Мельница

Но главным, что придумал Хирк, был «Сатин».

– Нас будут проверять, – сказал он на собрании в гараже. Он теперь всё время говорил «на собрании», будто мы были советом директоров. – Не «если», а «когда». Соседи. Участковый. Пожарные. Кто угодно. Значит, у нас должна быть кнопка. Нажал – и через полторы минуты здесь студия танца и вокала. Не бордель, не клуб, не вписка. Студия.

– Полторы минуты? – переспросил Кот. – Это нереально.

– Это реально. Если отрепетировать.

Он расписал всё на листе А4, по секундам.

Седой на двери нажимает кнопку. Кнопка – обычный звонок от беспроводного дверного, спрятанный под столешницей тумбочки у входа. В гардеробной загорается красная лампа. Хирк или тот, кто сидит у мониторов, переключает свет: красные лампы гаснут, загораются белые, яркие, как в спортзале. С колонок вместо хауса идёт заранее записанный трек: женский голос считает «раз, два, три, четыре», под метроном.

Девчонки уходят за ширму. Платья, каблуки, чулки – в пакет, пакет в шкаф, шкаф на замок. Лосины, топы, кроссовки – на себя. Через сорок секунд они на сцене, у шеста, и Карина говорит им: «Спину держим, ноги тянем».

Бутылки с бара – в ящик под стойкой, ящик на замок. На стойке остаются бутылки воды, протеиновые батончики и стопка буклетов «Мельница. Первое занятие бесплатно».

Гости. Это было самое сложное. Гости садятся на диван, и у каждого в руках анкета: «Запись на пробное занятие». Мужчина за сорок пришёл записать жену на пол-дэнс. Ему показывают студию. Разве это преступление?

Дальняя комната: дверь закрывается, на двери табличка «Идёт запись. Не входить». Внутри Хирк или я, с наушниками и микрофоном. Кровать застелена серым покрывалом в тон поролону, на ней стоит ноутбук и лежат провода. Мы сидим на кровати, потому что больше негде. Звукорежиссёры. Бедные.

Камеры. Камеры никто не трогает. Дымовой датчик – это дымовой датчик. Бра – это бра. Часы – это часы.

Первый прогон занял четыре минуты двадцать секунд. Одна из девчонок застряла в чулке. Кот уронил бутылку виски, и она разбилась. Весь зал пропах спиртом, как больничный коридор.

– Вас бы всех уже посадили, – сказал Хирк, глядя на секундомер. – Еще раз.

Второй прогон – три минуты десять. Третий – две пятьдесят. Мы гоняли «Сатин» каждый вечер, перед открытием, как пожарную тревогу в школе. Карина сначала смотрела на это с усмешкой, а потом сама начала засекать время. На девятый день вышло минута сорок. На двенадцатый – минута двадцать восемь.

– Почему «Сатин»? – спросил Седой.

– Это героиня из фильма, – сказал Хирк. – Из «Мулен Руж». Она танцовщица. Притворялась той, кем не была. Всю жизнь. И умерла от туберкулёза.

– Весёлый ты, Хирк, – сказал Кот.

Хирк пожал плечами.

Ещё одну вещь он придумал, о которой я бы никогда не подумал. Бар.

– Мы не можем продавать алкоголь, – сказал он. – Это четырнадцать-семнадцать-один КоАП, незаконная продажа без лицензии. Сто тысяч штрафа. Для ИП – больше. Если кто-то купит у нас стакан виски, а потом стукнет, нас закроют за один стакан. Не за проституцию, не за шантаж. За стакан.

– И что делать? Без бара не будет клуба.

– Бар бесплатный. Мы продаём не виски. Мы продаём «клубный взнос». Пять тысяч за вечер. В него входит угощение. Угощать законом не запрещено. Я проверил.

Мы посмотрели на него с уважением. Хирк покраснел и полез протирать очки.

Над дверью я повесил маленькую красную мельницу из сувенирной лавки на вокзале. Пластиковую, с крыльями, которые крутились, если подуть. Китайская безделушка за триста рублей. Кроме нас пятерых, её никто не понимал. Карина решила, что это логотип студии. «Мельница», всё сходится. Девчонки думали, что это для красоты.

А для меня это был флаг. Первая вещь в жизни, которую я построил не на отцовские деньги. Неважно, на чьи.

Вечером перед открытием я стоял в пустом зале, при красном свете, и смотрел на шест, на стойку, на мельницу над дверью. Было тихо, только в трубах шумела вода. Я вдруг подумал, что через месяц у меня ЕГЭ. Что мать до сих пор думает, будто я хожу на подготовительные курсы в универ. Что отец перевел мне на карту двадцать тысяч «на репетитора по математике», и я их положил в коробку «MR», к остальным.

И мне не было стыдно. Вот это я помню точно. Мне не было стыдно ни капли. Мне было хорошо.

Первый

Открылись мы в пятницу, в последнюю неделю мая.

Я представлял себе это открытие сто раз. Очередь у двери, Седой называет кодовое слово, гости в пиджаках, девчонки на сцене, Кот за баром, музыка, дым, красный свет. Как в фильме.

Пришли четыре человека.

Двое – знакомые Кота из зала, качки лет тридцати, которые всю ночь пили бесплатный виски и спорили о протеине. Третий – их друг, которого они притащили «посмотреть». Он смотрел на всё со страхом и ушёл через сорок минут, сославшись на жену. Четвертый – пьяный мужик, который перепутал подъезд и искал стоматологию.

Девчонки танцевали для пустого зала. Даша и Лена, двадцать и двадцать два, обе из старой танцевальной студии Кота. Обе мечтали уехать в Москву, и обеим для этого не хватало денег. Даша танцевала хорошо, по-настоящему, с растяжкой и той легкостью, которая бывает у тех, кто занимался с пяти лет. Лена танцевала хуже, но улыбалась так, что это не имело значения. Карина сидела у бара, курила в ладонь и смотрела на всё это, не говоря ни слова.

В три ночи качки ушли. Девчонки сели на диван и сняли туфли. Кот сказал, что это нормально, что первые вечера всегда такие, что слух пойдет и через месяц будет очередь. Я кивнул.

Потом Данил достал телефон.

– Аренда – сорок пять в месяц. Шест, свет, мебель, поролон, камеры, сервер – сто восемьдесят, уже потрачено. Карине – двадцать пять процентов. Девочкам – по три тысячи за выход, плюс что гости дадут. Бар – сегодня ушло на одиннадцать тысяч, это две бутылки виски и коньяк. Взносов собрали – пятнадцать. Минус шесть девчонкам, минус одиннадцать бар. Итого минус две тысячи за вечер. Не считая аренды.

Он сказал это спокойно, как говорят прогноз погоды.

– Это первый вечер, – сказал я.

– Я понимаю. Я просто считаю.

Он считал каждый вечер. И каждый вечер выходило в минус.

Первые две недели мы сидели почти пустые. Три человека, пять, однажды восемь, и я подумал, что вот оно. Но восемь оказались компанией с чьего-то дня рождения. Они напились, потанцевали, сфотографировались у шеста и ушли, не заплатив взносы, потому что «их пригласил Вова». Кот развел руками. Он действительно их пригласил.

– Нам нужен не трафик, – сказал Хирк на собрании в гараже. – Нам нужен один. Правильный. Один человек, у которого есть что терять. Остальное – декорации.

Правильного нашёл Кот. Конечно, Кот.

Он занимался на соседней скамье в зале по вторникам и пятницам. Страховой инспектор, Олег, сорок лет, обручальное кольцо и фото дочки на заставке телефона: девочка лет восьми, с бантами, на фоне моря. Между подходами он жаловался. На жену, которая после родов «перестала быть женщиной». На тёщу, которая живёт с ними третий год и «никуда не собирается». На ипотеку, которую платить еще семнадцать лет. На дочь, которая требует новый айфон, как у всех в классе.

Кот неделю был с ним на «ты». Угощал протеиновыми батончиками. Слушал. Кот умел слушать, когда ему было нужно. Это было его настоящее умение, лучше любого тоста на свадьбе.

В пятницу после тренировки он сказал: «Есть одно место. Только для своих. Студия танцев, но не совсем студия. Скажешь на двери: от Вовы».

Олег пришёл в одиннадцать вечера. Я сидел в гардеробной, за занавеской, перед тремя мониторами, и видел, как он поднимается по лестнице, как останавливается перед дверью, как поднимает руку, чтобы постучать, и опускает. Как оборачивается, будто собирается уйти. Как всё-таки стучит.

Седой открыл.

– Добрый вечер.

– Я… от Вовы.

– Проходите.

Он вошёл неуверенно, оглядываясь, как в музее, где боишься что-нибудь задеть. Отдал Седому куртку и сразу пожалел, будто без куртки стал голым. Сел на край кожаного дивана, как садятся в кабинете у врача. Кот налил ему виски. Олег выпил залпом, закашлялся, попросил ещё.

Карина подошла к нему сама. Это было её решение, не моё. Она потом сказала: «С первым нельзя ошибиться. Девочки молодые, они его спугнут. Ему нужна не девочка. Ему нужна женщина, которая его выслушает».

Она его выслушала. Минут сорок. Я видел на мониторе, как он говорит, говорит, говорит, а она кивает и подливает ему виски. Как он показывает ей что-то на телефоне. Наверное, фото дочки. Как Карина гладит его по руке. Как он впервые за вечер смеется, громко, запрокинув голову, будто сбросил с себя мешок цемента.

Через час он ушел с ней в дальнюю комнату.

Я выключил звук. Смотреть я не стал. Встал, вышел из гардеробной на кухню и выпил стакан воды. Кот сидел там на подоконнике и курил в форточку.

– Ну что? – спросил он.

– Пошли.

– Красавчик Олежа. – Кот выпустил дым. – Я ж говорил. У каждого есть кнопка.

Олег ушёл в половине первого. Счастливый, чуть пьяный, напевая что-то себе под нос. На пороге он сунул Седому пятьсот рублей «на чай». Седой взял. Потом весь вечер держал эту купюру в руке и не знал, куда её деть. В конце концов положил в банку с чаевыми для девчонок.

Хирк смонтировал запись за ночь. Он сидел в гараже до шести утра, с наушниками, и резал видео, как монтажер на телевидении. Лицо Олега крупно. Кольцо на пальце. Карина, без лица, со спины. Дверь в дальнюю комнату. Таймкод. Потом – кусок, который Хирк назвал «финальным кадром». Олег сидит на краю кровати и говорит в пустоту: «Жена меня убьет».

– Зачем это? – спросил я.

– Это самое важное, – сказал Хирк. – Он сам себе всё объяснил. Нам ничего не надо писать.

Флешку мы купили в переходе за наличные. Конверт – на почте, обычный, белый, без марки. Записку Хирк напечатал на принтере в городской библиотеке, куда ходил готовиться к олимпиаде по информатике. Шрифт Times New Roman, двенадцатый кегль. «Десять тысяч до пятницы. Абонентский ящик 214, главпочтамт. Жена не увидит. Не будет денег – увидит».

Самым сложным оказался ящик.

Абонентский ящик на почте открывают по паспорту. Свой паспорт я дать не мог, Кот тоже, и никто из нас не мог. Хирк предлагал взять в аренду ячейку в постамате, но там нужен телефон, а телефоны отслеживаются. Данил предлагал вообще брать деньги лично, через закладку. Седой сказал, что это как в кино про наркоманов.