за пятьсот рублей и купил на них две бутылки.

Данил пришёл в гараж к деду, где сидел я, и ничего не сказал. Сел на ящик. Молчал. Потом сказал одну фразу: «Мать в ванной плачет. Воду включила, чтобы не слышно было. А я слышу».

Всё лето он собирал велосипед. Из мусора, со свалки за гаражами, из рам и колес, которые выбрасывали соседи. Дед дал ему ключи и показал, как перебирать втулку. К сентябрю у Данила был велосипед. Страшный, разноцветный, с разными колёсами. Но свой. Он на нём ездил до двенадцати лет.

В тот день в гараже, когда велосипед впервые поехал, Данил сказал мне, вытирая руки тряпкой:

– Я никогда не буду пить. Никогда, понял? Даже пиво.

Мне было девять, и я засмеялся. А он нет. Он сказал это так, как подписывают договор. И десять лет держал слово. Пока не стало незачем.

Мы

Пятеро пацанов из разных миров: сын банкира, сын главврача, сын предпринимателей, сын учительницы и Данил, у которого из всего богатства была его «четырка». Нас объединял район, и этого хватало.

До семнадцати всё было как у всех. Гуляли, дрались, пили коктейли из железных банок. С попрошайками у вокзала у нас была своя война. Не с бабушками, которые тихо сидят с шапкой, а с теми, кто хватает за рукав, суёт «французские духи» или рассказывает про беременную жену и забытый кошелек. Просили по-хорошему отстать. Если не понимали, Кот доводил человека словами так, что тот уходил чуть не плача. А если и это не помогало, работал Седой: один бросок, и человек лежал на асфальте, не понимая, как туда попал. Обычно после этого из-за угла выбегали «коллеги», и драться приходилось всем. Кроме Хирка, который держал куртки.

Тогда мне казалось, что нас никто не видит. Я не знал, что с лавки у соседнего дома за нами давно смотрят. И что когда-нибудь этот человек станет нашим учителем.

Но это потом. Нас было пятеро, мы всегда были вместе. Пока кое-что не случилось.

Глава 2. Moulin Rouge

Гараж Данила мы переделывали целое лето. Вынесли три тонны дедовского хлама, положили плитку, протянули свет. Данил сварил лестницу на второй этаж, которого раньше не было. Кот притащил из дома старый отцовский диван из темной кожи: главврачу купили новый. Хирк подключил интернет и колонки так, что бас чувствовался даже в соседних боксах. Седой таскал то, что тяжело. Я платил.

Так у нас появилось место. Не лавочка у подъезда и не задний двор школы, а своё.

Это лето я потом вспоминал чаще всего. Не вписки и не деньги, а именно его. Нам было по шестнадцать-семнадцать, никто из нас ещё ничего не сделал, и каждый думал, что у него всё впереди. Потом я понял, что именно тогда всё и началось. Не с магазина и не с дисков. С мелочей, которые тогда никто не заметил.

Четырка

В июле Данил купил машину.

Он копил на неё с двенадцати лет, и мы все знали про этот конверт. Белый, почтовый, с цифрами на обороте, зачеркнутыми и переписанными сто раз. Разгрузка фур у рынка – восемьсот за ночь. Мойка на трассе – тридцать процентов с машины. Соседке починить стиралку – пирог и двести рублей. Он никогда не брал у нас в долг и никогда не скидывался на бухло. Приходил со своим чаем в термосе.

Машину он нашёл на «Авито» в соседней области: серебристая ВАЗ-2114, двенадцать лет, владелец дед, стоит без движения три года. За ней мы поехали все вместе на электричке, пять часов в одну сторону. Кот ныл всю дорогу, что мог бы оплатить всем такси. Данил молчал и держал руку на кармане с конвертом.

Дед вышел к нам в майке и с палкой. Машина стояла в лопухах по крышу, со спущенными колёсами и гнездом ос под дворником. Кот сказал, что это металлолом. Дед посмотрел на Кота так, что тот до вечера больше ничего не говорил.

Данил час лазил вокруг машины. Смотрел пороги, нюхал масло, прокручивал колёса руками. Потом сел на корточки перед дедом и начал торговаться. Не как торгуются на рынке, а как докладывают у доски: сайлентблоки – столько, резина – столько, граната слева скорее всего столько. Дед слушал-слушал, а потом спросил:

– Сам на неё заработал?

– Сам.

– Сколько лет собирал?

– Четыре.

Дед помолчал, потом скинул десять тысяч. И еще отдал в багажник коробку с инструментами: «Мне уже ни к чему, а тебе пригодится».

Домой мы ехали на буксире за каким-то местным мужиком на «Ниве», которого Данил уговорил за тысячу и термос чая. Восемьдесят километров пятеро пацанов сидели в мертвой машине с открытыми окнами и орали песни, потому что магнитолы не было. Данил рулил. Все восемьдесят километров он рулил машиной, которая не ехала, и улыбался так, как я до этого не видел никогда.

Через месяц «четырка» поехала. Через два – она была самой красивой машиной на районе. На самом деле нет, конечно. Но так считал Данил, и никто из нас не спорил.

Я тогда первый раз подумал про деньги по-настоящему. У меня на карте в тот день было больше, чем Данил собирал четыре года. И я бы отдал их все, чтобы хоть раз так улыбнуться за рулём чего-то своего.

Ковёр

В августе у Седого был турнир по самбо, отбор на округ. Мы пришли все четверо, Кот даже нарисовал плакат «СЕДОЙ =СМЕРТЬ», и тренер вежливо попросил его убрать.

Спортзал пах потом и резиной. На трибунах сидели чужие родители с бутербродами. Родителей Седого не было: в субботу они стояли в своих магазинах, как и во все остальные дни.

Первые две схватки он выиграл за минуту, красиво, бросками. В финале ему достался парень постарше, злой и неаккуратный, из тех, кто дерётся так, будто на улице. На третьей минуте Седой поймал его на болевой на руку. Трибуны заорали. Парень не стучал. Лицо у него стало белым, глаза лезли из орбит, а он всё равно не стучал.

И Седой отпустил.

Не рефери разнял, не тренер крикнул. Он сам разжал руки. Парень вывернулся, налег сверху и дожал на очках. Седой проиграл. Второе место, округ в этом году мимо.

После награждения тренер орал на него в раздевалке так, что было слышно в коридоре. Седой вышел к нам с медалью в кармане и сказал: «Пошли по шаурме».

Уже вечером, на крыше гаража, я спросил, почему он отпустил.

– У него локоть уже хрустел, – сказал Седой. – Ещё секунда, и он бы руку полгода не разгибал. А он на стройке работает, я слышал. Двое детей.

– И что? Это спорт. Он сам не стучал.

Седой долго смотрел на огни пятиэтажек.

– Сестра мне как-то рассказывала. У них в колонии половина сидит за то, что кто-то вовремя не отпустил. Один удар лишний. Одна секунда. И всё.

Тогда мы его не поняли. Кот назвал его тряпкой, Седой засмеялся и не обиделся. А медаль за второе место он повесил у нас в гараже, на гвоздь над верстаком. Она висела там до самого конца.

Курс

Хирк в то лето стал инвестором.

На день рождения бабушка подарила ему двадцать тысяч «на ноутбук к институту». Ноутбук у него уже был. Он положил всё в крипту, в какую-то монетку с собакой на логотипе, про которую прочитал в Телеграмме. Две недели он ходил с лицом человека, который знает какую-то тайну вселенной. Показывал нам графики: плюс сорок процентов, плюс семьдесят. Объяснял, что такое блокчейн, так, что даже Данил понял.

А потом он перестал показывать графики.

Я спросил, как там собака. Хирк сказал, что всё отлично, просто он «зафиксировал прибыль» и теперь ждёт новой точки входа. Сказал так гладко и так уверенно, что я поверил.

Правду я узнал случайно, через месяц. У него дома был включен ноутбук, и на экране висела биржа. Баланс: три тысячи двести рублей. Из двадцати. Хирк захлопнул крышку и начал рассказывать про другой счёт, на котором лежит всё остальное. Долго, подробно, с терминами. Я слушал и кивал.

Никакого другого счёта не было. Я это понимал, и он понимал, что я понимаю. Но мы оба сделали вид. Вот так Хирк и врал всю жизнь: не от жадности и не со зла. Просто потому, что отличник не может ошибаться. А если ошибся, значит, нужно сделать так, чтобы этого никто не узнал.

Бабушке он сказал, что купил на её деньги курс по программированию. Она рассказывала об этом всем соседкам.

Свадьба

В конце августа выходила замуж сестра Кота, Алёна. За хирурга из отцовской больницы, тихого и вежливого, как грелка. Свадьбу делали в загородном клубе с белыми шатрами, струнным квартетом и ведущим из телевизора. Нас Кот провёл как «друзей со стороны брата невесты», и мать его, стоматолог, всех перед входом оглядела так, будто собиралась лечить каждому зубы.

Кот был в белом костюме, как жених. Это заметили все, кроме жениха. К седьмому тосту Кот танцевал с подружкой невесты. К десятому – с другой. К торту он взял микрофон у ведущего.

Я думал, сейчас будет позор. А он сказал лучший тост за весь вечер. Про то, как Алёна в детстве стригла его спящего и как потом всю ночь сидела с ним в травмпункте, когда он сломал ногу на мосту, потому что родители были на конференции. Люди плакали. Невеста плакала. Даже его мать промокнула глаза салфеткой.

А через час отец Кота, главврач, нашел сына в беседке за шатром. С той самой подругой, у которой на пальце было обручальное кольцо. Отец не кричал. Он просто взял Кота под локоть, отвел к нам и сказал: «Ребята, вызовите ему такси. Я оплачу».

В такси Кот смеялся.

– Вот ты скажи, Влад. Какая разница? Все всё равно делают что хотят. Просто одни прячут, а я нет. У неё муж в том же шатре сидел. И что? Завтра она ему будет завтрак готовить. Все так живут, брат. Все.

Я ничего не ответил. Тогда мне казалось, что он говорит про себя. Оказалось, про меня.

В сентябре мы устроили там первую вписку. Хотели как в «Великом Гэтсби», а получилось как в «Проекте X». Нас не взяли: когда менты поднялись наверх, все пятеро сидели с учебниками. Это была идея Хирка, и она сработала. Конечно, не обошлось без протоколов и административных штрафов, но это другое.

Потом такие ночи стали правилом. Мы хотели, чтобы они забывались так, чтобы потом запомниться. И они запоминались. Про гараж на Строителей знали в каждой школе города.

Но чем громче были вечеринки, тем сильнее меня крутило одно чувство. Всё это было куплено на деньги моих родителей. Виски – на отцовскую карту. Колонки – на материны «на курсы». Я был королём гаража на чужие деньги, и в любой момент папа мог снять с меня корону одним звонком в свой же банк.

Отец

А потом был октябрьский вечер в центре.

Мы с Котом зашли в «Белладжио» на набережной, самый дорогой ресторан города. Просто понтануться: взять два коктейля за мои и посидеть в креслах, как взрослые. Администратор посмотрел на нас с сомнением, но посадил у окна.

Из вип-зала вышел мой отец.

Рука у него лежала на талии девушки лет двадцати пяти. Светлые волосы, черное платье, смех. Я её знал. Она работала в его банке, в приёмной. На новогоднем корпоративе она подарила мне шоколадку и назвала «солнышком».

Отец увидел меня, когда был в трёх шагах. Рука соскользнула с талии на спину, потом исчезла совсем. Лицо не изменилось ни на секунду. Он подошёл к нашему столику, пожал Коту руку, спросил, как дела у его отца.

Потом достал из бумажника карту. Не мою – свою, чёрную, без лимита. Положил на стол рядом с моим бокалом.

– Ужин за мой счёт, сын. Карту оставь себе. Маме скажем, что это на восемнадцать досрочно.

Он сказал это тем же голосом, каким разговаривал по телефону с клиентами. Спокойно, вежливо, без намека на вопрос. Как договор подписывают. И ушёл. Девушка в черном уже ждала его в машине.

Кот присвистнул и сказал что-то вроде «ну ты видел, я же говорил». Я не слышал. Я смотрел на карту.

Мне никогда не было так противно и никогда не было так интересно. Мой отец, директор банка, человек, который никогда ничего не боялся, только что заплатил мне за молчание. Не спросил, как я. Не объяснил. Не попросил. Просто посчитал, сколько стоит его секрет, и оплатил.

Маме я ничего не сказал. Дома она кормила Томаша пюре и рассказывала по телефону подруге, как устала. Инне, кстати. Судье. Смешно, как всё связано.

С того дня я стал смотреть на взрослых по-другому. На мужиков с кольцами в кафе. На отцов одноклассников на родительских собраниях. На каждого я теперь смотрел и думал: что ты прячешь? И сколько ты за это заплатишь?

Кот был прав. Все делают что хотят. Просто одни прячут, а другие нет. И те, кто прячет, готовы платить.

Идея пришла в одну из таких ночей. Кот привёл двух девчонок из танцевальной студии, они для смеха стали танцевать на столе, и полгаража перестало разговаривать. Даже парни на десять лет старше нас, которые зашли с улицы на музыку. Один из них сунул девчонке купюру, и он был в обручальном кольце.

Я смотрел на это кольцо и видел чёрную карту на столе в «Белладжио». И думал: сколько он заплатил бы, чтобы жена никогда об этом не узнала?

– Пацаны, – сказал я под утро, когда все разошлись и нас осталось пятеро. – У меня есть тема. «Мулен Руж».

– Это что? – проснулся Седой.

– Фильм такой, – сказал Хирк. – И кабаре в Париже, открыто в тысяча восемьсот восемьдесят девятом…

– Спасибо, Хирк. Смотрите.

И я рассказал.

Снимаем квартиру, делаем из нее закрытый клуб. Красный свет, кожаные диваны, девочки на сцене. Вход по рекомендации, как для своих. И ещё одна комната, отдельная, куда можно уйти с девочкой за отдельные деньги.